Десять портретов Льва Толстого: от фото с войны до фрески в храме

В созна­нии многих Лев Нико­ла­е­вич Толстой — писа­тель и автор вели­чай­шего эпоса «Война и мир». Другие помнят его как мысли­теля, пропо­вед­ника нена­си­лия, веге­та­ри­анца и «предан­ного анафеме» борца с клери­ка­лиз­мом. Эти и другие мнения совер­шенно спра­вед­ливы: за 82 года жизни писа­тель успел проявить себя во многих сферах. Его гени­аль­ность была очевидна уже совре­мен­ни­кам. Лично встре­титься с графом и напи­сать порт­рет стре­ми­лись многие имени­тые живо­писцы — Иван Крам­ской, Илья Репин, Нико­лай Ге. VATNIKSTAN отобрал 10 обра­зов Льва Толстого — привыч­ных и неожи­дан­ных, времён моло­до­сти и послед­них лет.


Лев Толстой — поручик. Фото С. Л. Левицкого. 15 февраля 1856 года.

Лев Толстой прибыл в Сева­сто­поль в конце 1854 года. Нахо­дясь в эпицен­тре воен­ных действий, он напи­шет два рассказа: «Сева­сто­поль в декабре месяце» и «Сева­сто­поль в мае месяце». Схожие по назва­нию по посылу рассказы проти­во­по­ложны. Первый проник­нут патри­о­тиз­мом и гордо­стью за русскую армию. Во втором Лев Нико­ла­е­вич под впечат­ле­нием пере­до­вой и осады города укажет на бессмыс­лен­ность и бесче­ло­веч­ность войны. Рассказы позво­лят ему войти в петер­бург­ский лите­ра­тур­ный кружок журнала «Совре­мен­ник».

На фото Льву Нико­ла­е­вичу 27 лет. Его запе­чат­лел придвор­ный фото­граф Сергей Левиц­кий. Через несколько лет он уехал в Париж и стал «Фото­гра­фом Импе­ра­тора Напо­леона III».


Портрет Л. Н. Толстого. И. Н. Крамской. 1873 год.

Первый прижиз­нен­ный и один из лучших порт­ре­тов Толстого. В начале 1870-х годов он уже был признан­ным писа­те­лем, но пере­жи­вал внут­рен­ний кризис. Весной 1873 года он начнёт роман «Анна Каре­нина». Произ­ве­де­ние дава­лось ему с трудом, но отвле­кало от жизнен­ных проблем:

«Моя Анна надо­ела мне, как горь­кая редька… но не гово­рите мне про неё дурного или, если хотите, то с ménagement (с осто­рож­но­стью.), она всё-таки усынов­лена».

Иван Крам­ской отно­сился к Толстому с уваже­нием, увле­кался его твор­че­ством и очень хотел напи­сать порт­рет. Писа­тель сначала не согла­шался. На уговоры ушло несколько меся­цев. Живо­писцу пришлось пере­ехать в Козловку-Засеку, непо­да­лёку от Ясной Поляны и нахо­дить убеди­тель­ные аргу­менты:

« — Я слиш­ком уважаю причины, по кото­рым вы отка­зы­ва­ете в сеан­сах, но ведь порт­рет ваш должен быть и будет в гале­рее.
— Как так?
— Очень просто… Лет через трид­цать, сорок, пять­де­сят он будет напи­сан, и тогда оста­нется только пожа­леть, что порт­рет не был сделан свое­вре­менно…».

Чтобы скон­цен­три­ро­вать внима­ние зрите­лей, Крам­ской выби­рает простую компо­зи­цию и сдер­жан­ную цвето­вую гамму, кото­рые не отвле­кают от спокой­ного, погру­жен­ного в себя Льва Нико­ла­е­вича.

Сеансы живо­писи сопро­вож­да­лись ожив­лён­ными бесе­дами об искус­стве и жизни. Крам­ской напи­сал одно­вре­менно два порт­рета: один для самого Льва Нико­ла­е­вича, другой на заказ для Третья­кова.


Портрет Л. Н. Толстого. Н. Н. Ге. 1884 год.

Начало 1880-х годов — время макси­маль­ного успеха и призна­ния для Льва Нико­ла­е­вича. Начи­на­ется период духов­ных поис­ков и созда­ния фило­соф­ских трак­та­тов — «Испо­ведь», «Так что же нам делать?», «О голоде», «Что такое искус­ство?», «В чем моя вера?», «Царство Божие внутри вас…».

В 1882 году Лев Нико­ла­е­вич напи­сал заметку о пере­писи насе­ле­ния, где рассуж­дал о следу­ю­щем. Две тысячи пере­пис­чи­ков прой­дут по самым отда­лён­ным угол­кам города, вклю­чая трущобы и ночлеж­ные дома. Навер­няка им встре­тится множе­ство людей «без хлеба, одёжи и приюта». Но неужели же вся задача социо­ло­гии — лишь зафик­си­ро­вать, что в Москве в 1882-м году было столько-то нищих, прости­ту­ток, беспри­зор­ни­ков? Толстой пред­ла­гал меры действенно помощи конкрет­ные вещи: помочь день­гами и личным участием.

Заметку прочи­тал живо­пи­сец Нико­лай Ге и описал своё состо­я­ние как «меня всего зажгло». Он поехал знако­миться с Толстым. Сначала он напи­шет порт­рет его жены, а затем и самого писа­теля:

«… я ездил в Москву, где и прожил три недели, я ездил, чтобы видеть моего хоро­шего Льва Нико­ла­е­вича Толстого и чтоб напи­сать его порт­рет, что я заду­мал давно, но не мог испол­нить. Раду­юсь, что испол­нил нако­нец. В этом порт­рете я пере­да­вал всё, что есть самого драго­цен­ного в этом удиви­тель­ном чело­веке».

Этот порт­рет счита­ется досто­вер­ным и точным. Совре­мен­ники, ранее не видев­шие писа­теля, после визита в Ясную Поляну, пере­да­вали свои впечат­ле­ния о том, как выгля­дит Толстой вживую, словами:

«Точно такой, как на порт­рете госпо­дина Ге!».


«Лев Толстой в аду». Фрагмент фрески из храма иконы Божией Матери «Знамение». Курская область, 1883 год.

В конце 1870-х годов он пере­жи­вал очеред­ной внут­рен­ний кризис. В духов­ных поис­ках он сначала обра­тился к право­слав­ной вере: посе­щал Оптиму пустынь, много постился, прича­щался, испо­ве­дался и молился. Но это не прино­сило жела­е­мого просвет­ле­ния и избав­ле­ния. Напро­тив, в днев­ни­ках он описы­вал ощуще­ние фальши и сомне­ния в догма­тах право­сла­вия. В 1880 году он отка­жется от молитв и начнет выра­ба­ты­вать собствен­ное духов­ное учение:

«Не в молеб­нах, обед­нях, свечах, иконах учение Христа, а в том, чтобы люди любили друг друга, не платили злом за зло, не судили, не убивали друг друга».

Лев Нико­ла­е­вич отвер­гает христи­ан­ские догматы о Троице, непо­гре­ши­мый авто­ри­тет Вселен­ских собо­ров, таин­ства и обеща­ние адских мук для греш­ни­ков. Писа­тель активно распро­стра­нял брошюры со своим учением, что, разу­ме­ется, вызвало недо­воль­ство церкви и ее актив­ных привер­жен­цев. Его активно осуж­дали, и одно из прояв­ле­ний этого осуж­де­ния — фреска, где писа­тель оказы­ва­ется в несу­ще­ству­ю­щем по его мнению аду.

В даль­ней­шем отно­ше­ния Толстого с церко­вью будут только ослож­няться. В конце 1880-х годов Синод попро­сит Алек­сандра III отлу­чить писа­теля от церкви, но импе­ра­тор отка­жется с форму­ли­ров­кой, что: «…не желает прибав­лять к славе Толстого муче­ни­че­ского венца».


«Пахарь Л. Н. Толстой на пашне». И. Е. Репин. 1887 год.

Илья Репин прожил у Толстого восемь дней и напи­сал два порт­рета:

«В один жаркий авгу­стов­ский день, в самую припёку, после завтрака Лев Нико­ла­е­вич соби­рался вспа­хать поле вдовы… Шесть часов, без отдыха, он бороз­дил сохой чёрную землю, то подни­ма­ясь в гору, то спус­ка­ясь по отло­гой мест­но­сти к оврагу. У меня в руках был альбом­чик, и я, не теряя времени, станов­люсь перед сере­ди­ной линии его проезда и ловлю чертами момент прохож­де­ния мимо меня всего кортежа. Это продол­жа­ется менее минуты, и, чтобы удво­ить время, я делаю пере­ход по пахоте на проти­во­по­лож­ную точку, шагах в двадцати рассто­я­ния, и станов­люсь там опять в ожида­нии группы. Я прове­ряю только контуры и отно­ше­ния вели­чины фигур; тени после, с одной точки, в один момент.
<… > Нако­нец я попро­сил позво­ле­ния попро­бо­вать попа­хать. Едва-едва прошёл линию под гору, — ужасно накри­вил, а когда пришлось подни­маться на взло­бок, не мог сделать десяти шагов. Страшно трудно! Пальцы, с непри­вычки держать эти толстые оглобли, одере­ве­нели и не могли долее выно­сить; плечи от посто­ян­ного подни­ма­ния сохи для урегу­ли­ро­ва­ния борозды страшно устали, и в локтях, закреп­лен­ных в одной точке сгиба, при посто­ян­ном усилии этого рычага дела­лась нестер­пи­мая боль. Мочи не было. „Вот оно, в поте лица“, — поду­мал я, утира­ясь.
— Это с непри­вычки, — сказал Лев Нико­ла­е­вич. — И я ведь не сразу привык; у вас ещё и завтра в руках и плечах скажется труд. Да, всё же физи­че­ский труд самый тяжё­лый, — добро­душно рассуж­дал он с улыб­кой.
И опять нача­лось беско­неч­ное тяжё­лое хожде­ние взад и вперёд по рыхлой паху­чей земле. Вот он, Микула Селя­ни­но­вич, непо­бе­ди­мый ника­кими храб­ре­цами в доспе­хах. Микула воору­жён только вот таким терпе­нием и привыч­кой к труду».


«Лев Николаевич Толстой босой». И. Е. Репин. 1901 год.

Совре­мен­ные поклон­ники Льва Нико­ла­е­вича знают о его привычке одеваться просто и ходить боси­ком. Но писа­тель выгля­дел так не всегда, а только в собствен­ном имении. Выходя «в свет», он всегда обувал сапоги. Репин же часто гостил у Толстого и знал все его домаш­ние привычки. Поэтому на одном из порт­ре­тов запе­чат­лел Льва Нико­ла­е­вича босым. Полу­чи­лось, что Репин раскрыл неболь­шую тайну писа­теля. Он отре­а­ги­ро­вал с иронией:

«Благо­дарю вас, Илья Ефимо­вич, что, разув меня, вы оста­вили на мне хотя бы панта­лоны».


«Великан и пигмеи. Лев Толстой и современные писатели». Карикатура неизвестного художника из коллекции Фёдора Фидлера.

Масштаб лично­сти Льва Толстого был очеви­ден совре­мен­ни­кам. На кари­ка­туре неиз­вест­ного автора громад­ная фигура писа­теля проти­во­по­став­лена 16 «пигмеям» —менее прослав­лен­ным и талант­ли­вым писа­те­лям конца XIX века. Порт­рет­ного сход­ства, впро­чем, не угады­ва­ется.


«Лев Толстой среди яснополянских детей». Открытка Е. М. Бём. 1909 год.

Писа­тель увле­кался педа­го­ги­кой всю жизнь. В 1859 году он открыл первую школу, где учил крестьян­ских детей. Подход к обуче­нию был инно­ва­ци­он­ным для его времени. В школе не было телес­ных нака­за­ний, самым страш­ным было полу­чить запрет посе­щать заня­тия. Заня­тия вёл не только Лев Нико­ла­е­вич, но и пригла­шён­ные учителя из семи­на­ри­стов и студен­тов.

Основ­ной идеей было свобод­ное воспи­та­ние: Толстой считал, что стрем­ле­ние к знаниям пробу­дится у детей только в такой обста­новке:

«Когда я вхожу в школу и вижу эту толпу оборван­ных, гряз­ных, худых детей с их свет­лыми глазами и так часто ангель­скими выра­же­ни­ями, на меня нахо­дит тревога, ужас, вроде того, кото­рый испы­ты­вал бы при виде тону­щих людей… И тонет тут самое доро­гое, именно то духов­ное, кото­рое так очевидно броса­ется в глаза в детях. Я хочу обра­зо­ва­ния для народа только для того, чтобы спасти тону­щих там Пушки­ных, Остро­град­ских, Ломо­но­со­вых. И они кишат в каждой школе».


Открытка с репродукцией картины Яна Стыки «Толстой за работой в саду, окружённый призраками тех бедствий, которые терзают его родину». 1909 год.

На картине поль­ского живо­писца Толстой изоб­ра­жён за рабо­той над статьёй «Не могу молчать» (1908 год) о смерт­ных приго­во­рах. Прочи­тав сооб­ще­ние в газете о пове­ше­нии двадцати крестьян, он был до глубины души потря­сён и продик­то­вал в фоно­граф:

«Нет, это невоз­можно! Нельзя так жить!.. Нельзя так жить!.. Нельзя и нельзя. Каждый день столько смерт­ных приго­во­ров, столько казней. Нынче 5, завтра 7, нынче 20 мужи­ков пове­шено, двадцать смер­тей… А в Думе продол­жа­ются разго­воры о Финлян­дии, о приезде коро­лей, и всем кажется, что это так и должно быть».

Среди призра­ков, терза­ю­щих Россию, угады­ва­ются пьян­ство, поли­цей­ский произ­вол, смерт­ные казни, стра­да­ния, нищета.

Ян Стыка был поклон­ни­ком учения Толстого, он отошёл от христи­ан­ства и увле­кался древ­не­гре­че­ской фило­со­фией. Бывал в гостях у писа­теля в Ясной Поляне. Они вели актив­ную пере­писку.


«Лев Толстой на турнике». В. В. Шульженко. Вторая половина XX века.

Совет­ский худож­ник Васи­лий Шуль­женко запе­чат­лел Толстого в ещё одной ипостаси — как спортс­мена. Заня­тия физкуль­ту­рой Лев Нико­ла­е­вич считал такой же важной, как умствен­ный труд. Время на физи­че­скую актив­ность он реко­мен­до­вал нахо­дить каждый день, хотя бы 15 минут. Сам он пред­по­чи­тал трени­ровки на свежем воздухе — «садо­вая гимна­стика» с коль­цами и турни­ком.

С лёгко­стью писа­тель выпол­нял упраж­не­ние, полу­чив­шее в семье назва­ние «Иван Михай­ло­вич»:

1. Повис­нуть на руках на пере­кла­дине.
2. Просу­нуть между ними ноги
3. Припод­няв­шись, сесть на пере­кла­дину.

Лев Нико­ла­е­вич любил упраж­не­ния с ганте­лями, не без гордо­сти вспо­ми­нал о том, как в моло­до­сти мог креститься двух­пу­до­выми гирями.


Читайте также наш мате­риал «Нечи­стая сила на полот­нах русских худож­ни­ков» 

Поделиться