«à Grasse»: любовный пятиугольник Ивана Бунина

Иван Бунин — один из видней­ших лите­ра­то­ров русской эмигра­ции первой волны, чьё имя и твор­че­ство не нужда­ются в пред­став­ле­нии.

Прожи­вая на чужбине вместе с семьёй, он снимал виллы в живо­пис­ном местечке на юге Фран­ции под назва­нием «Грас» на протя­же­нии более двадцати лет: с 1923 года по 1945 год. Сначала только на сезон, а потом, поки­нув Париж, уже посто­янно. Больше всего времени они провели на вилле «Бель­ве­дер», где Бунин напи­сал свой знаме­ни­тый цикл расска­зов «Тёмные аллеи». Здесь же писа­тель узнал о награж­де­нии Нобе­лев­ской премией.


Промо­фильм фран­цуз­ской Ривьеры (реги­она, где нахо­дится Грас) британ­ского тура­гент­ства Thomas Cook, 1940-е гг.

Но не только твор­че­скими успе­хами изве­стен этот период жизни Бунина. Не мень­ший инте­рес вызы­вают любов­ные похож­де­ния писа­теля в солнеч­ном Грасе, превра­тив­шие в ад жизнь его жены. Эту исто­рию, смело можно назвать любов­ным пяти­уголь­ни­ком, ведь в разные годы в него были вовле­чены: сам Иван Алек­се­е­вич, жена, моло­дая любов­ница Галина Кузне­цова, а также ещё две персоны, значи­тельно повли­яв­шие на ход собы­тий.

St. Jean De Vie Between Cannes And Grasse, 1930-е гг., Sir Winston Churchill, K. G., O. M., F. R. S., HON. R. A. (1874−1965 гг.). Автор — он самый, не тёзка.

Об этом и пойдёт речь в ирони­че­ском рассказе нашего совре­мен­ника, Архипа Индей­кина, автора теле­грам-канала «Малень­кая Лите­ра­тура», прислав­шего рассказ в нашу редак­цию.


«à Grasse»

Архип Индей­кин (1990 г. р.),
Повол­жье, Россия,
2019 год

Иллю­стра­ция русской худож­ницы Катечки, отобран­ная авто­ром рассказа

Иван Лексеич привёл домой барышню. И ведь надо же, чёрт старый, жены не побо­ялся! Заявился и бряк­нул с порогу:

— Вера, знакомься. Это — Галина. Отныне Галина будет жить с нами в каче­стве секре­таря, ученицы и приём­ной дочери.

А Вера Нико­лавна ничего, молод­цом держится. Видно, не для капри­зов воспи­тана — ни плечом не повела, ни глазом не морг­нула. Кивнула еле заметно только, с холод­цой, и уплыла в комнатку, руки поджамши.

Иван Лексеич крутится возле барышни аспи­дом. Паль­тишко примет, руку подаст, а глазами так и жрёт, так и жрёт. У-у-у, бес заста­ре­лый! А барышня, взаправду сказать, диво как хороша. Не хуже Веры Нико­лавны, будь та на двадцать лет моложе. Кожа — белый мрамор, плечики округ­лые, шейка тонень­кая, волосы чернее воро­нова крыла. И всё мала­хи­том из-под ресниц длин­ню­щих стре­ляет, приме­ря­ется.

И повёл девку по дому. Тут, мол, у нас картины, тут диваны, там столо­вая, но летом обедаем на веранде. Там вот каби­нет рабо­чий. А наверх если подняться, направо будет комната Верочки, а налево, значит, ваша… И так и журчит словом, плещется лаской по Гали­ни­ным ушкам. А та, дура окры­лён­ная, не заме­чает — диваны истёрты, заме­сто кресел табу­реты дере­вян­ные, стены пооб­лезли, да и картин всего две. А ей все одно — зато в доме вели­кого Мэтра.

Так и начали жить втроём. Весь город шепчется. Шутка ли, при живой жене домой девку приво­лочь? А они всё живут, внима­ния не обра­щают. Будто и не о них вовсе.

Вера Нико­лавна вста­нет пораньше, прихо­ро­шится на скорую руку и на рынок бегом. Где мясо поде­шевле — она тут как тут. И то торгу­ется. Зелень вот эту берёт. Ничего, что жухлая по краям — в первое покро­шить и такая сгодится, зато дешевле, почи­тай, в полтора раза. Денег-то в доме уж давно особо не водится. Нагру­зится Вера паке­тами да куль­ками, промчится по рынку и домой спешит: завтрак стря­пать. На излёте торго­вых рядов задер­жится всегда. Там то ли цыган, то ли мадьяр лавочку держит, а торгует укра­ше­ни­ями: серёжки, колечки, бусики — всё блестит, пере­ли­ва­ется, что глаза так и выта­ра­щишь. Тут лавоч­ник пыхнет труб­кой, крута­нет ус смолё­ный и заулы­ба­ется.

— Бери, краси­вая. Что хочешь выби­рай — всё твоё будет, — тянет чёрный рот в стороны да глазом правым прищу­ри­ва­ется все больше. Хитренько так, что хоть сейчас карманы прове­ряй, не спер ли чего.

— Спасибо, не сего­дня, — скольз­нет Вера Нико­лавна на проща­нье по буси­кам взгля­дом и бежит прочь.

Домой примчится, запы­хам­шись — сразу на стол накры­вать. Стол хоть и бедный, а достой­ный, не хуже сосед­ских будет. Как дух ястной весь этаж пропи­тает да по лест­нице вверх попол­зёт, выхо­дят Иван Лексеич с Гали­ной. Не идут — стекают по ступень­кам. Разне­жен­ные, разо­млев­шие, словно из бани. Усядутся втроём в круг стола и начи­на­ется. Иван Лексеич мунд­шту­ком смолит, только дым белый густой от усов к потолку тянется, Галина зубы жемчу­гом скалит, щебе­чет чего-то. А Вера Нико­лавна, не смотри что на край табу­рета села, высится над столом, что твоя царица — спина прямая, как свеча, волосы в пучок подо­браны, ни прядки не выбьется, да ручки холод­ные на коле­нях сложила.

— Вера Нико­ла­евна, — начи­нает Галина как просме­ётся. — Вам бы чудесно подо­шло моё перла­мут­ро­вое платье. Оно так строй­нит, так отте­няет ваши боль­шие печаль­ные глаза. Да вы не смот­рите, что оно почти новое. Мне нисколько не жалко. Мы с Иваном Алек­се­е­ви­чем вчера другое приоб­рели — зелё­ное. Как вы счита­ете, идёт мне зелё­ное? Иван Алек­се­е­вич убеж­дал, будто очень идет. Гово­рил, будто на званом ужине у Яковле­вых буду сиять изумру­дом. Вы как пола­га­ете, Вера Нико­ла­евна?

А Иван Лексеич, шельма седая, сидит напро­тив Веры да из бороды скалится. Наду­ва­ется индю­ком, того и гляди лопнет от само­до­воль­ства. Да, не зря языки на рынке треп­лются. Третьего дня, пого­ва­ри­вают, видели Иван Лексе­ича с Гали­ной на пляже. Купа­ются. Доволь­ные, кожа так и светит ярче солнца. Смеются, шампан­ское хлещут. А он её без стес­не­ния обнял рукой и к себе ближе подо­дви­гает. Прямо на виду у всех! А второго дня, гово­рят, видели парочку на побе­ре­жье. Вихляют, к виллам пустым присмат­ри­ва­ются. В этой де, рыбки золо­тые в бассейне, а в этой вино­град­ные лозы по всей стене, а вон в твой подъ­езд широ­кий — две машины вста­нут.

Grasse, 1963 год, Lois Mailou Jones (1905 — 1998 гг.)

Да какие, чёрт ты старый, машины? Ты разве не видишь, как жена закон­ная иссохла? Вытя­ну­лась вся как жердь. И блед­ная, как смерть стала. А он всё туда же — прогулки, шампан­ское, туалеты, сине­ма­то­граф. Неужто и вправду в долги залез? Не пустое это, что Горенко надысь бросила в лицо Вере?

— Спасибо, Галина. Не надо платья, — не хуже ножа режет Вера Нико­лавна. Отсе­кает празд­ное щебе­та­нье. И подмяв­шись к мужу обра­ща­ется по-домаш­нему, как ранее было у них. — Ян, как твоя работа? Давно не видела тебя за пись­мен­ным столом.

— Работа, Верочка, не волк — в лес не убежит. Да и не пишется что-то. Всё, знаешь, дела по изда­тель­ской части. Вчера вот ездили поэти­че­ский сбор­ник Галины пристра­и­вать. Галина, почи­тай Верочке что-нибудь из своего. Да куда же ты, Вера? Посиди с нами. Втроём-то весе­лее, чем вдвоём.

— Простите, голова что-то разбо­ле­лась. Лучше прилягу.

Да и как теперь не прилечь? Всю жизнь Вера Нико­лавна отво­ра­чи­ва­лась от злопы­ха­те­лей, что твер­дили, будто Иван Лексеич любов­ни­цами окру­жен. Не верила. Теперь вот караб­ка­ется по шатким ступе­ням в свою комнатку, а запруды глаз так и рвутся, вот-вот хлынут. Как скры­лась за углом, кину­лась к двери комнатки, рванула на себя, и лицом в подушку. Так и проре­вела до вечера. Никто к ней не поднялся, не пожа­лел. Только порой за дверью вспы­хи­вало Гали­нино щебе­та­ние, да елей­ный басок Иван Лексе­ича.

Муж с любов­ни­цей в сумерки унес­лись, даже голо­вой не повели на окна. А Вера Нико­лавна припала к скошен­ным ставень­кам, так и просто­яла до первых пету­хов.

«Моло­дая девушка мечтает», 1928 год, Констан­тин Андре­евич Сомов (1869−1939 гг.), Париж

После того раза послед­ний стыд любов­нички расте­ряли. Укатят на всю ночь, а вернутся — все пропах­шие блудом да хере­сом. И в дом всё чаще гости стали наве­ды­ваться. Сего­дня двое, завтра четверо. Через месяц вся гости­ная гудит, не протолк­нёшься. Присо­са­лись пияв­ками к Иван Лексе­ичу, на щедрость поза­ри­лись. А тот и рад, льёт вина по бока­лам, краёв не видит. Прогу­дят всю ночь до утра, посуду побьют, драку устроят — одни щепки летят. К обеду проде­рет Галина глаза и, потя­ги­вая кофе, бряк­нет Вере Нико­лавне:

— Вы бы прибра­лись, Вера, а то грязь. Стыдно гостей в дом позвать. К нам с Ваней сего­дня гости будут. И ради бога, либо приодень­тесь, либо не мель­те­шите перед глазами. Стыдно же! И фото­гра­фи­че­ский потрет наш с Ваней протрите. Его каждый день следует проти­рать, — кивает, жаба важная, на фото­гра­фию в рамке. Надысь Иван Лексеич приво­лок из фото­ате­лье. Огром­ная, что твоё окно. А на ней сам Иван Лексеич да Галина в обнимку.

Терпит Вера Нико­лавна, даёт собой помы­кать. Видать, крест её такой. Да и куда ей, старой, на пятом десятке податься? Роди­тели уж сгинули, детей нет, да и не будет теперь. Все сестры по миру разбре­лись — не допи­шешься. Нечего и сказать — коро­ток бабий век. Обсып­лет лицо первыми морщи­нами, сник­нут уголки губ, да тоска в глаза посе­лится — глядь, твой муже­нёк уже моло­духу в дом тащит. А мужику хоть что. Вон, Иван Лексе­ичу уж за пять­де­сят пере­ва­лило, а именем своим, да креди­тами сорит, так и вьются, так и стелятся все пред ним. Надысь к его с Гали­ной парочке ещё девица приби­лись — Маргой зовут. Скалится ещё так ярко, будто лампочку днём вклю­чили, да всё Галину по руке нагла­жи­вает. И все они втроём теперь, и мир вокруг них только и кружится. А Вера, выхо­дит, за околи­цей жизни, что собака на морозе.

Гудит дом весе­льем, в пляске пьяной пере­во­ра­чи­ва­ется. Только и слышно, как здра­вицы хозя­ину кричат, желают долгия лета. Иван Лексеич щерится в ответ, поклоны отве­ши­вает, да подли­вает. А как кончатся вина да коньяки, да водка пере­ве­дётся, кричит наверх:

— Вера, хмелю гостям. Да пожи­вее, — и снова в поклоны ныряет. Зыркает по сторо­нам. Сейчас, мол, всё будет. Дура старая нерас­то­роп­ная сейчас всё прине­сёт. Нет, налью сам. Куда ей? Разве что и годится салфетки пода­вать, а на люди её и пока­зать стыдно.

Вера Нико­лавна шмыг­нет меж размяк­ших тел в подвал за бутыл­ками. А в подвале темно — хоть глаз коли. Свечу надо. А свечу-то и забыла. И плетётся назад, шеей поникши. Ступает акку­ратно. Вроде среди людей, а её не видят. Кто локтем толк­нёт, кто на ногу насту­пит, кто в ухо заго­го­чет. Наво­ра­чи­ва­ются слезы у Веры Нико­лавны. Вроде слезы — вода, а тяже­лее камня. Так и гнут голову к полу. Убежать бы сейчас, выско­чить из дома этого прокля­того, да нестись без разбору. А не может. Уже и Галина пото­рап­ли­вает:

— Вера, имейте совесть! Гости уже зажда­лись.

И Иван Лексеич похва­ля­ется трой­ствен­ным союзом кому-то в толстое ухо:

— Втроём-то весе­лее, чем вдвоём!

Так и снует Вера от комнатки до подвала.

В одну из подоб­ных ночей, что твоя Варфо­ло­ме­ев­ская, хватают её под руку. Постойте, мол, Вера Нико­лавна. Испу­га­лась женщина, в плечи нырнула и только и ждёт, как ругать её станут за нерас­то­роп­ность.

— Позвольте пред­ста­виться: Зуров Леонид. По душе и призва­нию — поэт, в быту —маляр. Вера Нико­ла­евна, я давно хотел иметь с вами знаком­ство. Не отка­жите, давайте прогу­ля­емся.

— Что вы, что вы, — закру­тила Вера голо­вой по сторо­нам, будто нава­жде­ние перед глазами отго­няет. — У гостей хмель­ное на исходе. Мне в подвал спуститься нужно. Там у Ивана Алек­се­е­вича и ром, и коньяки разной выдержки. Полный погреб, а всё везут и везут. Гостей-то много каждый день. Вот и пола­га­ется…

— Пустое это, Вера Нико­ла­евна, — ровно гово­рит Зуров, негромко вроде, а всё равно в гаме пьяном голос его не теря­ется. Да все держит Веру под руку, робко так. Одерни руку — пальцы враз и разо­жмутся. А рука не хочет одер­ги­ваться.

Плюнула Вера Нико­лавна в серд­цах и пошла за Зуро­вым. В сад вышли, там он и открылся. Гово­рит, мол, давно за ней присмат­ри­вает, да всё не решался, боялся. И что вот есть у него такое чувство, что даже будь он вели­чай­шим поэтом, что твой Пушкин или Лермон­тов, а всё равно словами не выска­зать. Стря­нут слова в горле комом, и язык не шеве­лится. И что в дом к Иван Лексе­ичу он давно вхож. Всё рассчи­ты­вал, будто вели­кий Мэтр подсо­бит, прика­жет к публи­ка­ции. И стихи ему свои подсо­вы­вал, и бегал следом, а тот носом не повёл. Как на цепь его Галина привя­зала и голо­вой не разре­шает в сторону пове­сти, да ещё и Марга появи­лась. Совсем Иван Лексе­ича не стало. Превра­тился Иван Лексеич в бутыль бездон­ную. Всем нали­вает, а правды не видит.

Слушает его Вера Нико­лавна. Тепло от слова ушам. Жар по шее спол­зает, под ребра стре­мится… А верить боится. Неужто достойна она таких слов? Али шутка чья глупая? Нет, это, вестимо, мужнина любов­ница поиз­де­ваться взду­мала. Либо одна, либо вторая.

— Я вам докажу. Только не серди­тесь. Молю, только не серди­тесь и не гоните меня, — щёлк­нул каблу­ками Зуров, да скрылся в ночи.

Всю ночь в саду проси­дела Вера Нико­лавна. Плакала. А никто её и не звал больше. Под самый рассвет плюнул дом послед­ними хмель­ными гостями и затих. Прокра­лась Вера на цыпоч­ках внутрь. Глядь — формен­ный погром. Полы заля­паны, под ногами стекло хрустит оскол­ками. Вся скуд­ная мебель пере­во­ро­чена, да окно выбито — как только не слышала, ума не прило­жит. А посреди комнаты лежит босой Иван Лексеич. Храпит в слип­ши­еся усы, да пузыри губами пускает. Прокра­лась наверх к своей комнате, да не сдер­жа­лась, глянула в щёлочку напро­тив. Там, на измя­тых бессон­ной стра­стью просты­нях, спят в повалку Галина с Маргой. Улыба­ются чему-то во сне, распа­рен­ные, что твои херу­вим­чики. Плюнула Вера, коше­ле­чек стянула с тумбочки и засо­би­ра­лась на рынок. Гулянка гулян­кой, а после весе­лья, как проспится, требует Иван Лексеич супчика пожир­нее, да стопочку ледя­ную.

И по новой пуска­ется Вера Нико­лавна от рынка к тряпке.

А Зуров не обма­нул. Подка­ра­у­лит теперь Веру Нико­лавну по пути на рынок и тянет из-за спины цветы. Цветов Вера давно в руках не держала, хоть и гости­ная вся в них всякий день. Да только те цветы не про Верину честь — это Галины. Или Марги. Чёрт их разбе­рёт. Совсем Вера Нико­лавна в мужни­ных девках запу­та­лась.

А то, бывает, подо­шлёт Леонид маль­чишку с запи­соч­кой. Жду, мол, доро­гая Вера Нико­лавна, вас в назна­чен­ный час в назна­чен­ном месте. Улыб­нется женщина, да листо­чек спря­чет. Уж с дюжину таких набра­лось, а она всё не идёт, бежит от свида­ния. Взаправду сказать, могла бы и сходить. Третьего дня у любов­нич­ков скан­дал случился. То ли деньги пере­ве­лись у Иван Лексе­ича, то ли ещё чего не так пошло. Только трес­нуло в тот вечер что-то меж трои­цей. Теперь всё больше на надрыв у них пошло, что твои цыганы на бис. И гостей-то не зовут и не ездят никуда теперь. Сидят, запер­шись в комнате, и лаются поти­хоньку изредка. Бывает, рванёт Галина дверь, высу­нет растрё­пан­ную голову, зырк­нет зло и скро­ется опять.

А, чем чёрт не шутит! Реши­лась Вера Нико­лавна отве­тить Леониду. Тот в послед­ней запи­сочке грозился, будто не пере­жи­вёт нового отказа. Сотво­рит с собой грех. Раз уж Вера не отве­чает, то и терять ему нечего.

Прихо­ро­ши­лась, взба­ла­му­тила зачерст­ве­не­лое внутри себя. Даже духи у Марги стянула, умас­ли­лась. Да вовремя про платье Гали­нино вспом­нила. Как не гадостно было, а все ж надела. Своего-то давно нет. Башмачки стоп­тан­ные, да юбочка выцвет­шая, да блуза штопа­ная — вот и всё прида­ное.

Выплыла павой к Зурову в ночь. Перла­мут­ром платья в пол так и пере­ли­вает. Губы подвела, да шею лебя­жью буси­ками, что Леонид надысь пода­рил, опоя­сала.

Цель­ную ночь катал её Зуров. В сине­ма­то­граф и в кабак не повёл — дога­дался, что побо­ится она косых взгля­дов. Нанял извоз­чика и повёл вдоль набе­реж­ной. Едут, не торо­пятся, а он ей всё стихи свои читает, мурлы­чет на ухо, да ладо­шку холод­ную в руках своих жмет. Не стер­пела Вера Нико­лавна, подда­лась…

Верну­лись под утром. Гулянки хоть и не было, а в доме формен­ный погром: картины изорваны, вазы побиты, тюль загра­нич­ный на полу комком, да осколки кругом пере­ли­ва­ются. Посреди бедлама сидит Иван Лексеич, держится за голову и плачет тихонько, всхли­пы­вает.

— Вера, Верочка, — взмо­лился ирод. — Верочка. Я думал у меня её уведет хлыщ со стек­лян­ным пробо­ром, а её…

И как надры­ва­ется, как надры­ва­ется. Того и гляди завоет.

— А её увела у меня баба! — кивнул в сторону фото­гра­фи­че­ского порт­рета разби­того, залился и обмяк.

— Знаешь, Ян, не печалься, — задрала Вера Нико­лавна голову. Смот­рит поверх, а в глазах ни жало­сти, ни упрека, ни слезинки — холод­ность одна. — Не печалься. Будем теперь жить втроём. Я, Леонид и ты. Втроём-то весе­лее, чем вдвоём.

«Порт­рет дамы», 1936 год, Констан­тин Андре­евич Сомов (1869−1939 гг.), Париж

Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала CHUZHBINA


Читайте также «Размыш­ле­ния Петра Вайля об эмигрант­ской жизни»

Поделиться