Анна Петренко. «Я после суда не увидела мать…»

В мате­ри­але пойдёт речь об участ­ни­ках НБП — Наци­о­нал-боль­ше­вист­ской партии, запре­щён­ной в России в 2007 году. VATNIKSTAN не пропа­ган­ди­рует идеи НБП, а знако­мит чита­те­лей с исто­рией движе­ния и его участ­ни­ками.

Анна Петренко, 1976 года рожде­ния, член НБП и руко­во­ди­тель отде­ле­ния партии в Белго­роде. В 2003 году приго­во­рена к трём годам лише­ния свободы по статье 213 («Хули­ган­ство») УК РФ.

Анна Петренко

19 мая 2003 года на ступень­ках Белго­род­ской област­ной адми­ни­стра­ции был обна­ру­жен муляж взрыв­ного устрой­ства. Это была коробка из-под торта с фото­гра­фией белго­род­ского губер­на­тора и будиль­ни­ком внутри. Петренко задер­жали дома. Ника­ких дока­за­тельств и осно­ва­ний того, что это сделала именно она, у след­ствия не было. Анна не стала отри­цать причаст­ность к поли­ти­че­ской акции, но призна­вать вину в совер­ше­нии преступ­ле­ния, квали­фи­ци­ру­е­мого по статье «Хули­ган­ство», напрочь отка­за­лась. В ноябре того же года выше­сто­я­щая судеб­ная инстан­ция оста­вила приго­вор в силе, и Петренко, провёд­шую полгода в тюрьме, отпра­вили в испра­ви­тель­ную коло­нию.

НБП конца 1990-х годов и все нуле­вые — самое репрес­си­ру­е­мое поли­ти­че­ское движе­ние в России. Коли­че­ством членов НБП, побы­вав­ших за решёт­кой, не может «похва­статься» ни одна поли­ти­че­ская сила совре­мен­ной России. Анна Петренко — первая в списке полит­з­э­ков-нацбо­лов. Первая полоса «Лимонки»

Анна Петренко, помимо того, что явля­лась членом запре­щён­ной НБП, защи­тила канди­дат­скую диссер­та­цию по социо­ло­гии в 2002 году и препо­да­вала в вузе. Она автор сбор­ни­ков стихов и прозы. После осво­бож­де­ния из коло­нии стала глав­ным редак­то­ром поли­тико-право­за­щит­ни­че­ской газеты «За волю». В мае этого года вышла книга «Камер­ная лирика» — анто­ло­гия, кото­рую собрала Анна Петренко.

Газета «За волю», изда­ва­е­мая Анной Петренко, после того как она вышла на свободу. Первая полоса

Писа­тель Дмит­рий Быков в интер­вью программы «Один» назвал Анну одной из самых инте­рес­ных и талант­ли­вых иссле­до­ва­те­лей-описа­те­лей тюрем­ной темы и лирики.

Анто­ло­гия, издан­ная Анной Петренко. Изда­тель­ство «Эксмо», 2020 год

В прошлый раз мы гово­рили о Дмит­рии Бахуре. Сего­дня публи­куем стихи и рассказы Анны Петренко, а также с уникаль­ные мате­ри­алы, взятые из подлин­ника газеты «За волю».


Этапная песня

Я после суда не увидела мать —
Свиданки не дали.
Вот, еду в Чува­шию снег убирать —
Забрали, забрали…

Шмонайка пакет разо­рвала, и чай
Рассы­пан, рассы­пан.
Проку­рен­ный, душный, меня ты встре­чай,
«Столы­пин», «столы­пин».

По тюрь­мам: Воро­неж, Сара­тов, Казань —
По чёрным, по крас­ным…
Без писем в дороге — не думай, не рань
Напрасно, напрасно.

Запретка, собаки, по пять чело­век —
Все строем, все строем…
Три года со мной, будто прожи­тый век,
Конвоем, конвоем.

г. Белго­род, город­ская тюрьма. 2003 год


Вторая и третья полоса газеты «За волю», №1, 2005 год

Газета «За волю» продол­жала защиту всех пресле­ду­е­мых несо­глас­ных с офици­аль­ной поли­ти­кой Кремля. На фото вторая и третья полосы: Максим Громов (нацбол, глав­ный участ­ник акции по захвату Минздрава), Игорь Губкин (осуж­дён за терро­ризм и попытку свер­же­ния консти­ту­ци­он­ного строя), Алина Лебе­дева (нацболка, участ­ница многих поли­ти­че­ских акций), Анато­лий Плево (ярый против­ник ельцин­ского режима, осуж­дён за терро­ризм), Олег Беспа­лов (старей­ший член НБП, участ­ник акции в Минздраве), Бердю­гин Сергей (сторон­ник вхож­де­ния Укра­ины в состав России — «Причер­но­мор­ской совет­ской респуб­лики», пресле­до­вался СБУ), Евге­ний Семё­нов (сторон­ник «Причер­но­мор­ской совет­ской респуб­лики»), Екате­рина Курно­сова (нацболка, участ­ница акции в Адми­ни­стра­ции Прези­дента), Егор Мерку­шев (нацбол, участ­ник акции в Адми­ни­стра­ции Прези­дента), Максим Фёдо­ро­вых (нацбол, участ­ник акции в Адми­ни­стра­ции Прези­дента), Игорь Дани­лов (сторон­ник «Причер­но­мор­ской совет­ской респуб­лики»), Юрий Старо­ве­ров (лидер ниже­го­род­ских нацбо­лов, участ­ник многих акций, в том числе в Адми­ни­стра­ции Прези­дента), Алек­сей Соло­вьёв (нацбол, участ­ник акции в Адми­ни­стра­ции Прези­дента), Илья Рома­нов (сторон­ник «Причер­но­мор­ской совет­ский респуб­лики»), Надежда Ракс (осуж­дён­ная за орга­ни­за­цию взрыва у приём­ной ФСБ), Влади­мир Тюрин (нацбол, участ­ник акции в Адми­ни­стра­ции Прези­дента РФ), Дамир Валеев (один из лиде­ров москов­ских нацбо­лов, участ­ник многих акций, а также участ­ник акции в Адми­ни­стра­ции Прези­дента РФ), Алек­сандр Смиров (сторон­ник «Примор­ской совет­ской респуб­лики»), Вален­тина Долгова (нацболка, участ­ница акции в Адми­ни­стра­ции Прези­дента), Андрей Яковенко (сторон­ник «Причер­но­мор­ской совет­ской респуб­лики»), Анна Наза­рова (нацболка, участ­ница акции в Адми­ни­стра­ции Прези­дента), Алек­сей Девят­кин (нацбол, участ­ник акции в Адми­ни­стра­ции Прези­дента), Алек­сей Зенцов (нацбол, участ­ник акции в Адми­ни­стра­ции Прези­дента), Лариса Рома­нова (прохо­дила по делу с Надеж­дой Ракс), Евге­ний Коро­лёв (нацбол, участ­ник акции в Адми­ни­стра­ции Прези­дента), Евге­ния Тара­ненко (социо­лог, участ­во­вала в акции по «захвату» Адми­ни­стра­ции Прези­дента РФ как обще­ствен­ный наблю­да­тель, тем не менее была осуж­дена с осталь­ными участ­ни­ками-нацбо­лами по статье 212 «Массо­вые беспо­рядки»), Влади­мир Линд (нацбол, граж­да­нин Голлан­дии и России, участ­ник многих протестных акций как в России, так и в Голлан­дии, также участ­ник акции в Адми­ни­стра­ции Прези­дента), Анато­лий Коршун­ский (нацбол, участ­ник акции в Минздраве), Сергей Рыжи­ков (нацбол, участ­ник акции в Адми­ни­стра­ции Прези­дента), Иван Дроз­дов (нацбол, участ­ник акции в Адми­ни­стра­ции Прези­дента), Елена Миро­ны­чева (нацболка, участ­ница акции в Адми­ни­стра­ции Прези­дента), Григо­рий Тишин (нацбол, сын Анато­лия Тишина, заме­сти­теля Лимо­нова, участ­ник акции в Минздраве).


Другой России

Лите­ра­тура —
Кровью из горла.
Вены набухли.
Время поперло.

Фабрика душит.
Помнишь, у Блока?
Все добро­вольно.
Та же морока…

В тёплое старо —
В тёплое сено
Тихо дышать.
Причём же тут вены?

Это не трудно —
Крестик черни­лом.
Нас пять­де­сят
В баньке-то, с мылом.

Письма раз в месяц,
И нарко­маны
Тупо втыкают
В свежие раны.

Крас­ные пальцы.
Красно всё, серо.
Узкие глазки —
Толстый без меры

Чин из ГУИНА
Заперли в клетку,
Чтобы молчала.
Эх, «мало­летку»,

Крошку в очёч­ках
Все так боятся…
Значит — за дело.
Будем смеяться.

Здесь, в лаге­речке,
Верю — на воле
Смех с авто­ма­том
Встре­тится с Болью

И загу­ляет —
Детки на ручках…
Стаи ворон
Нале­тят на колючку,

Пеплом осядут
В снег сине-белый.
Перед глазами -
Мама, «поделы»,

Город, картинки…
Доктор, не надо.
Мне бы вернуться…
Мы уже рядом.

Юрка рученки
Тянет навстречу…
Только из горла,
Сволочь, всё хлещет -

Не оста­но­вишь!
Будет Другая!
Доктор, не парься! -
Кровью живая…

Чува­шия, Цивильск, ЮЛ-34/7. 2004 год

Четвёр­тая полоса газеты «За волю», №1, 2005 год

Уголовное арго, используемое в тексте

Шмонайка. Сотруд­ница учре­жде­ния, кото­рая обыс­ки­вает заклю­чён­ных.

Столы­пин. Вагон поезда, в кото­ром пере­во­зят заклю­чён­ных. Как правило, такой вагон прицеп­ляют к обыч­ному ж\д составу, и он отправ­ля­ется до места назна­че­ния. Такой вагон под конвоем может прохо­дить несколько «сорти­ро­вок» на разных ж\д стан­циях, таким обра­зом «столы­пин» меняет несколько поез­дов, пока не достиг­нет окон­ча­тель­ного пункта. Такое путе­ше­ствие зани­мать может от несколь­ких суток до несколь­ких недель, всё это время заклю­чён­ные нахо­дятся внутри вагона.

Тюрьмы «чёрные», «крас­ные». В уголов­ном мире все пени­тен­ци­ар­ные учре­жде­ния, напри­мер, СИЗО, ИК (испра­ви­тель­ная коло­ния), КП (коло­ния-посе­ле­ние) как правило делятся на «крас­ные», где вся жизнь заклю­чён­ных нахо­дится под полным контро­лем адми­ни­стра­ции, и «чёрные», где влия­ние адми­ни­стра­ции не столь велико. В таких учре­жде­ниях имеются запреты (теле­фоны, карты, алко­голь, нарко­тики ), режим в таких учре­жде­ниях слаб, заклю­чён­ные могут спать когда хотят, не ходить в столо­вую и не зани­маться обще­ствен­ными рабо­тами.

Запретка. Офици­аль­ная аббре­ви­а­тура — КСП, контрольно-следо­вая полоса. В режим­ных учре­жде­ниях КСП — это свобод­ный участок, обра­бо­тан­ный граб­лями, непо­сред­ственно перед несколь­кими рядами забо­ров, для того, чтобы было чётко видно в случае пере­ме­ще­ния чело­века его следов. Также такой участок, на опре­де­лён­ном пери­метре, охра­ня­ется цепными овчар­ками.

Поделы. Соучаст­ники преступ­ле­ния, либо лица, прохо­дя­щие по одному уголов­ному делу.

Касатка. Касса­ци­он­ная жалоба.

Боксы. Неболь­шие камеры, как правило на одного-двух чело­век, куда поме­щают заклю­чён­ных во время обыска в камере, перед отправ­кой из СИЗО на суд и из суда в камеру.

Шмон. Обыск.


«Эста­када»

Не стоишь, но всё же — надо…
Смрад.
Передо мною упрямо
Вырас­тает она — эста­када.

1. Белго­род­ский изоля­тор

Навер­ное, следует начать с Белго­род­ского централа, точнее, с послед­них дней в нём. До этого было не так много инте­рес­ного.

Так вот. Конечно, суд по касатке — это было тяжело. Не потому, что приго­вор оста­вили без изме­не­ния, я знала, что так будет. Тяжело было видеть мать. И подель­ни­ков. (Теперь терпи, пожа­луй­ста, оско­лок, непри­ят­ный для тебя, но из песни слова ни фига не выки­нешь). После суда нас развели по боксам. Я была в боксе одна. Мишка — через стенку. Алек­сей, навер­ное, в следу­ю­щем. Нет, пройдя всё это, я имею право судить. С ними ещё всё случи­лось хорошо, блин, по-боже­ски.
Они ни хрена не знают о тюрьме. И зоны у них сана­торно-курорт­ные, а не нарко­ман­ские, как у меня. Но мне легко, я знаю, что обо мне помнят на воле и ждут. И даже если бы не помнили и не ждали, всё равно было бы легко. Я знаю, что я права. Я опре­де­ли­лась уже в этой жизни и расста­вила все акценты. Я знаю цену своим поступ­кам и готова её платить. Лёха-то пофи­гист, он нормально это пере­жи­вёт, как очеред­ное приклю­че­ние, путе­ше­ствие авто­сто­пом, блин. А Мишку сломали. Ему и пого­во­рить-то теперь не с кем по-чело­ве­че­ски… Как бы там ни было — жалко таких людей, тяжело это видеть. Как объяс­нить? Как объяс­нить, что остаться чело­ве­ком надо при любых обсто­я­тель­ствах, это вопрос чести, в конце концов… Да и надо ли вообще объяс­нять что-то? Надо, навер­ное, просто жить. Жить правильно — в кайф. Так, чтобы никто, ника­кая мразь не в силах была этому поме­шать.

«Чёрный ворон, я — не твой…» После этого они все офигели. Какие песни? Приго­вор без изме­не­ния, тёмный бокс, душно, на душе, навер­ное, муторно — все ведь всё знают… на самом деле — легко. Петь, смеяться, препи­раться с конвоем, посы­лать подель­ни­ков… Легко.

…Через несколько дней у нас в тюрьме появился новый опера­тив­ник. И сразу вызвал меня. Спро­сил, буду ли я с ним разго­ва­ри­вать. Буду, говорю. Он сказал, что раньше рабо­тал с моими подель­ни­ками и теперь хочет пооб­щаться со мной. Пооб­ща­лись. О жизни пого­во­рили, о том, зачем мне всё это надо… Закон­чили разго­вор на опти­ми­сти­че­ской ноте: «Ты дума­ешь, тебя никак нельзя сломать?» — «Думаю, нет». Пробо­вали в прин­ципе и до этого — из камеры в камеру посто­янно бросали, рассчи­ты­вали, что хоть где-то нарвусь на конфликт; слухи разные пускали о нару­ше­ниях с моей стороны…

За два дня до этапа, вече­ром, после шести, меня пере­вели в другую камеру. Девоч­кам, видимо, было «дано зада­ние». И понес­лось…

Не знаю уж, по чистой случай­но­сти или нет, но в камере к тому же оказался нож (нож в тюрьме выда­вали «по требо­ва­нию»). Драться и выяс­нять отно­ше­ния там не с кем. Никто ничего не поймёт — мозги отбиты наглухо. Тем более опер именно конфликта и доби­вался. «Чтоб мне было не так весело сидеть». Ни фига у него не вышло. Рядо­вых дежур­ных ментов никто ни о чём не преду­пре­дил. Из камеры меня вывели сразу, пере­вели спать «к своим». Все — и зэки, и менты — поняли, в чём дело. Вся тюрьма к тому времени уже обо мне была наслы­шана — слиш­ком необыч­ное дело. Пони­ма­ние и сочув­ствие посто­рон­них людей, симпа­тия с их стороны многое значат в таких ситу­а­циях.

На следу­ю­щий день опер вызвал Светку из нашей камеры. Инте­ре­со­вался, сука, как я. А что я? У нас с утра в камере весе­лье, песни и смех. Светка верну­лась сама не своя. Она до вечера была такой нерв­ной. Потом уже, когда меня на этап зака­зали, рассла­би­лась. Говорю: «Что случи­лось-то, Свет?» Она и сказала, что ждала сего­дня целый день, что меня опять пере­ве­дут, так как опер пообе­щал: «Я её в покое всё равно не оставлю». Но видимо, он понял, что ничего не добьется… После этого конечно же первый этап — мой.

К сожа­ле­нию, мои личные записи безвоз­вратно ушли во время очеред­ного шмона… Хоте­лось бы напи­сать о том же, но по-другому. Но полу­ча­ется именно это…


2. Казан­ская пере­сылка

Прие­хали мы в Казань 27 ноября около 23 часов. Стан­дарт­ные, в общем-то нормаль­ные, первые впечат­ле­ния: здание старой постройки, высо­кие потолки, свежий воздух, что для тюрьмы — редкость, непри­нуж­дён­ное обра­ще­ние адми­ни­стра­ции к заклю­чён­ным. Первый шок — это туалет. Описа­ниям он не подда­ётся, но сразу скажу — такого нет нигде. Затем повели в камеру.

Как выяс­ни­лось, камера для тран­зита у них одна. Чело­век на 30–35. Когда зашли мы, там было 100. «Добро пожа­ло­вать в ад». Люди везде: на шкон­ках, под шкон­ками, за столом, под столом, на любом свобод­ном участке вечно мокрого пола. Здесь нет ника­кого дня или ночи. Спят посменно. Очереди к умываль­нику, к розетке. Первые двадцать минут я так и стояла — в куртке, с дурац­кими пожит­ками в руках (самое необ­хо­ди­мое — с собой, осталь­ные вещи — на склад). Просто беспо­мощно стояла. Хрен с ним — куда идти. Чем дышать?! В камере не воздух, а пар, пропи­тан­ный нико­ти­ном, запа­хом параши, пота, еды. Два малень­ких окошка под потол­ком боль­шую часть времени закрыты.

Кое-как осво­ив­шись, я «облю­бо­вала» себе уголок на полу. Тут подо­шла девочка, пред­ста­ви­лась «стар­шей камеры». Она осво­бо­дила вновь прибыв­шим места, чтобы мы могли поспать. На двух шкон­ках, состав­лен­ных вместе, разме­сти­лось пять чело­век. Проснув­шись утром, мы обна­ру­жили, что карманы наши тщательно «прове­рены». Сначала я не сооб­ра­зила, что там, собственно, можно найти? Оказа­лось — квиток от сумки, кото­рая на складе. Осмыс­лив ситу­а­цию, я решила, что надо что-то менять, блин. На поверке запи­са­лась к режим­нице. Разго­ва­ри­вали мы с пере­мен­ным успе­хом очень долго, часа полтора. Верну­лась в камеру и в тот же вечер из-за своего слабого сердца отпра­ви­лась в боль­ничку…

Надо как-то рабо­тать, хотя бы в плане инфор­ма­ции, так ведь нельзя, зэки тоже люди!
И про это отдельно. Про то, какие зэки люди. Из 100 чело­век не нашлось ни одного, кто… Слабые, запу­ган­ные, каждый сам за себя. Воруют друг у друга. Может быть, они и стоят такого обра­ще­ния, только жалко всё равно. Вот скажите, до чего должна опуститься женщина, чтобы воро­вать трусы и брит­вен­ный станок б/у? Нет, не укра­ден­ных вещей жалко, тем более что всё по мелочи — белье, перчатки, чай, носо­вые платки… Грустно, что всё это проис­хо­дит. Ну, нашли, конечно, её, нака­зали (здесь без этого нельзя, иначе все с тобой так будут посту­пать). Но ведь она ничего не поняла, ей уже всё равно. Моло­дая симпа­тич­ная девочка…

Есте­ственно, если что-то случа­ется, то всё сразу. В этот же день у меня сгорел кипя­тиль­ник.

Ну ладно, теперь в основ­ном все непри­ят­но­сти позади… В общем-то Казань и послед­няя неделя в Белго­роде были пока что самыми труд­ными. В осталь­ном у меня все действи­тельно нормально.

г. Цивильск, ЮЛ-34/7. 2005 год


Читайте также «Десять глав­ных акций НБП: от захвата «Авроры» до Болот­ной»

Поделиться