«Первое Интервью» Эдуарда Лимонова

Сего­дняш­ний рассказ особен­ный. Это лёгкая зимняя нью-йорк­ская исто­рия не без юмора, имею­щая отно­ше­ние к Второй миро­вой и Холод­ной войнам, слегка приправ­лен­ная конспи­ро­ло­гией.

Winter in Central Park, 1934, Arnold Borisovich Lakhovsky (1887−1937).

Три глав­ных героя произ­ве­де­ния, вклю­чая автора — выда­ю­щи­еся эмигрант­ские проза­ики и журна­ли­сты из Нью-Йорка. Андрей Седых/Яков Цвибак (в рассказе Моисей Боро­да­тых) глав­ный редак­тор самой круп­ной и важной эмигрант­ской газеты Нью-Йорка «Новое русское слово» (1910–2010 гг.) отправ­ляет салагу-журна­ли­ста Эдичку Лимо­нова (автора и глав­ного героя рассказа) брать первое в его журна­лист­ской карьере интер­вью у чуда­ко­ва­того пере­беж­чика — совет­ского офицера Григо­рия Климова (в рассказе Юрий Тихо­нов).

Андрей Седых, 1970-е гг., Нью-Йорк. Фото­гра­фия Альфреда Туль­чин­ского.

Собе­сед­ник шоки­рует Эдичку неожи­дан­ными выво­дами, что, мол напри­мер Солже­ни­цын — это еврей, отца кото­рого «на самом деле» звали Исай Солже­ниц­кер, что чету амери­кан­ских ашке­на­зов Розен­бер­гов, пере­дав­ших атом­ные секреты СССР в 1940-е гг, амери­канцы казнили не как комму­ни­стов-преда­те­лей, а в целях припуг­нуть мест­ное еврей­ское насе­ле­ние, что техно­кра­ти­че­ский дух и подход к жизни амери­кан­цев Климову очень напо­ми­нают немцев 1930-х гг., и что сама Америка далеко не явля­ется свобод­ной стра­ной.


Лекция «Крас­ная Каббала» Григо­рия Климова, конец 1980-х гг.

Эдичка оста­ётся под впечат­ле­нием от героя интер­вью, однако отме­чает про себя, что Климов несмотря на чрез­вы­чайно инте­рес­ные взгляды не похо­дит на сума­сшед­шего, а выгля­дит как вполне нормаль­ный чело­век. Более того Климов, конечно, может пока­заться слегка безум­ным, но он был инсай­де­ром Холод­ной Войны, рабо­тав­шим на ЦРУ, кото­рое, правда, около двух лет прове­ряло его на вшивость, держа под землёй в бункере и подвер­гая ежеднев­ным допро­сам (подо­зре­вая в нём совет­ского шпиона). Потом, на стыке 1940-х и 1950-х гг., уже сам Климов прово­дил допросы других бегле­цов из Союза в инте­ре­сах ЦРУ для Манх­эт­тен­ского проекта, а 1960-х годах рабо­тал во Вьет­наме инже­не­ром, строя объекты для амери­кан­ской воен­ной машины.

Совет­ский офицер Геор­гий Климов, Берлин, 1946 год.

Мир, где проис­хо­дят собы­тия рассказа, — это русский Нью-Йорк 1975 года. Мир дожи­ва­ю­щей своё эмигра­ции I волны и уже немо­ло­дой эмигра­ции II волны, прак­ти­че­ски неиз­вест­ный массо­вому россий­скому чита­телю. Совет­ско-еврей­ский десант III волны ещё только-только выса­жи­ва­ется на Брайтоне(-Бич). Эмигрант­ская поле­мика ведётся между космо­по­ли­ти­че­ским «Новым Русским Словом» из Нью-Йорка, и «Русской Жизнью» из Сан-Фран­циско, газе­той, кото­рая с гордо­стью пишет на своём сайте, что боро­лась с русо­фо­бией на Западе с начала Холод­ной Войны. На «Голо­сах Свободы» продол­жают рабо­тать белые эмигранты или же те, кто служил на немцев в 1940-е гг., а не Серёжа Довла­тов или Генис с Вайлем. Господи, да даже Эдичку ещё не успела бросить его жена-краса­вица Елена, а леген­дар­ная панк-группа Ramones, с кото­рыми дружил Лимо­нов, собра­лись как группа только года назад.

В общем, пред­ла­гаю пристег­нуть ремни, и отпра­виться в путе­ше­ствие в эту ретро-эпоху!

St. Patrick’s Cathedral/Fifth Ave. and 50th St, New York City, 1970s.

«Первое Интер­вью»

Эдуард Вени­а­ми­но­вич Лимо­нов (1943−2020 гг.)
Нью-Йорк, 1975 год.

Когда я вылез нако­нец из сабвэя, стем­нело и пошёл снег. Пардон, я выбрал не тот глагол, снег не шёл, но ветер швырял его мне в физио­но­мию, залеп­ляя и ослеп­ляя. Если доба­вить к этому, что прошлой ночью шёл дождь и наутро каприз­ная нью-йорк­ская темпе­ра­тура, вдруг упав, замо­ро­зила выпав­шие осадки и превра­тила город в гигант­ский каток, то можно себе пред­ста­вить, в каких усло­виях я доби­рался от сабвэя до его дома… Я прие­хал на первое в моей жизни журна­лист­ское зада­ние. Моисей Боро­да­тых пору­чил мне взять интер­вью у Юрия Тихо­нова, знаме­ни­того когда-то пере­беж­чика, у одного из первых после­во­ен­ных преда­те­лей родины. Ещё Сталин приго­во­рил его к расстрелу.

Хвата­ясь за ограды и стол­бики почто­вых ящиков, я двигался в нужном направ­ле­нии. По теле­фону он объяс­нил, как мне добраться. — Всего ничего, — сказал он, — несколько блоков. Однако, когда я ему звонил, были ещё другие погод­ные усло­вия.

Мне его окра­ина не нрави­лась, хотя в редак­ции мне с уваже­нием сказали, что «Тихо­нов имеет дом в очень хоро­шем районе». Его очень хоро­ший район был так же мрачен и чёрно-бел, как и нехо­ро­шие районы, и судя по всему даже в мае в нём не цвели розы. Цемент, кирпич, металл… Снег стучал о моё, вдруг съежив­ше­еся, как шагре­не­вая кожа у Баль­зака, кожа­ное пальто. Мне сдела­лось тоск­ливо. Мне часто послед­нее время вдруг стано­ви­лось тоск­ливо. Тому были разные причины. Первый год в Нью-Йорке закан­чи­вался, однако похва­литься мне было нечем. Тесная квар­тирка на Лексинг­тон, тара­каны, посто­янно отсут­ству­ю­щая девушка-жена, пыта­ю­ща­яся стать моде­лью, что-то у нас с ней не лади­лось, работа… тут я вспом­нил похвалу старого мафи­ози Моисея Боро­да­тых и приобод­рился: «Вы будете очень хоро­шим журна­ли­стом, Лимо­нов, — сказал он мне как-то. — Вы уже хоро­ший журна­лист. Вам лишь не хватает опыта».

Queens, 1956 год. В этом районе Нью-Йорка обос­но­вался Григо­рий Климов.

Пода­ю­щий надежды журна­лист поднялся по ступе­ням к его двери. Это был его дом, весь, все три этажа. Фасад его дома ничем не отли­чался от фаса­дов других домов улицы. Все выпук­ло­сти и вогну­то­сти (архи­тек­тур­ные в прошлом укра­ше­ния) окра­шены были неко­гда в небесно-голу­бой, превра­тив­шийся к моменту моего прибы­тия в грязно-серый цвет. Я позво­нил.

Григо­рий Климов в своём каби­нете на авиа­базе США. Вьет­нам, июнь, 1967 год

Он оказался отлич­ным от фото­гра­фии, виден­ной мной. Там он, правда, был снят с общего плана, под крылом само­лета на базе во Вьет­наме. Он с другими воен­ными инже­не­рами строил эту родную амери­кан­скую базу. На том фото на нем была кепи с козырь­ком и армей­ская рубашка с рука­вами до локтя. Под кепи — худая физио­но­мия в очках… Круп­ным планом, в дверях, он оказался очень лысым типом с несколь­кими резкими морщи­нами у рта, мощной шеей и…

— Из «Русского Дела»? Журна­лист? — Он не дал мне времени доду­мать его порт­рет.

— Прохо­дите.

Посту­чав ногами о порог, дабы сбить снег, я прошёл за ним. В холле было непри­вет­ливо. И мне это не пока­за­лось. Плохое осве­ще­ние созда­вало жёлтую суме­реч­ность, и у него было холодно в доме, вот что!

— Идёмте на второй этаж, — отве­тил он на неза­дан­ный вопрос. — Там теплее, — И он ступил на лест­ницу, а я за ним. Ступени скри­пели.

— Что-то случи­лось с отоп­ле­нием в бейсменте, — счёл нужным объяс­нить он, — Ещё вчера я вызвал рабо­чих. Жду. В этой стране разу­чи­лись рабо­тать…

На площадке второго этажа он открыл круп­ную дверь и мы вошли в… очевидно, ливинг-рум, если судить по несколь­ким старым крес­лам и искус­ствен­ному камину, в кото­ром свети­лись жаркие спирали элек­тро­обо­гре­ва­теля. Подви­нув к элек­тро­обо­гре­ва­телю стул, он указал мне на него. «Сади­тесь». Сам он уселся в дере­вян­ное кресло с подуш­кой, привя­зан­ной к сиде­нью лямками. Где-то неда­леко явственно вскрик­нул младе­нец. Я достал блок­нот.

— Я вас слушаю, — Недо­воль­ной мгно­вен­ной грима­сой он отре­а­ги­ро­вал на вскрик младенца или на моё прибы­тие? И, не дав мне времени открыть рта: — Это ваша личная иници­а­тива или затея старого жулика?

— Иници­а­тива глав­ного редак­тора.

— Глав­ного редак­тора… — язви­тельно повто­рил он. — Лет десять они имени моего не упоми­нали, как умер, теперь вдруг… Чего он хочет?

— Мне пору­чили взять у вас интер­вью. Это всё, что я знаю. Вы готовы?

Он поскри­пел креслом. Вид у него был недо­воль­ный. Я же, напро­тив, был дово­лен своей реши­тель­но­стью. Ловко я пресёк его дема­го­гию. Я знал, что у него старые счёты с Моисеем. Но меня это не каса­лось. Я пришёл делать мой job. Я старался быть амери­кан­цем, потому я поду­мал о «джаб», а не о «работе».

— В среде русской эмигра­ции вас считают убеж­дён­ным анти­се­ми­том. Более того, теоре­ти­ком анти­се­ми­тизма. Я просмот­рел ваши статьи в ныне покой­ней газете «Русское Возрож­де­ние» и нашёл их фантас­ма­го­ри­че­скими. Даже Солже­ни­цына вы назвали замас­ки­ро­вав­шимся евреем и утвер­жда­ете, что насто­я­щая его фами­лия — Солже­ниц­кер. Сами вы счита­ете себя анти­се­ми­том?

— Я назы­ваю себя анти­си­о­ни­стом. Я высту­паю против евреев не как расы, но как преступ­ной орга­ни­за­ции.

В этот момент я доде­лал его порт­рет. У него оказа­лись очень густые и черные, может быть краше­ные, брови. В соче­та­нии с лысым розо­вым чере­пом брови выгля­дели как две мохна­тые пиявки, присо­сав­ши­еся над глазами. Когда он гово­рил, пиявки шеве­ли­лись.

— Ну уж Солже­ни­цын-то какой же еврей? Его, как и вас, случа­ется назы­вают анти­се­ми­том.

— Если вы внима­тельно читали мои статьи, вы должны помнить, что я пред­став­ляю дока­за­тель­ства. Его отца звали Исай, и он был канто­ни­стом. В ту эпоху было в обычае отда­вать еврей­ских сирот в канто­ни­сты. Еврей­ский сирота Исаак Солже­ниц­кер был окре­щен и стал в царской армии Исаем Солже­ни­цы­ным. Все просто.

— Но вы не можете этого дока­зать, Юрий Егоро­вич… Нужны подтвер­жда­ю­щие бумаги по край­ней мере.

— Если бы мы нахо­ди­лись в России, а не в Нью-Йорк Сити, я бы это дока­зал.

— Хорошо, пред­по­ло­жим, вы бы нашли свиде­тель­ство о рожде­нии, запись о рожде­нии Исаака Солже­ниц­кера… Однако что это меняет?

— Это многое меняет, моло­дой чело­век. Моя теория, что Солже­ни­цын — агент миро­вого сионизма и пресле­дует цель раско­лоть русский народ, пере­ссо­рить русских. И он этого добился.

— Юрий Егоро­вич! Я лично считаю Солже­ни­цына плохим писа­те­лем и путан­ным фанта­стом во взгля­дах на обще­ство, однако ваше утвер­жде­ние абсурдно. Да, Солже­ни­цын не думает о разру­ши­тель­ных послед­ствиях его деятель­но­сти, но служит он только своему огром­ному «Я». А еврей он, или русский, или чукча — какое это имеет значе­ние!

— А вы сами случайно не еврей? — Он улыб­нулся.

— Ваша дежур­ная шутка? С моей-то рожей? С моим носом?

— Шучу, да. Но рожа ничего не дока­зы­вает…

— ОК, — сказал я. — А вы сами случайно не еврей?

Он не выгля­дел чокну­тым. И статьи его, при всех ошелом­ля­ю­щих основ­ных поло­же­ниях (миро­вой заго­вор сиони­стов), однако, не были статьями сума­сшед­шего. В них была своя, может быть сюрре­аль­ная, но логика. «Вы у нас един­ствен­ный русский журна­лист в газете, вот и отправ­ляй­тесь, — смеялся Моисей Боро­да­тых, по-лягу­ша­чьи, скла­ды­вая рот. — Возь­мите интер­вью у анти­се­мита. Мне все ставят в вину, что един­ствен­ная ежеднев­ная русская газета за рубе­жом не публи­кует, видите ли, „фило­софа“ Тихо­нова. Раньше, к моему удоволь­ствию, суще­ство­вало „Русское возрож­де­ние“, где он мог публи­ко­вать свои паск­вили. Газе­тёнка закры­лась три года тому назад, и вот уже три года мне моро­чат голову подпис­чики. „Почему вы не печа­та­ете Тихо­нова? В демо­кра­ти­че­ской стране, како­вой явля­ются Соеди­нен­ные Штаты…“ — пере­драз­нил он кого-то. — Этот Тихо­нов при другой исто­ри­че­ской ситу­а­ции с насла­жде­нием отпра­вил бы меня в печь крема­то­рия… И вас, за то, что рабо­та­ете в моей газете…» Я решил сменить тему.

— Моло­дым офице­ром, в 1947 году, вы попро­сили поли­ти­че­ского убежища в амери­кан­ском секторе Берлина. Пред­по­ло­жим, вам пришлось бы прини­мать это реше­ние сего­дня. Сделали бы вы то же самое?

— О нет! — восклик­нул он и снял руки с подло­кот­ни­ков кресла. — С моим сего­дняш­ним опытом, я скорее запу­лил бы в них межкон­ти­нен­таль­ную балли­сти­че­скую ракету с ядер­ной боего­лов­кой.

— Вы серьёзно?

— Моло­дой чело­век, через полгода мне стук­нет шесть­де­сят. Мне терять нечего. Ты давно прие­хал?

— Года нет ещё. — Я поду­мал, что хорошо, что он пере­шёл на «ты». Я буду назы­вать его «вы», и между нами оста­нется дистан­ция.

— Ну вот слушай, что я тебе скажу. Я пришёл к ним моло­дым, талант­ли­вым парнем. Я свободно гово­рил на двух иностран­ных языках, немец­ком и англий­ском, что в те годы было ещё более редким фено­ме­ном в Совет­ской Армии, чем сейчас. В трид­цать лет я был уже майо­ром. Меня ожидало блестя­щее буду­щее. Я пришёл к ним и попро­сил поли­ти­че­ского убежища не потому, что искал лучшей жизни или money, но побуж­да­е­мый импуль­сами высшего порядка, идеа­ли­сти­че­скими. Тот майор Тихо­нов видел, что комму­низм — дикий зверь, и верил в то, что на Западе люди живут по другим, чело­ве­че­ским зако­нам. И я хотел помочь им в борьбе против комму­низма. Пришёл, рискуя своей шкурой. Ты слуша­ешь, следишь за моей мыслью?

— Да-да, — подтвер­дил я.

— И эти суки трёпа­ные, погань науч­ная из СиАйЭй, заса­дили меня в бункер и два с поло­ви­ной года!.. Поду­май внима­тельно… два с поло­ви­ной года допра­ши­вали ежедневно. Они, видите ли, полу­чили сведе­ния о том, что советы заслали к ним двой­ного агента, и они вычис­лили, что это должен быть я… Им каза­лось неправ­до­по­доб­ным, что офицер с такой воен­ной биогра­фией, с двумя иностран­ными языками, заоч­ник Акаде­мии, посту­пил вдруг так невы­годно, так нело­гично, с их точки зрения. Потому что они сами, каль­ку­ля­торы ёбаные, так бы нико­гда не посту­пили, они бы высчи­тали до цента, сколько дохода они смогут иметь… Два с поло­ви­ной года в одиноч­ной камере, в бункере! А! Иногда по нескольку допро­сов надень… Я поте­рял счёт времени…

Испа­но­языч­ная кари­ка­тура на ЦРУ, а конкретно босса управ­ле­ния с 1981 по 1987 года, Вильяма Кейси (1913−1987 гг.)

— Они вам делали, как это назы­ва­ется по-англий­ски, «дэбри­финг»? Они вас прове­ряли. Ведь и правда вы могли вполне оказаться двой­ным аген­том.

— Ёб твою мать, — выру­гался он. — И ты туда же… Два с поло­ви­ной года — это уже не проверка, но тюрем­ное заклю­че­ние!

— Да, ничего хоро­шего, — вынуж­ден был согла­ситься я. — Нас с женой, прежде чем разре­шить въезд в Штаты, прове­ряли четыре месяца, но, конечно, мы жили себе нормально в Риме, свободно. Иногда нас вызы­вали на собе­се­до­ва­ние. Денег, правда, дали ровно столько, чтобы не умереть с голоду.

— Срав­нил… хуй с паль­цем… Тебя когда-нибудь на детек­торе лжи прове­ряли?

— Нет.

— И то верно, — улыб­нулся он. — Ты ведь с жидов­ской волной выехал, а жиды у них сейчас счита­ются за своих, так что им зубы не разгля­ды­вают. Они, правда, эсэсовцы ёбаные, назав­тра могут и к жидам отно­ше­ние изме­нить. Послали ведь в 1951 году Розен­бер­гов на элек­три­че­ский стул.

— Но их же за выдачу секрета атом­ной бомбы, а не за…

— Наив­ный юноша. Скажи своим чита­те­лям, пусть они меня и держат в анти­се­ми­тах, но пусть запом­нят, идиоты, что им заве­щает Юрий Егоро­вич Тихо­нов. Первая запо­ведь: «Не дове­ряй амери­канцу и его улыбке!» Комис­сия по рассле­до­ва­нию анти­аме­ри­кан­ской деятель­но­сти была не только и не столько инстру­мен­том борьбы против левых, сколько должна была пристру­нить и напу­гать огром­ное коли­че­ство еврей­ских интел­лек­ту­а­лов, убежав­ших от Гитлера в Соеди­нен­ные Штаты. И потому она лихо погу­ляла больше всего по Голли­вуду, что именно там призем­ли­лось множе­ство евреев-изгнан­ни­ков. А процесс Розен­бер­гов, юноша, был пока­за­тель­ным процес­сом, чем-то вроде амери­кан­ского дела Дрей­фуса, но, как мы с тобой знаем, кончив­шийся куда более трагично. Секрет атом­ной бомбы в этой исто­рии — пред­лог. Русские свою бомбу неза­ви­симо делали, и уж если кто и сбежал к ним с секре­тами в этой обла­сти — это физик Понте­корво… Помнишь? А им надо было поса­дить Розен­бер­гов на элек­три­че­ский стул, чтоб все осталь­ные жиды сидели тихо. И они доби­лись своего. Левые жиды или свалили обратно в Европу, или пере­ко­ва­лись. Спасибо стулу. Понял? Теперь времена изме­ни­лись и в Америке — шести­мил­ли­он­ное силь­ное еврей­ское насе­ле­ние с актив­но­стью, экви­ва­лент­ной актив­но­сти ста милли­о­нов англо­сак­сон­ских отбро­сов. Но, юноша, запиши это… нет ника­кой уверен­но­сти в том, что завтра big boys не повер­нут вдруг руль страны в другом направ­ле­нии, лягут на другой курс и еврей­ской краси­вой жизни в Соеди­нён­ных Штатах придёт конец. Амери­канцы напо­ми­нают мне джёр­манс, и ты знаешь, почему? Своей слепой верой в теории, в «науч­ность», в то, что все явле­ния мира возможно стройно разло­жить на кате­го­рии, они думают, что мир, как мани в казино, молено акку­ратно разде­лить на кучки фишек. Отсюда все их ёбаные изоб­ре­те­ния: детек­тор лжи, употреб­ле­ние психо­ана­лиза в СиАйЭй… Ты знаешь, кстати, как меня харак­те­ри­зо­вали Сион­ские мудрецы из СиАйЭй? «Russian anarchist type. Emotionally unstable. Changing personality». Они пред­по­ла­гают, что чело­век должен остаться улыб­чи­вым деге­не­ра­том после двух с поло­ви­ной лет допро­сов и жизни в бункере, а?

Опять закри­чал где-то, не то в глубине дома, не то в сосед­нем доме, младе­нец. Тихо­нов оста­но­вился, и я восполь­зо­вался паузой, чтобы задать вопрос.

— Полу­ча­ется, что вы нена­ви­дите амери­кан­цев. Почему же вы стро­или для них воен­ные базы во Вьет­наме?

— И не только во Вьет­наме. И на Филип­пи­нах. Рекон­стру­и­ро­вал знаме­ни­тую базу в Субик-бэй, самую круп­ную в Тихом океане. Я воен­ный инже­нер, это моя профес­сия. Если я не стану стро­ить, всегда найдётся другой, кто станет. Потом, я не паци­фист. Я за то, чтобы она нако­нец произо­шла, эта война, чтоб нако­нец все идиоты заткнули пасти. Полсотни милли­о­нов трупов, как это дока­зал опыт, надолго успо­ка­и­вают чело­ве­че­ство…

— Ну, в ядер­ной драке, пожа­луй, будет с полмил­ли­арда?

— Уф! — он улыб­нулся. — Как раз столько дохлых детей спасла от после­ро­до­вой смерти совре­мен­ная меди­цина.

— Вы серьёзно? Из-за того, что вас два с поло­ви­ной года интен­сивно допра­ши­вали, вы хотите, чтоб была ядер­ная война?
Он встал.

— Сейчас ты мне начнёшь лить свой гума­ни­сти­че­ский bullshit, да? Поменьше говори и побольше запи­сы­вай. Ты ведь пришёл ко мне брать интер­вью, а не я к тебе…
Он прошёлся по комнате. Накло­нился над элек­тро­обо­гре­ва­те­лем и потёр руки. Армей­ские, цвета хаки брюки на его заднице лосни­лись. Обна­жён­ное накло­ном, появи­лось в щели меж брюками и пуло­ве­ром нижнее голу­бое белье. Он повер­нулся ко мне.

— Слушай, — сказал он. — Я на сто процен­тов уверен, что Моисей это интер­вью не напе­ча­тает. Но я тебе всё же отвечу. Тебе лично. Ты заду­мы­вался когда-нибудь, изучая исто­рию, почему в мире время от времени проис­хо­дят массо­вые вспышки войн и смер­тей? За ними обычно следует спокой­ный период. Моё объяс­не­ние таково. Когда к опре­де­лен­ному моменту чело­ве­че­ские массы накап­ли­вают опти­маль­ное коли­че­ство разру­ши­тель­ной энер­гии, проис­хо­дит взрыв. Сейчас мы прибли­жа­емся к подоб­ному крити­че­скому моменту. Что каса­ется твоего упрека, что будто бы я хочу, чтобы война отомстила чело­ве­че­ству за годы мозго­со­са­ния в бункере СиАйЭй, что ж, хорошо бы, чтоб отомстила. В том бункере, на койке, покры­той «Ю-Эс-Арми»-одеялом, я оста­вил все свои иллю­зии, я оста­вил в том бункере себя, по сути дела. Меня столько раз застав­ляли снова и снова, подряд и враз­бивку пере­ска­зы­вать биогра­фию, чуть ли не каждый день моей жизни пере­ска­зать и осве­тить, что одна­жды я понял: у меня нет больше биогра­фии, я лишился её. Она отде­ли­лась от меня. Ты пони­ма­ешь, о чем я говорю?

— Да. Вы поте­ряли в этом бункере своё identity.

— Точно. Ты быстро, однако, усвоил их терми­но­ло­гию… Я поте­рял моё айден­тити. И, поте­ряв его, я оказался от всех от них в стороне. Жиды, Россия, Америка… я ни к кому не принад­лежу. Я вишу в воздухе. Потому мне однохуй­ственно, что со всеми ими произой­дет. Но я вижу, что произой­дёт, ибо они нико­гда не пере­ста­нут шебур­шиться, как крысы в погребе. Если они голодны, они шебур­шатся в поис­ках еды, если сыты — ищут развле­че­ний и драки. Они неис­пра­вимы. До самого послед­него заху­да­лень­кого чело­вечка… А жиды — самые беспо­кой­ные, потому самые опас­ные. Беспо­кой­ство у них — норма, в то время как у других наций это всё же каче­ство. Поэтому они вносят беспо­ря­док в мир и мы живём под их беспо­кой­ством все. Даже наши дни мы отсчи­ты­ваем от рожде­ния их блуд­ного сына — Христа. Русская рево­лю­ция сделана по рецепту профес­сора Маркса. Соеди­нен­ные Штаты живут и глядят на мир глазами профес­сора Фройда. Вселен­ная устро­ена по рецепту профес­сора Эйнштейна. А!

— Адольф Гитлер инте­ре­со­вался теми же пробле­мами, что и вы, Юрий Егоро­вич. И пришёл к ради­каль­ному реше­нию: вначале изгнал беспо­кой­ную нацию с терри­то­рии Третьего рейха, а позд­нее пору­чил своим людям иско­ре­нить их физи­че­ски. Как видите, безре­зуль­та­тивно, скорее, они усили­лись. На мой взгляд, его способ реше­ния проблемы по самой сути своей был призна­нием супери­о­рити еврей­ского племени. Не умея побе­дить их умом и талан­том… пред­ставьте, что, вместо того чтобы честно сорев­но­ваться на гаре­вой дорожке, вы взяли да и пере­стре­ляли спортс­ме­нов-сопер­ни­ков в беге и объявили себя побе­ди­те­лем…

— Юноша, — он погля­дел на меня и пока­чал голе­вой, — белый чело­век — а ты и я, мы белые люди — не может сорев­но­ваться с азиат­ским коллек­ти­вом, один против множе­ства. Это как ты явился, блед­но­ли­цый, на азиат­ский базар. Они тебе всё равно прода­дут втри­до­рога твою тыкву или что ты там собрался купить, сколько ни ходи ты от одного лотка к другому. Еврей­ство — это орга­ни­за­ция, создан­ная с целью наебать осталь­ных. Это не белая евро­пей­ская партия, это даже не нация, связан­ная узами крови, ибо у них евреем счита­ется сын еврейки. Ты понял, как умно? Они всегда жили за грани­цей, среди чужих, потому приспо­со­би­лись абсор­би­ро­вать любые случай­но­сти жизни. Пьяный поль­ский пан изна­си­ло­вал краса­вицу Ребекку, и ребе­нок Ребекки будет еврей! Как мудро. Как даль­но­видно.

— Вы ими восхи­ща­е­тесь, — заме­тил я с удив­ле­нием.

— Да, восхи­ща­юсь мудрой орга­ни­за­цией их азиат­ского коллек­тива. Тем, что даже несча­стья они обора­чи­вают себе в пользу и прибыль. Но мне закрыт доступ к ним. И вот за это, за то, что я от рожде­ния обез­до­лен и не допу­щен в высшую касту, я их нена­вижу. Они прак­ти­куют расизм все тыся­че­ле­тия их исто­рии.

Григо­рий Климов за своим рабо­чим столом, начало 1980-х, Нью-Йорк.

В глубине дома вдруг грох­нули несколько дверей, откры­ва­ясь или закры­ва­ясь, взвизг­нул опять ребе­нок. По лест­нице проскри­пели шаги, и в дверь осто­рожно посту­чали.

— Да! — сказал он разгне­ванно.

Дверь отво­ри­лась, и вошла моло­дая женщина с ребён­ком ещё нехо­дя­чего возраста. Очевидно, годо­ва­лым.

— Мы замёрзли, — сказала она, — я изви­ня­юсь… Вовка плачет.

— Сядь где-нибудь, — Тихо­нов указал куда-то за мою спину. Женщина испу­ганно отошла в указан­ном направ­ле­нии.

— Моя жена Маша, — объяс­нил он нехотя, недо­воль­ный, вне всякого сомне­ния, появ­ле­нием этого куска личной жизни, кото­рую он, кажется, совсем не желал мне демон­стри­ро­вать. Я успел заме­тить опух­шесть физио­но­мии жены Маши (слезы? алко­голь?), кислую болез­нен­ность физио­но­мии ребенка, акцент на русских фразах Маши, почти безоши­бочно свиде­тель­ству­ю­щий о её принад­леж­но­сти ко второй или даже первой волне эмигра­ции. Роди­лась она, безусловно, уже в Америке. Лет двадцать пять назад.

— Слушайте, — сказал я, — я, конечно, пришёл вас проин­тер­вью­и­ро­вать, а не пере­убеж­дать вас, это не моё дело, но дались они вам, евреи, а? Их не так много в мире, почему вы не заин­те­ре­су­е­тесь, напри­мер, китай­цами? Ведь какая сила: милли­ард, одна четвёр­тая насе­ле­ния глобуса.

Первый раз за всю беседу он улыб­нулся:

— Желто­ли­цые смирно сидят на отве­дён­ной им Госпо­дом Богом терри­то­рии, а не бродят по миру, отни­мая у жите­лей различ­ных стран высо­ко­опла­чи­ва­е­мые приви­ле­гии.

— А вот и неправда… Китайцы очень экспан­си­о­нист­ская нация. Возь­мите Малай­зию, где китайцы почти захва­тили страну, или Индо­не­зию, где время от времени вспы­хи­вают китай­ские погромы… в Юго-Восточ­ной Азии китайцы выпол­няют именно роль евреев…

— Неболь­шое утеше­ние, — сказал он. Мы помол­чали.

— А чего вы ожидали в 1947 году, когда, спря­тав­шись в зале музея в Запад­ном Берлине, сбежали от вашей группы офице­ров? Чего ожидали от Запада? Как вы пред­став­ляли ваше прибы­тие? Цветы, привет­ствен­ные клики, вы стоите на трибуне ООН, осве­щён­ный прожек­то­рами, и учите толпу, состо­я­щую из деле­га­тов разных стран, уму-разуму? — Вопрос был не мой, я украл его у Моисея, я слышал, как босс грубо задал его свежему эмигранту-дисси­денту.

— Это ты, очевидно, пред­став­лял себе так своё прибы­тие на Запад, — сказал он зло.

— Если ты читал мои статьи, ты имеешь поня­тие о моих идеях. Я хотел полу­чить работу в Госде­пар­та­менте. В конце концов, я лучше инфор­ми­ро­ван о России, чем какой-нибудь Киссин­джер.

— Ну это же наивно, — сказал я. — В лучшем случае вы могли бы стать совет­ни­ком какой-нибудь отда­лён­ной кате­го­рии. Вы же не свой по рожде­нию, потому следо­вало ожидать, что вам не станут дове­рять. Нико­гда.

— Ким Филби прекрасно рабо­тает в высшем эшелоне КГБ.

— Но, сбежав за много лет до Филби, вы не имели его примера перед собой. Плюс Филби дока­зал свою неоспо­ри­мую лояль­ность годами шпион­ской работы в Англии, до побега.

— Слушай, — сказал он прими­ри­тельно, — мы с тобой не туда заехали. Мне трудно вспом­нить спустя трид­цать лет, какую судьбу на Западе я вооб­ра­жал себе, будучи моло­дым офице­ром. Но, поверь мне, я ожидал, что у меня появятся крылья, что я полечу. Но я не поле­тел, я упал. В подзе­ме­лье, в бункер…

Я запи­сал эту его фразу стара­тельно. Она пока­за­лась мне афори­сти­че­ским выра­же­нием всей его судьбы.

— Хотите что-нибудь выпить? — робко спро­сила вдруг женщина.

Он отве­тил за меня:

— Тащи, Маша, сливо­вицу.

Оста­вив ребёнка в кресле, она прошла к буфету и, позве­нев стек­лом, извлекла оттуда бока­стый штоф и стакан­чики. Напол­нила их. Он сам взял из рук жены стакан и пере­дал мне. Взял свой. «Будем!» Внизу звонили в дверь. Долго и грубо.

— Это аварийка. Открой, — сказал он жене. — Проведи их в бейсм­энт. Я сейчас спущусь.

Женщина ушла, колы­хая тяже­ло­ва­тыми, я заме­тил, бедрами.

— Пей! — сказал он. — Чего ждёшь? У тебя есть ещё вопросы?

— Нет. Завтра сяду за машинку. Если что возник­нет, можно я вам позвоню?

— Ни хуя не возник­нет, — бросил он. — Безна­дёга. Моисей интер­вью не пропу­стит.

Я пожал плечами. Выли­вая сливо­вицу, заме­тил, что туск­лый край стакана подер­нут пылью. Судя по стакану, гости появ­ля­лись в доме неча­сто.

Закри­чал, проснув­шись, ребе­нок. Тихо­нов прошёл к креслу и взял дитя на руки. Младе­нец корчился в синем комби­не­зок­чике. Личико его было таким же припух­шим, как и физио­но­мия Маши. «Тихо, Вовка!» Преда­тель Родины встрях­нул сына. Вовка закри­чал опять.

— Спасибо за интер­вью. — сказал я.

— Бывай. Привет старому жулику.

Я вышел на холод­ную лест­ницу и стал спус­каться вниз. Из бейсм­энта через откры­тую дверь до меня донес­лись неожи­данно весё­лый англий­ский Маши и бравые реплики аварий­ных рабо­чих.

На улице оказа­лось очень черно и дул силь­ный холод­ный ветер. Снег кончился.

Я пошёл к стан­ции сабвэя. Пошел быстро, насколько позво­ляли погод­ные усло­вия, желая поско­рее выбраться из его «хоро­шего», но мрач­ного района.

Обложка журнала «The New Yorker», 29 января 1979 года. Автор иллю­стра­ции Charles Saxon.

Невзи­рая на мои проте­сты, Моисей вычерк­нул всех евреев. «Я устроил вам обре­за­ние. Я не могу пропа­ган­ди­ро­вать анти­се­ми­тизм, хотя бы и в такой дебиль­ной форме».

«Визит нашего корре­спон­дента к фило­софу Тихо­нову» занял в газете поло­вину колонки. Кончался опус фразой: «Я ожидал, что у меня появятся крылья, что я полечу. Но я не поле­тел, я упал».

За интер­вью Моисей запла­тил мне не двадцать, как обычно платил за статьи, но двадцать пять долла­ров. «Надбавка за вред­ность», — объяс­нил Моисей.


Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала CHUZHBINA.


Читайте также «Приклю­че­ния Эдички Лимо­нова в Южном Бронксе»

Поделиться