Андрей Седых — Гиляровский русской эмиграции

На радио «Сереб­ря­ный дождь» пару лет назад среди заез­жен­ных сентен­ций о либе­раль­ном пути и том, что «пора валить» была класс­ная рубрика. Она звалась «О том, как звучат люди». Ведь правда — каждый чело­век уника­лен, это космос, где добро и зло пере­пле­тены, где одной рукой совер­ша­ются поступки, достой­ные святых подвиж­ни­ков, а другой — грехи, за кото­рые вас напра­вят на низшие круги ада. И обе эти руки подчи­ня­ются одной голове. Каждый из нас — это огром­ная повесть, драма и коме­дия, хоррор и сортир­ный юмор. Талант журна­ли­ста в том, чтобы разгля­деть это за дымо­вой заве­сой быта, суеты, штам­пов и напра­вить свою оптику в иную сторону от общего направ­ле­ния взгля­дов.

Фото­порт­рет с рабо­чего места главреда. 1960-е гг., Нью-Йорк.

Как никто это умел Яков Моисе­е­вич Цвибак, более извест­ный как Андрей Седых (1902−1994 гг.). Его судьба удиви­тельна, а коли­че­ство знаме­ни­то­стей, с кото­рыми он дружил, пора­жает. От клас­сика русского слова Ивана Бунина до веду­щего теоре­тика сионизма Зеева Жабо­тин­ского, от белого гене­рала Куте­пова до вели­кого Шаля­пина.

Яков Цвибак. Конец 1920-х годов.

Сын бога­того крым­ского торговца и публи­ци­ста не смог найти себя на родине. После окон­ча­ния гимна­зии он из родной Феодо­сии нанялся на паро­ход в Болга­рию, чтобы не жить под властью совет­ской. Может, им двигали поли­ти­че­ские причины, а может, охота к пере­мене мест. Но в Болга­рии не было рабо­чих мест и вместе с това­ри­щами Цвибак осел в Стам­буле. Там он торго­вал газе­тами. Вот как вспо­ми­нал Седых об этом:

«Биогра­фии у меня нет. 18-летним юношей я прода­вал на улицах Констан­ти­но­поля русские газеты. Теперь сотруд­ни­чаю в этих газе­тах. Это всё. И для журна­ли­ста этого вполне доста­точно».

Но в Турции тоже было неспо­койно, и Яков почёл за благо пере­браться в эпицентр мигра­ции — Париж. Там и нача­лась его бурная карьера. Благо­даря другу, бывшему мини­стру Фёдо­рову он полу­чил высшее обра­зо­ва­ние, вошёл в бомонд и стал корре­спон­ден­том газеты «Послед­ние ново­сти». Его перо именно тогда начало отли­чаться остро­той, акцент делался в первую очередь на быто­пи­са­ние, причем ему удава­лось из обыден­ных действий пари­жан созда­вать целый спек­такль. Первые книги «Старый Париж» и «Монмартр» — это моза­ика жизни бомонда, русского и фран­цуз­ского, прито­нов и деву­шек с пони­жен­ной соци­аль­ной ответ­ствен­но­стью. Сам Куприн был поклон­ни­ком его очер­ков и убедил его издать их во Фран­ции отдель­ными книгами.

Статья Андрея Седых в газете «Новое русское слово» (Нью-Йорк, 1933 год, 23 декабря)

Так слава о нём пошла обо всей нашей эмигра­ции, Седых с 1930-х гг. (именно тогда он стал публи­ко­ваться под этим псев­до­ни­мом) пишет для «Нового русского слова», «Сего­дня» и других СМИ по всему миру. В 1933 году Бунин сам пред­ло­жил талант­ли­вому автору стать его секре­та­рём, и они поехали в Швецию за Нобе­лев­ской награ­дой Ивана Алек­се­е­вича.

Иван Бунин (второй справа) на торже­ствен­ной цере­мо­нии. Слева от Бунина — Андрей Седых. Сток­гольм, 1933 год

Поездку эту с Буни­ным в Сток­гольм отме­тили не без злых насме­шек Ильф и Петров в фелье­тоне «Россия-Го».

Вместе с лауре­а­том в Сток­гольм отпра­вился специ­аль­ный корре­спон­дент «Послед­них ново­стей» Андрей Седых. О, этот умел радо­ваться! Между­на­род­ный вагон, в кото­ром они ехали, отель, где они оста­но­ви­лись, белая наколка горнич­ной, новый фрак Бунина и новые носки самого Седых были описаны с востор­жен­но­стью, кото­рая приоб­ре­та­ется только полной поте­рей чело­ве­че­ского досто­ин­ства. Подробно пере­чис­ля­лось, что ели и когда ели. А как был описан поклон, кото­рый лауреат отве­сил королю при полу­че­нии от него преми­аль­ного чека на восемь­сот тысяч фран­ков! По словам Седых, никто из увен­чан­ных тут же физи­ков и хими­ков не сумел отве­сить королю такого благо­род­ного и глубо­кого поклона.

Андрей Седых, США, 1970-е годы.

В 1941 году Седых уехал в Америку подальше от наци­стов, кото­рые едва ли оста­вили бы еврей­ского жителя в покое и дали бы рабо­тать. «Новое русское слово» приняло своего спец­кора с радо­стью. Кроме регу­ляр­ной работы он успе­вал и изда­вать полно­цен­ные книги. В 1948 году выхо­дит книга «Звез­до­чёты с Босфора», по поводу кото­рой бывший босс Бунин не мог не выска­заться:

«Это хоро­шая книга, вы должны писать, из вас выра­бо­та­ется хоро­ший писа­тель, если вас не убьёт журна­лист».

Не убило. В 1955 году вышли очерки «Только о людях», полные красок эссе о разных судь­бах.

Андрей Седых, США, 1970-е годы.

Попу­ляр­ность его коло­нок, как и самой газеты растёт по всему миру, и в 1973 году Седых стано­вится глав­ным редак­то­ром «Слова». В 1982 году в честь юбилея редак­ция издала сбор­ник «Три юбилея Андрея Седых». Этот сбор­ник по суще­ству явля­ется альма­на­хом лите­ра­то­ров русского зару­бе­жья разных волн эмигра­ции. Он скон­чался в 1994 году, став леген­дой русской лите­ра­туры за рубе­жом при жизни.

«Три юбилея Андрея Седых». Альма­нах. Редак­тор Леонид Ржев­ский. Обложка Сергея Голлер­баха. (Нью-Йорк, 1982 год)

Пред­став­лен­ные сего­дня очерки — это абсо­лютно проти­во­по­лож­ные исто­рии. Одна печаль­ная — о «бывшем русском», кото­рый рабо­тал всю жизнь, но так и не смог насла­диться амери­кан­ской мечтой. Жёст­кая жизнь выпила его силу и оста­вила на обочине, несмотря на стара­ния. Иногда дума­ешь, а сколько таких было, есть и будет. Сколько таких Коле­со­вых не смогли в отли­чие от Довла­тов­ского героя подняться и вкусить аромат баров и празд­ной жизни, а слома­лись на работе, оста­лись без средств. Сколько за лицами с обложки Forbes тех, кто за бортом.

Вторая зари­совка — весё­лая, о маль­чике, кото­рого оста­вили дома одного. Вопреки штам­пам он не натво­рил ничего, а посту­пил правильно, не пустив незна­комца в дом. Маль­чик русский, но уже пропи­тан амери­кан­ской куль­ту­рой и нет сомне­ний, что к 20 годам он будет насто­я­щим амери­кан­цем, в кото­ром лишь фами­лия выдаст корни из Восточ­ной Европы.

Беседа Седых с профес­со­ром Глэдом, 1981 год, США:

7th Avenue & 47th Street, 1957 год

Take It Easy

«Только о людях»,
Нью-Йорк, 1955 год.
Андрей Седых.

Жизнь Алек­сея Коле­сова была простая и неслож­ная, и когда он умер, в газете напе­ча­тали неболь­шое объяв­ле­ние, по кото­рому чужие люди равно­душно скольз­нули глазами и тотчас же о нём забыли: мало ли кто умирает на свете? Должно быть, по этой же причине полной неиз­вест­но­сти и отсут­ствия обще­ствен­ных заслуг, не поме­стили о нем и некро­лога, — в отделе хроники появи­лись только две строки о том, что в Нью-Йорке скон­чался А. И. Коле­сов, выхо­дец из Волын­ской губер­нии. Но для самого Алек­сея Ивано­вича собствен­ная его жизнь пред­став­ля­лась необы­чайно длин­ной и слож­ной, цепью беско­неч­ных дней и собы­тий, полных глубо­кого значе­ния, и были в ней элементы даже геро­и­че­ские, никого, впро­чем, не инте­ре­со­вав­шие. Есть такие элементы в биогра­фии каждого эмигранта: война, рево­лю­ция, бегство из России. В эти немно­гие слова можно вложить боль­шое содер­жа­ние. Одни пишут много­том­ные мему­ары, из кото­рых стано­вится ясно, что их авторы всё пред­ви­дели и всё правильно пред­ска­зали; другие снис­хо­ди­тельно молчат, раз навсе­гда решив, что рассказы об арестах, ночных допро­сах в Чека и эпизоды граж­дан­ской войны, давно всем набили оско­мину и никого больше не инте­ре­суют.

Обложка журнала New Yorker, декабрь 1955 года.

Именно к числу этих людей отно­сился и Алек­сей Коле­сов. В первые годы своей эмигрант­ской жизни он ещё пытался расска­зы­вать прия­те­лям, как проби­рался в двадца­том году через Укра­ину к себе домой, как ехал в сыпно­ти­фоз­ных ваго­нах, как сражался потом на Пере­копе и пере­хо­дил вброд солон­чаки под пуле­мет­ным огнем, но почему-то слуша­тели очень быстро его пере­би­вали и немед­ленно начи­нали расска­зы­вать свое: «Это что, а вот у меня был случай!…» И тогда уже насту­пал черед Алек­сея Ивано­вича их не слушать. Поэтому, рассказ о его жизни мы начнем прямо с того зимнего, снеж­ного дня, когда паро­ход с бежен­цами пришел в Нью-Йорк, и Алек­сей Коле­сов с фибро­вым, потер­тым чемо­дан­чи­ком в руке, очутился на набе­реж­ной.

В шумной, сует­ли­вой толпе на него реши­тельно никто не обра­щал внима­ния. Люди отыс­ки­вали родствен­ни­ков или друзей и, после первых минут беспо­ря­доч­ных объя­тий и лобы­за­ний, заби­рали свои вещи и быстро исче­зали. Русских увозили в какое-то обще­жи­тие при церкви. Коле­сов уже соби­рался сесть в авто­бус, запол­нен­ный земля­ками, когда прошел слух, что тут же, на набе­реж­ной, берут на работу: нужны люди для уборки снега, выпав­шего за ночь.

— Вот так страна! Не успел чело­век сойти на берег, — уже работу ему пред­ла­гают, сказал кто-то в толпе. Одно слово: Америка!

Коле­сов отдал свой чемо­дан знако­мой семье, ехав­шей прямо в обще­жи­тие, а сам напра­вился к группе людей, в центре кото­рой стоял высо­кий, толстый чело­век в стран­ной, клет­ча­той куртке, что-то гово­рив­ший по-англий­ски. Поляк-пере­вод­чик объяс­нял:

— Тщеба зберать шнег лопа­тами… Два доллара дженне.

Когда набра­лось два десятка жела­ю­щих рабо­тать, толстяк повёл их за собой. Вышли на улицу, и Алек­сея Ивано­вича удивило, что дома какие-то низкие, а не небо­скрёбы, как он ожидал, и довольно невзрач­ные: всё больше из кирпича или из корич­не­вого камня и по фаса­дам зигза­го­об­разно спус­ка­лись урод­ли­вые пожар­ные лест­ницы. На них лежал совсем ещё белый, пухлый снег. А на тротуа­рах и посреди мосто­вой снег был уже притоп­тан и напо­ми­нал против­ную бурую кашицу, разле­тав­шу­юся во все стороны из-под колес проез­жав­ших мимо авто­мо­би­лей. Скоро они подо­шли к воро­там какого-то склада, где томи­лось уже много других плохо одетых и промерз­ших людей; все они пере­ми­на­лись с ноги на ногу и у всех обувь давно отсы­рела, набухла от воды, и это прида­вало им особенно несчаст­ный вид. Им выда­вали лопаты, кирки и, разбив на неболь­шие группы, отправ­ляли на работу.

В группе Алек­сея Ивано­вича, кото­рой коман­до­вал тот же толстяк, других русских не было. Он сразу оказался чело­ве­ком без языка. Рабо­чих поса­дили на грузо­вики и долго везли по широ­ким, засне­жен­ным буль­ва­рам. Когда прие­хали на место, толстяк объяс­нил, что снег с тротуа­ров нужно сбра­сы­вать на мосто­вую. Собственно, объяс­не­ний его Коле­сов не понял, а просто стал делать то, что делали другие, — шаркал лопа­той по асфальту, подни­мал пласты снега потолще и широ­ким жестом сбра­сы­вал их на сере­дину мосто­вой.

Снова пошёл снег, но работа не прекра­ти­лась и Коле­сов поду­мал, что амери­канцы боль­шие чудаки, — зачем чистить улицу, когда через час снова насы­пет сугробы? За рабо­той он быстро согрелся, скинул пальто и, бодро рабо­тая лопа­той, думал о том, как хорошо всё скла­ды­ва­ется: первый день в Америке, и уже рабо­тает, а вече­ром полу­чит за свой труд два доллара. При мысли этой он даже засме­ялся от удоволь­ствия и ещё весе­лей принялся сгре­бать снег.

Толстяк, наблю­дав­ший в сторонке за рабо­тав­шими, медленно подо­шел к нему и сказал:

— Take it easy, Alex!

Фразы этой Коле­сов не понял, как не понял и того, что из Алек­сея Ивано­вича он вдруг превра­тился в Алекса. С непри­вычки, веро­ятно, обиделся бы.

— Языку надо выучиться поско­рей, думал он. А то не поймешь, чего этот дядя по своему пролаял.

Дядя хотел, чтобы Коле­сов не слиш­ком старался, — другие за ним не поспе­вали. Простояв минут пять, он снова подо­шел, но на этот раз уже с недо­воль­ным выра­же­нием лица, и снова повто­рил всё ту же корот­кую и зага­доч­ную фразу:

— Take it easy!

На этот раз Коле­сов сооб­ра­зил, что им недо­вольны, и это обидело и огор­чило его.

— Ишь ты, думал он, как будто стара­юсь, сил не жалею. Другие просто ни черта не делают, как мухи осен­ние шеве­лятся, еле лопаты подни­мают. А я уж сколько расчи­стил! Ну, конечно, видят — чело­век новый, и стара­ются выжать из него, как можно больше. Ладно, я уж покажу вам, как наш брат, русский, рабо­тает!

Попле­вал Алек­сей Ивано­вич себе на ладони, взялся снова за лопату и, раз по его мнению в дело был заме­шан престиж русского имени, пошел рабо­тать так, что пот градом с него катился. Подни­мал на лопату громад­ные комья снега, лихо отбра­сы­вал их на самую сере­дину мосто­вой и чувство­вал себя при этом не то жерт­вой амери­кан­ской эксплу­а­та­ции, не то заслу­жен­ным героем труда. А в это время над героем труда соби­ра­лась насто­я­щая гроза. Другие, за ним не поспе­вав­шие, уже бросили работу, опира­лись на лопаты и неодоб­ри­тельно погля­ды­вали на этого «чудо-бога­тыря», явно решив­шего заво­е­вать Америку. И толстяк, ни к кому специ­ально не обра­ща­ясь, сказал, что он уже дважды сове­то­вал этому сума­сшед­шему рабо­тать полегче, чтобы другим не портить и не умереть от разрыва сердца, и что таких ему в группе не нужно. Выплю­нув изо рта окурок сигары, он подо­шел к Коле­сову, забрал у него из рук лопату и лако­нично сказал:

— Уходи. Довольно.

Так Алек­сей Ивано­вич поте­рял свою первую работу в Америке, но прошло ещё не мало времени, прежде чем он разо­брался в смысле проис­шед­шего и понял, что озна­чают слова take it easy, кото­рые он впослед­ствии так часто слышал на работе, и к кото­рым всё же нико­гда не смог привык­нуть. Рабо­тал он всегда тяжко, немного по-мужицки, ни от какого труда не отка­зы­ва­ясь: месил цемент на постройке домов в Бруклине, был разбор­щи­ком, пока не свалился со стены и не сломал ногу; после этого случая пришлось маляр­ство­вать, потом рабо­тал на спичеч­ной фабрике, мыл бутылки на пиво­ва­рен­ном заводе. Почему-то Коле­сов нигде долго не задер­жи­вался, и всегда пора­жала его та лёгкость, с кото­рой чело­века выго­няли с работы: протя­ги­вали несколько зара­бо­тан­ных долла­ров и просто гово­рили: «Алекс, завтра не приходи. Больше не надо». И при этом не прини­мали во внима­ние ни то, как он старался, ни что был он чело­ве­ком серьёз­ным, непью­щим и акку­рат­ным. И почему-то очень часто уволь­няли его, а на работе остав­ляли лентяев, умев­ших ладить с началь­ством.

Так прохо­дили годы. Позже, лёжа на боль­нич­ной койке, Алек­сей Коле­сов старался припом­нить самые важные собы­тия из своей жизни и всегда удив­лялся, как мало сохра­ни­лось их в памяти, и как ровно, спокойно, а, глав­ное, быстро прошли эти трид­цать с лишним лет в Америке… Года через три после приезда в Нью-Йорк он позна­ко­мился на вече­ринке в Русском Клубе с простой и привет­ли­вой русской женщи­ной, недавно овдо­вев­шей и не знав­шей, как ей жить дальше. Роман с Машей вышел неслож­ный. Он пригла­сил её два раза в кине­ма­то­граф, погу­лял как-то в воскрес­ный день под ручку в Централь­ном Парке и во время этой прогулки серьёзно и дело­вито изло­жил свои взгляды на жизнь. Она всплак­нула, вспом­нив о покой­ном муже, и сразу согла­си­лась. Месяц спустя они обвен­ча­лись.

Central Park 59th Street Plaza, 1950-е гг.

Маша убирала и стря­пала, рабо­тала по бога­тым домам, и она научила его копить деньги, откла­ды­вая доллар за долла­ром. Скоро появи­лась у них и квар­тирка, — комната с кухней, свой угол, и пришлось обза­ве­стись кое-какой мебе­лью, куплен­ной по случаю у старьев­щика. Жили они хорошо, оба рабо­тали, а по воскре­се­ньям прини­мали друзей, больше холо­стя­ков из обще­жи­тия, в кото­ром жил до свадьбы Коле­сов. Один из них был земляк-бело­рус, громад­ный и непо­во­рот­ли­вый, как медведь, кото­рому всегда было тесно в комнате. Он прино­сил с собой вино и, отда­вая его хозяйке, гово­рил:

— Выпейте румку!

А другой был кубан­ский казак Шило, кото­рого все почему-то назы­вали станич­ни­ком. Любил он к самому концу обеда приго­рю­ниться и пого­во­рить по душам. Глядя на счаст­ли­вую семей­ную жизнь Коле­со­вых, Шило пил, заку­сы­вал домаш­ним пиро­гом с мясом и, когда бутылка была осушена, выти­рая высту­пив­шие слезы на глазах, гово­рил:

— Алёша, исхожу я тоской: гибнет зря мужская сила… Найди мне жену, Алёша!

— Чего ж ты сам не найдёшь?

— Не умею я… Ходил в газету, адвер­тайз­мент пустил. Статейка такая: ищу мол хоро­шую женщину, цель — брак. Думал я, — отклик­нется родная душа, наро­дит мне каза­чат и буду я расска­зы­вать им про родную Кубань, про поля наши и нивы. Так ничего же не вышло. Найди, брат, жену, — какую можешь, хучь еврейку!

А что же стало с Шило и с земля­ком-волын­цем? Что стало со всеми людьми, кото­рых знал он когда- то, со старыми сорат­ни­ками, что встре­ча­лись раз в год в церкви, на молебне по случаю полко­вого празд­ника, с людьми, кото­рые прие­хали в Америку на одном с ним паро­ходе, со всеми теми, с кем рабо­тал он долгие годы, делился надеж­дами и пил вино? Всех их разме­тала куда-то жизнь, разбро­сала по разным углам. Боль­шой город Нью-Йорк — люди прихо­дят, уходят, исче­зают на веки вечные…

Что же было потом? Лет через шесть или семь полу­чил Коле­сов вторые бумаги и стал амери­кан­ским граж­да­ни­ном. Как волно­вался он тогда, перед экза­ме­ном! Вызуб­рил все ответы, знал всё, — и сколько есть сена­то­ров, и все добав­ле­ния к Консти­ту­ции, и что именно празд­ну­ется Четвер­того Июля, а судья спро­сил только:

— Были ли вы когда-нибудь комму­ни­стом?

— Контрари! — отве­тил, волну­ясь, Алек­сей Ивано­вич.

Вскоре после этого он полу­чил свиде­тель­ство об амери­кан­ском граж­дан­стве и, по совету хозя­ина мастер­ской, в кото­рой тогда рабо­тал, пере­ме­нил для крат­ко­сти своё имя, — из Коле­сова превра­тился в мистера Коллс, но имя это значи­лось только в бума­гах: при знаком­стве назы­вал себя преж­ней, русской фами­лией.

Что же было в жизни Алек­сея Ивано­вича? Какую радость доста­вил первый авто­мо­биль, куплен­ный в кредит! Это был слегка уста­рев­ший Форд, сделав­ший уже около трид­цати тысяч миль, но внешне машина выгля­дела вполне прилично и Коле­сов даже упро­сил прия­теля сфото­гра­фи­ро­вать его с женой в машине, за рулём… Эх, если бы можно было послать эту карточку домой, в Россию! Но в России уже никого не оста­лось в живых, письма больше нико­гда не прихо­дили, и острота тоски по дому, от кото­рой так стра­дал он в первые годы, посте­пенно приту­пи­лась и начала носить искус­ствен­ный харак­тер. На банке­тах в Русском Клубе принято было гово­рить о любви к старой Родине, — обяза­тельно с боль­шой буквы, — но Коле­сов где-то в душе чувство­вал неис­крен­нюю напы­щен­ность этих фраз и, возвра­ща­ясь домой, думал, что многие из тех, кто твер­дят на эмигрант­ских собра­ниях и банке­тах о любви к родине, не захо­тели бы вернуться в Россию даже после свер­же­ния совет­ской власти. Россия неза­метно стала для них чужой, непо­нят­ной, а здесь сложи­лась уже проч­ная, спокой­ная жизнь, и квар­тира с ванной и горя­чей водой, и вот этот Форд, на кото­ром в празд­ники они выез­жали из Нью-Йорка и коле­сили по шоссей­ным доро­гам Америки, так напо­ми­на­ю­щим цвету­щие парки.

Неза­долго до второй войны Коле­совы обна­ру­жили, что после двадцати лет упор­ного труда и эконом­ной жизни они собрали изряд­ную сумму денег, лежав­шую в сбере­га­тель­ной кассе. Именно в это же время, выез­жая за город, они начали присмат­ри­вать для себя домик с садом, — это была их давняя мечта, глухое жела­ние «сесть на землю» и хоть на старо­сти лет пожить, как старо­свет­ские поме­щики. Рисо­вался им неболь­шой, но креп­кий дом, фрук­то­вый садик и огород с поник­шими от жары голов­ками подсол­ну­хов, и дере­вян­ный стол под ябло­ней у самой террасы, за кото­рым в летние дни можно будет распи­вать чай с домаш­ним варе­ньем.


Архив­ная видео­съёмка штата Коннек­ти­кут, 1950-е гг.

Домик они купили в Коннек­ти­куте, в полу­тора часах езды от города. Был он не совсем такой, как они мечтали, — нека­зист, старо­ват, без особых удобств и всего пол акра земли, — всё больше акку­ратно подстри­жен­ная травка, амери­кан­ский газон, кото­рым очень гордился бывший владе­лец. Ни огорода, ни разве­си­стой яблони не оказа­лось, но было несколько старых кашта­нов, давав­ших поря­доч­ную тень. В три года всё в этом доме и в саду изме­ни­лось. Алек­сей Ивано­вич оказался непло­хим плот­ни­ком и масте­ром на все руки. С помо­щью соседа он пристроил к дому террасу с сеткой от кома­ров и мошкары, и на террасе этой, сооб­щав­шейся с кухней, летом поме­ща­лась столо­вая. Выяс­ни­лось, что у амери­кан­цев не принято обедать в саду, —- разве только по случаю специ­аль­ного пикника, и тогда обяза­тельно с сосис­ками, жарен­ными в садо­вом очаге; но такого очага у них не нашлось и есть пришлось внутри дома, да и мухи таким обра­зом не разво­ди­лись. Во время двух­не­дель­ного отпуска, а кроме того по суббо­там и воскре­се­ньям, рабо­тали они с утра до ночи. Вечно что-то нужно было покра­сить, заме­нить испор­тив­ши­еся трубы, почи­нить проте­кав­шую крышу… Садом заве­ды­вала жена. В глубине, за домом, был разбит огород, на кото­ром выра­щи­вали слад­ко­ва­тые на вкус русские огурцы, поми­доры и даже дыни и, конечно, не были забыты и подсол­нухи; сосед амери­ка­нец не мог понять, как мистер и миссис Коллс лузгают семечки, и что нахо­дят они вкус­ного в этой пище, пред­на­зна­чен­ной не для людей, а для попу­гаев. Из боль­шого садо­вод­ства выпи­сали ката­лог, серьезно всё изучали и зака­зали, нако­нец, несколько фрук­то­вых дере­вьев-пяти­ле­ток: яблони, вишни, груши и кусты крыжов­ника. Осенью копали ямы для дере­вьев и опять появился сосед, — он и его жена оказа­лись милей­шими людьми, всегда гото­выми помочь словом и делом. Зато когда пришел День Благо­да­ре­ния, сосе­дей пригла­сили на обед, — кроме индейки Маша сварила вели­ко­леп­ный мало­рос­сий­ский борщ, испекла куле­бяки с мясом и с капу­стой, и соседи долго потом хвалили этот обед, — ничего подоб­ного они нико­гда не ели.

Во время войны стало трудно приез­жать на дачу. Бензина было мало, а ехать поез­дом сложно, с пере­сад­ками. Да и рабо­тали на заводе, кото­рый выпол­нял воен­ные заказы, не покла­дая рук, были сверх­уроч­ные, возвра­щался он домой поздно. Едва хватало сил, чтобы пообе­дать и, скорей, в постель. Но всё же и теперь изредка ездили в Конне­ти­кут и с грустью заме­чали первые признаки запу­сте­ния и одича­ния, — сад и огород требуют внима­тель­ного, ежеднев­ного ухода и не прощают прене­бре­жи­тель­ного к себе отно­ше­ния. Не подстри­жена была зеле­ная изго­родь, подняв­ша­яся в чело­ве­че­ский рост, грядки заро­стали сорными травами и всё, что нужда­лось в частой поливке, засохло и погибло.

Кажется, именно с этого момента в жизни Алек­сея Коле­сова стал наме­чаться посте­пен­ный упадок. Нача­лось это с мело­чей, — вот этот, слегка зарос­ший сорными травами сад, чувство физи­че­ской уста­ло­сти и апатии по утрам, какое-то глухое и непо­нят­ное душев­ное беспо­кой­ство и неудо­вле­тво­рен­ность. Когда война кончи­лась и на заводе нача­лись сокра­ще­ния, Алек­сей Ивано­вич дал себе неболь­шую пере­дышку, дней десять отдыха, — первого за четыре года войны, а затем пошел искать работы. Очень скоро выяс­ни­лось, что найти новое место не так уж легко, ему было за шесть­де­сят, виски преда­тель­ски побе­лели и работу давали людям помо­ложе. На старом месте, где его хорошо знали, и где к Коле­сову, в общем, отлично отно­си­лись, хозяин похло­пал рукой по плечу и сказал:

— Пока ничего нет. Почему бы вам не отдох­нуть, Алекс? В ваши годы… Take it easy, take it easy!

Фразу эту, кото­рой встре­тила его Америка в первый же день, теперь слышал он всё чаще и чаще, она пресле­до­вала его, нависла над ним, как некая угроза, мешав­шая жить. Прохо­див два месяца без дела, Коле­сов начал брать работу случай­ную, плохо опла­чи­ва­е­мую, — то маляр­ни­чал неделю, то помо­гал кому-то при пере­езде на новую квар­тиру, и именно на этой работе, подни­мая тяже­лый сундук, он надо­рвался. В нижней части живота появи­лась тупая боль, не давав­шая ему разо­гнуться и мешав­шая дышать. Коле­сов прому­чался несколько дней и жена умолила его лечь в боль­ницу, а на следу­ю­щий день его опери­ро­вали. Потом он лежал в боль­шой палате, полу­за­крыв глаза, о чем-то думал, стара­ясь понять, что с ним произо­шло, какие послед­ствия всё это будет иметь для его буду­щей жизни и — не мог пред­ста­вить себе, что он стал инва­ли­дом, и что нико­гда уже не сможет рабо­тать по насто­я­щему и пере­ка­пы­вать грядки в саду… Поправ­лялся он очень медленно, исто­щен­ный орга­низм не подда­вался лече­нию, но насту­пил всё же день, когда его выпу­стили из боль­ницы домой, сильно исху­дав­шего и ослаб­шего. Болезнь и опера­ция съели много денег, ушло всё то, что было отло­жено за время войны, пропали все бесчис­лен­ные сверх­уроч­ные часы, прове­ден­ные за стан­ком в мастер­ской.

Алек­сей Ивано­вич пере­стал искать работу и подолгу сидел в кресле, почи­ты­вая газету, кото­рая вдруг поте­ряла для него инте­рес, или просто дремал. Маши боль­шей частью не было дома, — она рабо­тала по хозяй­ству у чужих людей, стирала, мыла полы, убирала, гото­вила и возвра­ща­лась поздно вече­ром, с несколь­кими долла­рами в кармане. Прихо­ди­лось жить на ее скуд­ные зара­ботки. Штат­ного посо­бия, пола­га­ю­ще­гося за болезнь, он уже не полу­чал, так как болел слиш­ком долго, гораздо дольше того срока, кото­рый разре­шает гуман­ный закон.

Друзья посте­пенно исчезли, да их много и не было. У каждого своя жизнь, свои заботы, а посе­ще­ние боль­ного ника­кой радо­сти не прино­сит. Два-три прия­теля вначале загля­ды­вали, но посте­пенно визиты их стано­ви­лись всё реже и реже, — очевидно, они, как и закон, страху­ю­щий на случай болезни, считали, что Алек­сей Ивано­вич болеет слиш­ком долго и пропу­стил все прили­че­ству­ю­щие сроки. Когда друзья совсем пере­стали прихо­дить, Алек­сей Ивано­вич даже обра­до­вался: вид здоро­вых, рабо­та­ю­щих людей, теперь почему-то приво­дил его в дурное настро­е­ние.

Изредка загля­ды­вал к боль­ному врач. Хмуро щупал пульс, выслу­ши­вал сердце и гово­рил, что всё это — пустяки, он пропи­шет пилюли, и вообще нужно лежать спокойно и отды­хать. И уходя доктор гово­рил всё ту же знако­мую фразу, звучав­шую теперь как-то особенно зловеще:

— Take it easy!

Алек­сей Ивано­вич прома­ялся ещё несколько меся­цев и, нако­нец, умер, — не то от полного исто­ще­ния орга­низма, не то от какой-то зага­доч­ной болезни, начав­шейся у него в тот момент, когда он оказался лишним чело­ве­ком, для кото­рого не было ни работы, ни смысла в жизни, — от этого уж не могли помочь ника­кие пилюли. Отпе­вали его в малень­кой русской церкви, и так как день был будний, на похо­роны пришло мало народу, и всё больше люди случай­ные. Похо­ро­нили его на русском клад­бище. Над моги­лой Маша поста­вила вось­ми­ко­неч­ный крест и прика­зала фами­лию выре­зать славян­скими буквами, и на этот раз, уже навсе­гда, раб Божий Алек­сий превра­тился из Коллса в Коле­сова. А несколько лет спустя легла рядыш­ком, под этим же самым крестом, и сама Маша.

На этом конча­ется исто­рия обык­но­вен­ного чело­века, не имев­шего биогра­фии и обще­ствен­ных заслуг. Никто нико­гда не вспо­ми­нает Алек­сея Ивано­вича, прожив­шего трудо­вую и полез­ную жизнь. Наслед­ни­ков он не имел, заве­ща­ния не оста­вил. Домик в Конне­ти­куте был года, три спустя продан штатом. Приоб­рел его за гроши моло­дой амери­ка­нец, имев­ший жену, двоих детей, работу на заводе и малень­кий Форд.


Теле­ре­клама авто Ford, 1950-е гг., США.

Амери­ка­нец выру­бил яблоню, кото­рая слиш­ком разрос­лась и не пропус­кала в дом солнца и уничто­жил ненуж­ный ему огород: овощи он поку­пал на сосед­нем супер­мар­кете. На месте огорода был снова поса­жен англий­ский газон, кото­рый хозяин любовно стриг раз в неделю, поли­вал по вече­рам, и кото­рый удался на славу.


NYC New York — 1953 vintage found footage


«Госпо­дин бандит»

«Только о людях»,
Нью-Йорк, 1955 год.
Андрей Седых.

Петька был уже старый. Когда взрос­лые, не умею­щие разго­ва­ри­вать с детьми, слащаво сюсю­кая спра­ши­вали: «Петинька, а сколько тебе лет?», он солидно наду­вал щёки и дело­вито отве­чал:

— Пять лет. Давным-давно было.

Пять лет ему испол­ни­лось всего месяц назад, но Петька был убеж­ден, что остав­ши­еся до дня рожде­ния один­на­дцать меся­цев прой­дут неза­метно. Не успе­ешь огля­нуться, — стук­нет шесть. Возраст нешу­точ­ный. И, поэтому, Петька старался держать себя солидно: палец сосал только в край­них случаях, в минуты душев­ного одино­че­ства, глав­ным обра­зом перед сном, на малы­шей смот­рел со снис­хо­ди­тель­ным презре­нием, избе­гая с ними компро­ме­ти­ру­ю­щего контакта, и уже серьезно начи­нал заду­мы­ваться над своим буду­щим: он коле­бался между профес­сией пожар­ного и бейс­бо­ли­ста.

Петька рос, как все дети в Америке. Роди­тели были убеж­дены, что воспи­ты­вают сына в долж­ном духе: застав­ляли дома гово­рить по-русски, расска­зы­вали ему сказки про Бабу-Ягу и про какого-то серень­кого козлика, жившего у бабушки. Петька слушал снис­хо­ди­тельно, но никак не мог понять, почему Баба Яга летает в какой-то ступе, когда суще­ствуют ракет­ные само­леты, и почему Змей Горы­ныч разгу­ли­вает на свободе, вместо того, чтобы сидеть в клетке в Зооло­ги­че­ском саду Бронкса? Роди­тели, впро­чем, быстро исто­щили свой запас русских сказок и убеди­лись, что Конек-Горбу­нок окон­ча­тельно отжил свой век, — при выборе способа пере­дви­же­ний Петька явно отда­вал пред­по­чте­ние авто­мо­билю перед всевоз­мож­ными коврами-само­ле­тами.

Melrose Avenue toward 149th Street, the Bronx, 1953 год

В конце концов, маль­чика предо­ста­вили собствен­ной судьбе. Пробелы своего воспи­та­ния он начал успешно запол­нять из программ теле­ви­де­ния и книжо­нок «Комикс», один внеш­ний вид кото­рых, почему то, вызы­вал у папы припадки внезап­ного бешен­ства. В первый раз, когда Петька, лежа на ковре, захле­бы­вался от восторга, зачи­ты­ва­ясь приклю­че­ни­ями «Одино­кого Всад­ника», папа конфис­ко­вал книжку и заявил, что в его доме для подоб­ной дребе­дени места нет. Петька горько запла­кал, мама начала цело­вать обижен­ного ребенка, и потом между роди­те­лями проис­хо­дило бурное объяс­не­ние, в кото­ром Петька понял далеко не всё, а, так сказать, лишь основ­ные тенден­ции сторон. Папа кричал, что он не хочет вырас­тить деге­не­рата и бейс­бо­ли­ста, а мама ехидно спра­ши­вала про какого-то Ник Картера, кото­рым папа сам в детстве увле­кался. С этого дня «Одино­кий Всад­ник» пере­шел на конспи­ра­тив­ное поло­же­ние. Петька прятал свою неле­галь­ную лите­ра­туру на дне ящика с игруш­ками и извле­кал ее на свет Божий только убедив­шись, что побли­зо­сти нет тайных и явных врагов.

Ганг­сте­ров он не любил и в глубине души поряд­ком поба­и­вался. Одино­кий Всад­ник и другие герои его жизни — Дик Трэйси и Хапа­лонг Кассиди всю жизнь боро­лись с банди­тами. Они легко пускали в ход оружие, но всегда в целях само­обо­роны или для защиты слабых и угне­тен­ных. Если бы Петька знал о суще­ство­ва­нии Дон Кихота Ламан­че­ского, он понял бы, что все его герои были лишь слабым подра­жа­нием и бездар­ным совре­мен­ным вари­ан­том Рыцаря Печаль­ного Образа. Но о Дон Кихоте Петька пока ещё ничего не знал. Теле­ви­де­ние же имело своих, новых героев, боров­шихся не с ветря­ными мель­ни­цами, а с банди­тами в ущельях Сьерры. Из дани уваже­ния к Хапа­лонгу Петька на собствен­ные сбере­же­ния купил полдю­жины разно­ка­ли­бер­ных писто­ле­тов и один из них посто­янно носил при себе: бандиты из Сьерры могли устро­ить засаду на углу его улицы или по дороге в Централь­ный Парк.

Не расста­вался с оружием Петька даже когда его укла­ды­вали спать. Засы­пая, он нащу­пы­вал писто­лет, поло­жен­ный на всякий случай под подушку. Правда, кто-нибудь из взрос­лых всегда оста­вался в квар­тире, но Петька знал, что в случае напа­де­ния банди­тов он мог рассчи­ты­вать только на свои собствен­ные силы.

* * *

Есть в Америке заме­ча­тель­ная профес­сия «Бэби-сите­ров» — не знаю, как лучше назвать её по-русски. Роди­тели, уходя­щие вече­ром в театр или в гости, не могут оста­вить детей без присмотра. Тут на сцену явля­ется «Бэби-ситер», гото­вый пожерт­во­вать своим отды­хом и душев­ным покоем во имя грубых финан­со­вых инте­ре­сов.

Профес­си­о­наль­ный «Бэби-ситер» не доволь­ству­ется простым денеж­ным возна­граж­де­нием. Он требует внима­ния и специ­аль­ного за собой ухода. Он считает себя жерт­вой соци­аль­ного строя, при кото­ром роди­тели развле­ка­ются и поль­зу­ются всеми радо­стями жизни, в то время, как «ситеры» сторо­жат сон юного поко­ле­ния. «Ситер» обстав­ляет свою работу макси­маль­ными удоб­ствами: он хочет весь вечер смот­реть теле­ви­де­ние, ему нужно оста­вить на столе фрукты, санд­вичи и бутылку «Кока-Кола».

Times Square toward 46th Street, 1953 год

Раза два в месяц роди­тели Петьки поль­зо­ва­лись услу­гами такой «Бэби-ситерши», дочери соседки, гото­вив­шейся к выпуск­ным экза­ме­нам. За три доллара Сузи согла­ша­лась прове­сти вечер в обще­стве неукро­ти­мого Петьки, кото­рый, как на зло, нико­гда не хотел в такие вечера заснуть. Петька вдруг пред­ла­гал Сузи устро­ить чемпи­о­нат бокса, или футболь­ный матч в спальне. Чтобы занять юного арестанта Сузи давала ему в руки цвет­ные каран­даши, лист бумаги, и просила:

— Питер, нари­суй мне на память картинку.

Петька немед­ленно попа­дался на эту женскую хитрость, прини­мался за работу и успо­ка­и­вался. Рисо­вал он всегда одно и то же: паро­хо­дик на бурном море или горя­щий домик, — в нем жила душа поджи­га­теля. Изредка он менял сюжет и, пому­чив­шись минуту, протя­ги­вал Сузи свое новое худо­же­ствен­ное произ­ве­де­ние: поезд, над ним какое-то крыла­тое суще­ство и под крыльями — жирная точка.

— Что это, Питер?

— Это ангел летит над поез­дом, снис­хо­ди­тельно объяс­нял Петька. А у ангела посе­ре­дине пупок.

В конце концов, путем слож­ных манев­ров, Петьку удава­лось завлечь в постель, где он немед­ленно засы­пал, а Сузи прини­ма­лась за санд­вичи и «Кока-Колу». Всё шло прекрасно до того вечера, пока Сузи оказа­лась занята неот­лож­ным делом и не смогла заме­нить роди­те­лей Петьки, пригла­шен­ных на обед к Семен­чи­ко­вым. Днем, когда Сузи возвра­ща­лась домой из школы, к ней подо­шел вось­ми­класс­ник Джо и пригла­сил вече­ром пойти в синема. Корот­кое мгно­ве­нье в душе Сузи проис­хо­дила борьба между чувством долга и откры­вав­шейся возмож­но­стью сыграть роль роко­вой женщины.

Но Джо смот­рел умоля­ю­щими глазами и Сузи сказала, что хотя ей нужно гото­виться к экза­ме­нам, — она, может быть, придёт.

— В 8 часов, на углу, около газет­ного киоска? — спро­сил Джо.

Сузи кивнула голо­вой и Петька остался без «Бэби-ситера». На этом мы расста­ёмся с Сузи, кото­рая играет в рассказе роль эпизо­ди­че­скую и, к сожа­ле­нию, так нико­гда и не узнаем, чем закон­чи­лось её свида­ние с Джо.

Важно то, что пока Сузи гото­ви­лась к встрече со своим Дон Жуаном и обду­мы­вала, как бы лучше поса­дить его на свое место, у роди­те­лей Петьки возникло неожи­дан­ное ослож­не­ние. Отка­заться от пригла­ше­ния к Семен­чи­ко­вым в послед­нюю минуту не было ника­кой возмож­но­сти. Но после несколь­ких отча­ян­ных теле­фон­ных звон­ков мать убеди­лась, что достать другого «ситера» она не может.

— Что же делать, — вздох­нула мать. Придётся позво­нить им и объяс­нить, в чем дело. Ты пойдёшь один.

— Ни за что, возму­тился муж. Ты знаешь, как я люблю ходить в гости без тебя. Проси­деть весь вечер с этими дура­ками Семен­чи­ко­выми, — благо­дарю покорно!

— Тогда мы оба оста­немся дома. Тоже не плохо.
Перспек­тива тихого семей­ного вечера, видимо, папу не увле­кала. Поду­мав минуту, он сказал:

— А почему, собственно, Петьку нельзя оста­вить дома одного? Что с ним может случиться? В его годы я ника­ких «сите­ров» не знал и жил само­сто­я­тель­ной жизнью.

Пред­ло­же­ние это сначала вызвало у матери взрыв него­до­ва­ния. Но по мере того, как стрелка прибли­жа­лась к семи и она пред­став­ляла себе оскорб­лен­ное лицо Семен­чи­ко­вой, приго­то­вив­шей обед, сопро­тив­ле­ние начи­нало таять.

— А если случится пожар?

— Мы преду­пре­дим соседку.

— А если воры?

— Надо сказать Петьке, чтобы он никому, никому реши­тельно, не откры­вал дверь.

И конец.

Нужно было подго­то­вить Петьку к тому, что он прове­дёт вечер в полном одино­че­стве, без «ситера». В ход будет пущена лесть, — совсем один, как взрос­лый чело­век, и грубый подкуп: двой­ная порция моро­же­ного и обеща­ние пове­сти его в воскре­се­нье кататься на кару­сели. Поло­мав­шись немного и выдви­нув допол­ни­тель­ное требо­ва­ние о покупке ему «Новых похож­де­ний Сюперм­эна», Петька мило­стиво согла­сился остаться дома без личной охраны.

— Петинька, только смотри: никому не откры­вай дверь, даже знако­мым людям. Кто бы ни звонил, что бы тебе ни гово­рили — не откры­вай. Мы скоро вернемся. А пока, садись скорей обедать: я тебе приго­то­вила твои люби­мые русские котлеты…

— Это холосо, солидно сказал Петька. Я люблю мясо без костев.

* * *

Когда двери за роди­те­лями закры­лись и Петька остался один в боль­шой квар­тире, его охва­тило непри­ят­ное чувство. Книжки с его люби­мыми геро­ями и фильмы из жизни ковбоев Даль­него Запада научили Петьку, что мир полон опас­ных людей, встреча с кото­рыми не сулит ничего доброго.

Встав с постели, Петька прошле­пал босыми ногами к шкафу и извлек из завет­ного ящика два запас­ных писто­лета и уже поряд­ком зачи­тан­ную книжку о Тарзане. Один эпизод, больше всего волно­вав­ший Петьку, описы­вал встречу Тарзана со львом. «Лев огла­сил лес своим страш­ным ревом и ринулся на Тарзана, кото­рый могу­чими руками схва­тил короля лесов и свалил его на землю». На следу­ю­щей картинке лев уже лежал связан­ный и совер­шенно беспо­мощ­ный, а Тарзан горде­ливо попи­рал его ногой… Несмотря на реши­тель­ную победу Тарзана, было всё же немного страшно.

В эту минуту, когда Петька хотел пере­вер­нуть стра­ницу и приняться за следу­ю­щий эпизод встречи Тарзана с племе­нем пигмеев-людо­едов, у дверей раздался звонок. Петька замер и взял в руки писто­лет. В эту минуту он казался самому себе и Одино­ким Всад­ни­ком, и Диком Трэйси, и Хапа­лон­гом Кассиди. Опас­ность прибли­жа­лась. Нужно было приго­то­виться отра­зить её.

Звонок задре­без­жал вторично. Петька мысленно повто­рил инструк­цию роди­те­лей — никому не откры­вать дверей и просле­до­вал в перед­нюю. Бандиты Сиэрры стояли по ту сторону, на лест­нице и, видимо, только и ждали, чтобы ворваться в дом и предать его огню и разграб­ле­нию.

— Кто там? — спро­сил Хапа­лонг дрожа­щим голос­ком.

— Петька, открой, — отве­тил знако­мый голос. Это дядя Коля!

Насту­пило молча­ние. Петька любил дядю Колю, жившего далеко, в каком-то другом городе и изредка наез­жав­шего в Нью-Йорк. Дядя Коля всегда приво­зил Петьке подарки, — бейс­боль­ные мячи, кото­рым мог бы поза­ви­до­вать покой­ный Бэйб Рут, модели подвод­ных лодок и блестя­щие каски пожар­ных. Веро­ятно, и на этот раз он привез что-нибудь полез­ное для петь­ки­ного хозяй­ства. С приез­дом его жизнь в доме на неко­то­рое время прини­мала прият­ный харак­тер. Руши­лись уста­нов­лен­ные правила: дядя Коля спал на диване, в гости­ной, внося в комнату живо­пис­ный беспо­ря­док, водил Петьку гулять, закарм­ли­вая его моро­же­ным, и хотя мама тайком взды­хала и, зака­ты­вая глаза, шёпо­том спра­ши­вала папу: «Когда всё это кончится?», — дядя Коля безусловно вносил в дом нездо­ро­вую празд­нич­ную атмо­сферу.

— Откры­вай, Петька, — торо­пил за дверью дядя Коля. Ты что же, мерза­вец, один дома? Где роди­тели?

— Папа и мама ушли в гости, с ледя­ной вежли­во­стью отве­тил Петька, игно­ри­руя слово «мерза­вец». И они не велели мне никому откры­вать двери.

— Ну, мне то ты можешь открыть. Я, можно сказать, твой едино­утроб­ный дядька. В неко­то­ром роде член семьи и ты мой един­ствен­ный наслед­ник. Как ты себя чувству­ешь?

— Очень лучше, — отве­тил Петька.

Снова насту­пило молча­ние. Стороны, так сказать, присмат­ри­ва­лись друг к другу и гото­ви­лись к бою. Петька сопел и с тоской думал о подарке, кото­рый ему привез дядя Коля. Веро­ятно, это завод­ной авто­мо­биль. Или аэро­план, лета­ю­щий по комнате с насто­я­щим пропел­ле­ром… Пода­рок можно было полу­чить, открыв дверь. Но чувство долга побе­дило: раз сказано не откры­вать, значит нельзя.

Дядя за дверью начал терять терпе­ние.

— Петька, немед­ленно открой! Я устал с дороги и хочу спать. Что за вздор?

Петька сопел ещё громче. Дверь не откры­ва­лась.

— Вот подо­жди, я тебя выпорю, пообе­щал дядя Коля.

И тогда Петька решил перейти в контр-наступ­ле­ние.

— Госпо­дин бандит, — сказал он дрожа­щим голо­сом. Уходите. Здесь живет боль­шой лев.

— Откры­вай! Я тебе покажу госпо­дина бандита, парши­вец!

— Госпо­дин бандит: лев очень серди­тый. Он может вас укусить.

На этот раз дядя Коля не нашёлся, что сказать. Прошла ещё минута, и за дверью быстро зато­пали детские босые ножки. Петька ушел в спальню, отбив напа­де­ние банди­тов.

Когда около полу­ночи роди­тели верну­лись домой, они нашли дядю Колю на лест­нице. Вид у него, действи­тельно, был бандит­ский; галстух развя­зан, рубаха смята, и он спал, опустив голову на чемо­дан. В квар­тире Петька тоже спал — безмя­теж­ным сном чело­века, выпол­нив­шего свой тяже­лый, но необ­хо­ди­мый долг. На кровати, около подушки, лежал боль­шой ковбой­ский писто­лет с подня­тым курком.


Читайте также эмигрант­скую исто­рию «“Судьба Сало­меи” Гайто Газда­нова»

Поделиться