Аркадий Шевченко. Самый главный побег из СССР

Самый высо­ко­по­став­лен­ный преда­тель СССР. Его имя забы­лось, но в 1978 году гремело как в США, так и в СССР. Заме­сти­тель гене­раль­ного секре­таря ООН по поли­тике, люби­мец и возмож­ный преем­ник всесиль­ного мини­стра «мистера Нет» Андрея Громыко, чело­век блестя­щей карьеры оказался преда­те­лем и пере­шёл на службу ЦРУ.

Его бегство, пожа­луй, стало глав­ным прова­лом КГБ и леген­дар­ного Юрия Андро­пова, позо­ром всей контр­раз­ведки. Оно пока­зало кризис системы. Тех, кто допу­стил это, лишили карьеры и буду­щего, среди них был и наш недав­ний герой Олег Калу­гин, да и многие другие рези­денты в США и Англии. Как же это произо­шло и почему Шевченко проме­нял блестя­щую карьеру в СССР на США, почему там он разо­рился и спился?

Шевченко нельзя было назвать бедным, но не был он и мажо­ром. Детство прошло в Евпа­то­рии, где отец рабо­тал дирек­то­ром сана­то­рия и в райкоме. Видя способ­но­сти к языкам, роди­тели посо­ве­то­вали Арка­дию посту­пать в МГИМО, что удалось ему с первой попытки. Кроме учёбы, начи­на­ю­щий дипло­мат играл в студен­че­ском театре и даже успел сняться в кино в фильме «Встреча на Эльбе» в роли солдата амери­кан­ской армии (забавно). В 19 лет играть в эпизоде с Любо­вью Орло­вой — мечта каждого маль­чика из Крыма.

Но глав­ным талан­том буду­щего преда­теля было умение нравиться — женщи­нам, знако­мым, началь­ству. В студен­че­ские годы его лучшим другом стал сын мини­стра иностран­ных дел Громыко — Анато­лий. Заха­жи­вая в гости, Арка­дий смог распо­ло­жить к себе и отца, всесиль­ного главу МИДа. После универ­си­тета отец друга устроил Шевченко в Отделе между­на­род­ных орга­ни­за­ций Мини­стер­ства иностран­ных дел, ему дали квар­тиру, часто направ­ляли в США с коман­ди­ров­ками.

В общем, мечта — в 27 лет начи­на­ю­щий дипло­мат уже многого достиг. А в 40 лет Громыко назна­чил его личным совет­ни­ком. Как гово­рили, жена Шевченко дружила с супру­гой мини­стра иностран­ных дел, поку­пала вещи в Америке, и это было зало­гом успеха. Протек­ция жены мини­стра помо­гала. Семья дипло­ма­тов из загран­ко­ман­ди­ро­вок иногда и фарце­вала — притор­го­вы­вала женской одеж­дой и косме­ти­кой из лучших амери­кан­ских мага­зи­нов. Их пери­о­ди­че­ски ловили, но отпус­кали, боясь гнева Громыко. Совет­ское обще­ство жило двулично — вроде нельзя торго­вать, но все всё пони­мали и охотно брали.

Пик карьеры произо­шёл в 1973 году, когда глава МИДа убедил ООН назна­чить 43-летнего протеже заме­сти­те­лем Генсека ООН. Дальше — только рай! Семья пере­ехала в служеб­ную квар­тиру на Манх­эт­тене, у них были води­тель и горнич­ная, зарплата 90 тысяч в год (столько даже Андро­пов не полу­чал). На Смоленке многие наме­кали — это преем­ник всесиль­ного мини­стра. Громыко уйдёт и поста­вит Шевченко лет через пять-семь.

Однако тут что-то надо­рва­лось. То ли амери­кан­ская жизнь развра­тила, то ли вера в свет­лое буду­щее Родины иссякла. Скорее первое. Уже в 1975 году
Шевченко позвал на личную беседу главу миссии США в ООН Мойни­хена. Просьба была ни много ни мало — дать поли­ти­че­ское убежище. Амери­ка­нец свёл его с аген­том ЦРУ, хотя по закону должен был напра­вить в Госдеп, а уже тот заявил, что его страна не прочь дать убежище взамен на инфор­ма­цию.

Встреча мини­стра иностран­ных дел СССР А. Громыко (на фото слева) с Генсе­ком ООН К. Валь­д­хай­мом (в центре) в Москве в сентябре 1977 года

Шевченко попал в капкан: отка­заться озна­чало выдать себя через ЦРУ КГБ, ведь он засве­тился хуже некуда. Поэтому горе-дипло­мат решил расска­зать всё, что мог — это была рези­ден­тура в Нью-Йорке, расклады сил в Кремле, пози­ция МИДа по пред­сто­я­щим пере­го­во­рам. Он был вхож к первым лицам страны, поэтому знал много. Однако напря­же­ние от двой­ной жизни было велико — и заме­сти­тель генсека ООН начал пить.

В конце 1970-х гг. КГБ начало что-то пони­мать. В амери­кан­ской прессе расска­зы­ва­лось о закры­тых опера­циях разведки, о тайных пере­го­во­рах в Москве, а послы США знали всё о мнении партии на встре­чах. Однако прямых улик не было, лишь подо­зре­ния, что он изме­нился, странно вёл себя.

Рези­дент КГБ в Нью-Йорке Юрий Дроз­дов подо­зре­вал Шевченко в шпио­наже и посы­лал на этот счёт в Москву шифро­те­ле­граммы, но началь­ство не слушало, а крыть было нечем — ни запи­сей, ни фото, ни видео. До побега Шевченко у КГБ не было ника­ких прямых дока­за­тельств против него, это признал началь­ник след­ствен­ной группы КГБ майор О. А. Добро­воль­ский в мае 1978 года. Были подо­зре­ния и у Олега Калу­гина, но трогать любимца Громыко он не решался . Все боялись огор­чить началь­ство и стать клевет­ни­ками, а полу­чили ещё больше проблем.

Всё-таки Громыко не нрави­лось, что Шевченко запил. Он решил вызвать своего ученика на ковёр в Москву и пожу­рить. Но для преда­теля в ООН это был не просто вызов, а смерть. Ведь он не мог знать, из-за чего именно его зовут в высотку МИДа. Может быть, там дежу­рит КГБ, может, они всё знают. В исте­рике Шевченко звонит кура­то­рам в Лэнгли — «Забе­рите меня немед­ленно, вы обещали, я верно служил вам эти годы!». ЦРУ не подвело.


Репор­таж AP

Итак, Нью-Йорк. 6 апреля 1978 года он поздно пришёл домой, собрал вещи, оста­вил жене в спальне конверт с день­гами и запис­кой. Прыг­нув в машину, он попал в объя­тия амери­кан­ских друзей, кото­рые отвезли в тайное место. Жена сразу сооб­щила ночью о пропаже мужа в МИД. КГБ всё стало ясно, по приказу свыше их эваку­и­ро­вали в Москву. Забавно, что семью преда­теля вёз домой Виктор Резун (Суво­ров), кото­рый сам убежит за границу через полтора месяца. Шевченко приго­во­рили к смерти заочно. От боли выли все в Кремле, разнос полу­чили и Андро­пов, и Громыко, кото­рый вырас­тил Арка­дия, и кгбш­ники, винов­ные в провале. Жена покон­чила с собой, сын жил под вымыш­лен­ным именем до 1991 года.


Интер­вью в США

Надо ли гово­рить, что побег Шевченко смако­вала пресса. Интер­вью, званые обеды, лекции за щедрые гоно­рары. В 1978–1980 годы он звезда номер один. В выступ­ле­ниях он шель­мо­вал власть, купался в лучах славы. Его устро­или консуль­тан­том в Лэнгли, препо­да­ва­те­лем в вузе, он много писал и полу­чил пенсию в пять тысяч долла­ров.

Книга «Разрыв c Моск­вой»

В 1985 году преда­тель выпу­стил книгу «Разрыв с Моск­вой», где откро­венно и даже жестоко отзы­вался о власти. За бест­сел­лер ему запла­тили два или три милли­она долла­ров. Мерз­кие подроб­но­сти преда­тель­ства, выти­ра­ние ног о тех, кто его вывел в люди, детали похо­дов по борде­лям и измен жене вывели из себя наших русских эмигран­тов. Самую жёст­кую рецен­зию напи­сал Эдуард Лимо­нов:

«Э, милые, так дело не пойдёт, Родина всегда одна. Шевченко знал секреты, за выдачу кото­рых иностран­ному госу­дар­ству в любой стране пола­га­ется, как мини­мум, пожиз­нен­ное заклю­че­ние. Вот если бы Шевченко вдруг поки­нул здание ООН для жизни отшель­ника в австра­лий­ской пустыне — тогда он был бы невоз­вра­ще­нец. Но этот жирный окорок без стес­не­ния пишет о том, как он выпро­сил у ЦРУ даже… дево­чек».

Присяга на граж­дан­ство США

В 1986 году профес­сор Шевченко полу­чил паспорт США из рук самого Рейгана. В 1990 году Арка­дий женился в третий раз, но новая жена его разо­рила и после развода отсу­дила имуще­ство и недви­жи­мость. Да и алко­го­лизм дал о себе знать — Шевченко спивался, кутил с прости­тут­ками и даже попал в центр скан­дала — жёлтые газеты заявили, что он нани­мает дево­чек за деньги ЦРУ. Травля в прессе, неко­гда делав­шая его муче­ни­ком, дала знать. В 1998 году он умер от цирроза в пустой квар­тире в Квинсе на руках у сына и дочки, простив­ших отца.

Приве­дён­ная глава из книги «Разрыв с Моск­вой» — побег Шевченко из квар­тиры. Напу­ган­ный герой пыта­ется себя спасти. Ему уже пришёл вызов в Москву, он в страхе не может решиться — бежать или нет? Что его ждёт? Не бросят ли амери­канцы?

Обложка Time Magazine за 3 октября 1960 года с Хрущё­вым и его «восточ­ной брат­вой» на фоне небо­скрёба ООН в Нью-Йорке, места работы Арка­дия Шевченко

«Конец игры»

Арка­дий Шевченко
Отры­вок из книги «Разрыв с Моск­вой», Нью-Йорк, 1985 год

В тот воскрес­ный день, сидя в ожида­нии в своем оонов­ском каби­нете, я старался читать какие-то мате­ри­алы, лежав­шие у меня на столе, но сосре­до­то­читься не мог. Амери­канцы много раз заве­ряли меня, что утечек не было, но разве они могут быть уверены в этом на все сто процен­тов? Вашинг­тон кишит болту­нами, кото­рые болтают о чем попадя. Может, меня случайно кто-нибудь выдал? А может, я чем-то ском­про­ме­ти­ро­вал себя?

Нако­нец, может, я слиш­ком высо­ко­мерно держался с партий­ными зану­дами или с кагеб­еш­ни­ками? В корот­ком разго­воре в пятницу вече­ром Троя­нов­ский ничем не выка­зал ни тревоги, ни недо­ве­рия, но он просто мог
ничего не знать: не в обычаях сотруд­ни­ков КГБ сооб­щать послу о своих подо­зре­ниях.

Если и в самом деле все кончено, если игра доиг­рана до конца, что я могу сделать, чтобы сохра­нить семью? И я снова думал о том, как удер­жать Лину, как вызво­лить из Москвы Анну. У меня в руках только один козырь: пост заме­сти­теля Гене­раль­ного секре­таря и двух­го­дич­ный контракт, формально обязы­ва­ю­щий ООН сохра­нять за мной мое место, неза­ви­симо от жела­ний Сове­тов. Смогу ли я обме­нять мой пост на дочь и тихо уйти в отставку?

В квар­тире ЦРУ меня ждали Боб и Карл, встре­во­жен­ные и немного раздра­жен­ные: в конце концов, они люди семей­ные и навер­няка пред­по­чли бы прове­сти воскре­се­нье дома, среди домаш­них, чем возиться со мной. Но когда я расска­зал им, то случи­лось, они воспри­няли дело серьезно.

Я повто­рил текст теле­граммы и объяс­нил, что он озна­чает.

— Думаю, что все кончено. Я не могу больше ждать, — сказал я. — Мне придется сказать, что я не могу прие­хать немед­ленно, потому что Валь­д­хайм сейчас отсут­ствует и я готовлю специ­аль­ную сессию — у меня полно работы. Но даже если Москва согла­сится на отсрочку, это даст нам в лучшем случае всего несколько недель. Мне нужно офици­аль­ное согла­сие вашего прави­тель­ства принять меня.

Возра­же­ний не было. В марте Боб угова­ри­вал меня подо­ждать до конца специ­аль­ной сессии ООН. Теперь он даже не пытался успо­ко­ить меня или убедить в том, как я им был поле­зен. Они согла­си­лись действо­вать сразу же. Мы назна­чили следу­ю­щую встречу на вечер поне­дель­ника, и я сказал, что поста­ра­юсь позво­нить и подтвер­дить время. Больше гово­рить было не о чем.

Когда Лина, нагру­жен­ная сумками, прие­хала из Глен-Коува, я мимо­хо­дом упомя­нул, что соби­ра­юсь в Москву на консуль­та­ции. Эта новость обра­до­вала ее, и я изо всех сил старался поддер­жать ее хоро­шее настро­е­ние. Мы вместе обсу­дили, какие подарки я отвезу родным и знако­мым. Лина радо­ва­лась возмож­но­сти купить за бесце­нок вещи в Нью-Йорке, чтобы потом втри­до­рога продать их в Москве. Я согла­шался со всеми ее планами, хотя и знал, что нико­гда больше не увижу Москву и, быть может, нико­гда больше не буду вместе с Линой… или Анной… или Генна­дием. Меня вновь охва­тили смешан­ные чувства — неуве­рен­но­сти, любви, сомне­ний. Я с трудом боролся с ними, пони­мая, что пути назад нет.

И все же где-то в глубине души еще ждал чего-то, какого-то чуда, кото­рое вдруг возро­дит мои юноше­ские мечты, веру в мою страну, в идеалы, за кото­рыми я когда-то шел. Я не чувство­вал себя преда­те­лем. Совет­ский режим обма­нул свой народ, в том числе и меня. Но если я подчи­нюсь распо­ря­же­ниям и отправ­люсь в Москву, со мной все будет кончено.

Спал я плохо, но наутро, по пути в Миссию, полно­стью овла­дел собой. Я сказал Олегу Троя­нов­скому, что, поскольку у меня сейчас очень много работы в ООН, я хочу попро­сить мини­стра иностран­ных дел отло­жить мой отъезд в Москву хотя бы на пару недель. Я объяс­нил ему, что все свое время сейчас отдаю работе подго­то­ви­тель­ной комис­сии.

— Думаю, что мне нужно остаться здесь до окон­ча­ния работы комис­сии. Кроме того, как я объясню Валь­д­хайму, почему вдруг мне пришлось уехать?

— Я бы вам не сове­то­вал тянуть, — отве­тил Троя­нов­ский.

— Это не мое дело, но когда Центр присы­лает такой запрос,
лучше ехать не мешкая.

Голос его пока­зался мне стран­ным: что это было — совет или предо­сте­ре­же­ние? Но что бы ни было, а я решил, что не могу пропу­стить его слова мимо ушей.

— В любом случае я не могу сорваться с места сию минуту, — отве­тил я.

— У меня завал работы, но я скажу помощ­ни­кам Валь­д­хайма, что тяжело забо­лела моя теща. Я дам в Москву теле­грамму, что лечу в воскре­се­нье.

Троя­нов­ский был явно недо­во­лен: он рассчи­ты­вал, что я полечу в четверг, но наста­и­вать не мог — это вызвало бы вопросы, на кото­рые он вряд ли поже­лал бы отве­тить. Поэтому он просто пожал плечами:

— Как хотите. Но обяза­тельно изве­стите Центр.

Я послал теле­грамму и отдал распо­ря­же­ния насчет отъезда, затем отпра­вился на утрен­нее засе­да­ние подго­то­ви­тель­ной комис­сии и занял свое место рядом с пред­се­да­те­лем Карло­сом де Роса­сом. Де Росас, немо­ло­дой арген­тин­ский дипло­мат, кото­рого я любил и уважал, бросил мне какое-то язви­тель­ное заме­ча­ние по поводу послед­него засе­да­ния комис­сии, но тут же, заме­тив, что я не в себе, спро­сил:

— Что-нибудь случи­лось?
— Не знаю, — отве­тил я. — Вроде бы забо­лела моя теща в Москве. Может случиться, что мне придется туда поехать.

Так я и думал: вызов в Москву был обма­ном. После ленча я позво­нил из ресто­рана амери­кан­цам и подтвер­дил время нашей встречи. Когда мы увиде­лись, я попро­сил назна­чить мой побег на четверг — это всего через три дня, но зато у наших будет меньше времени для того, чтобы меня оста­но­вить.

Боб согла­сился. Они могут устро­ить все к четвергу, и я воспри­нял его слова как косвен­ное подтвер­жде­ние того офици­аль­ного согла­сия, кото­рого доби­вался. Чтобы не встре­чаться лишний раз до четверга, мы сразу обсу­дили план моего побега.

Вече­ром в четверг я задер­жусь допоздна в ООН, нена­долго зайду домой и, как только Лина уснет и я смогу неза­метно уйти, встре­чусь с ними. Они будут ждать меня в четы­рех­двер­ном белом седане. Машина будет стоять на углу Шесть­де­сят третьей улицы и Третьей авеню, я увижу ее из окна.

Вокруг моего дома будут постав­лены наблю­да­тели — если они заме­тят что-нибудь необыч­ное, малей­шие признаки появ­ле­ния аген­тов КГБ, — сигналь­ные огни машины начнут мигать.

Тогда мне не следует подхо­дить к ней. В этом случае я должен сделать вид, будто вышел прогу­ляться перед сном, дойти до Третьей авеню, зайти в бар, чтобы позво­нить оттуда и усло­виться со следу­ю­щей груп­пой, кото­рая должна будет меня подо­брать.

Third Avenue at 66th Street, facing Southwest, 1979. Photo by Alan Benjamin

План был прост и выгля­дел вполне реально, но он не решал тех вопро­сов, кото­рые неиз­бежно вста­нут в связи с моим пере­хо­дом к амери­кан­цам: проблемы с Линой, с ООН, судьба моей осталь­ной семьи, моего буду­щего.

Амери­канцы разра­бо­тали пока лишь план побега, их профес­си­о­на­лизм и
спокой­ствие вселяли в меня уверен­ность, однако отве­тов на эти вопросы я не нахо­дил. Я старался скрыть свое волне­ние, но мне это плохо удава­лось, было трудно сосре­до­то­читься на дета­лях, кото­рые мы обсуж­дали, все мои мысли были с женой и доче­рью. Что я скажу Лине? Она чело­век вспыль­чи­вый и часто взры­ва­ется, не желая слушать объяс­не­ний.

Угова­ри­вать ее бежать — значило вызвать бурю: во-первых, она нико­гда не согла­сится на это, оста­вив Анну в Москве; во-вторых, она поня­тия не имеет, что я рабо­таю с прави­тель­ством США. Я боялся открыть ей всю
правду и столько раз откла­ды­вал этот тяже­лый разго­вор — ведь в глубине души я был уверен, что она воспро­ти­виться побегу, притом с такой стра­стью, что хоть и невольно, но своим проте­стом поста­вит крест на всякой возмож­но­сти обре­сти свободу. В гневе и смяте­нии она может дойти до того, что позво­нит в Миссию и попро­сит КГБ забрать нас.

Тогда моя жизнь кончена. Я поста­ра­юсь объяс­нить Лине, что ни ей, ни детям от моей смерти не будет ника­кого проку, но тем не менее я сомне­вался в успеш­но­сти такого разго­вора. Вновь, как вначале, я почув­ство­вал себя в ловушке и снова пришел к выводу, что един­ственно правиль­ным будет поста­вить Лину перед свер­шив­шимся фактом, ничего не обсуж­дая с ней. Сотни и сотни раз я проиг­ры­вал мысленно эту ситу­а­цию — и все это было каким-то кошма­ром.

Я поста­рался сосре­до­то­читься на письме, кото­рое соби­рался оста­вить Лине в ночь моего побега. Я также оставлю ей поря­доч­ную сумму налич­ными, на тот случай, если у нее возник­нет необ­хо­ди­мость в день­гах, прежде чем я смогу связаться с ней по теле­фону. На банков­ском счету у меня лежала солид­ная сумма накоп­ле­ний от моей оонов­ской зарплаты, кото­рую я не отдал Совет­ской миссии.

Един­ствен­ным спасе­нием были тран­кви­ли­за­торы. Я пристра­стился к ним после скан­дала с Подще­кол­ди­ным. Нагло­тав­шись табле­ток, я в полу­сон­ном состо­я­нии кое-как справ­лялся со своими служеб­ными обязан­но­стями. Во втор­ник утром я должен был пред­ста­вить Гене­раль­ному секре­тарю заяв­ле­ние о сове­ща­нии по апар­те­иду.

Нако­нец пришёл четверг. К концу дня я позво­нил Лине, чтобы она обедала без меня: я задер­жусь. Потом, когда все ушли, я присту­пил к послед­ним приго­тов­ле­ниям — собрал личные досье и сунул их в порт­фель, туда же поло­жил и фото­гра­фии со своего пись­мен­ного стола и полок — Анна, момен­таль­ный снимок Лины и Лидии Громыко, сделан­ный в Совет­ской миссии поля­ро­и­дом, кото­рый я пода­рил мини­стру иностран­ных дел, Курт Валь­д­хайм и я в его каби­нете, Валь­д­хайм и я за столом с Бреж­не­вым и Громыко в Кремле.

Я оста­но­вился. Мой порт­фель безудержно разбу­хал. В висках стучала кровь. Что если я действи­тельно стал пара­но­и­ком? Что если все это напря­же­ние двой­ной жизни, кото­рую я вел, зама­нило меня в собствен­но­ручно подго­тов­лен­ную ловушку? Может быть, меня вовсе никто не подо­зре­вает? Может, я неправ и они просто озабо­чены моим здоро­вьем и именно поэтому вызы­вали меня домой? Может быть, их беспо­коит не моя лояль­ность, но мои нервы?

Я сложил письмо, сунул его вместе с день­гами в новый конверт, поло­жил в порт­фель, взгля­нул на часы: почти полночь. Пора…

Позво­нив в Миссию и попро­сив, чтобы за мной заехал мой шофер, я старался уловить в голосе дежур­ного офицера насто­ро­жен­ность, фаль­ши­вую ноту — но он, как всегда, был сух и сдер­жан. Машину пришлют немед­ленно. Минут через десять Ники­тин позво­нил мне снизу, от стола дежур­ного у входа в Секре­та­риат: нужен ли он мне наверху? Нет, я сейчас спущусь. Ники­тин распах­нул передо мной заднюю дверцу черного олдсмо­биля и сел за руль с обыч­ным добрый вечер.

Обык­но­венно мы с ним любили болтать — о Миссии, о Нью-Йорке, но послед­ние несколько недель он был непри­вычно сдер­жан. Я знал, что он меня любит, благо­да­рен мне за то, что я помог ему остаться в Америке на третий срок, но сейчас — возможно, он чувство­вал, что со мной что-то неладно.


Нью-Йорк, 1979 год

Ники­тин вывел машину на почти пустую Первую авеню, и
мы поехали на север. Сначала я сидел непо­движно, потом начал смот­реть в окна, наблю­дая за немно­гими маши­нами. …

— Завтра забери меня, пожа­луй­ста, в обыч­ное время, — послед­ние слова я произ­нес подчерк­нуто громко. — Спокой­ной ночи.

— Спокой­ной ночи, Арка­дий Нико­ла­е­вич, — сказал он. — До свида­ния.

— До свида­ния, Анато­лий, — отве­тил я, хотя знал, что нам больше не придется встре­титься.

Как я и наде­ялся, Лина уже спала. Но мне надо было пото­рап­ли­ваться. Я взял в шкафу дорож­ную сумку, сунул туда несколько руба­шек, белье и носки. Все это я делал, стара­ясь не шуметь: если Лина проснется, она заснет не скоро.

Что ещё мне нужно? В голове было пусто. Я тщетно пытался сосре­до­то­читься. Суще­ствует един­ствен­ная реаль­ная альтер­на­тива — или меня обна­ру­жат, или я спасусь. Я жил мину­той, двига­ясь, как в трансе. Меня поддер­жи­вала не способ­ность раци­о­нально мыслить, а нерв­ная энер­гия. На цыпоч­ках я подо­шел к спальне. Дверь была закрыта неплотно, и я в послед­ний раз взгля­нул на спящую жену, просу­нул конверт и вышел.

И тут страш­ная мысль оста­но­вила меня: служеб­ный лифт не рабо­тает после двена­дцати ночи. А обыч­ным лифтом я тоже не могу восполь­зо­ваться без риска столк­нуться с кем-нибудь из совет­ских, живу­щих в этом же доме. Поди тогда объяс­няй, зачем я несу эти сумки, куда направ­ля­юсь посреди ночи… Эта часть плана не была прора­бо­тана с Бобом и Карлом.

Несколько мгно­ве­ний я стоял в нере­ши­тель­но­сти, потом вспом­нил о пожар­ной лест­нице в конце кори­дора. Там двадцать проле­тов, но спуститься все же можно. Лест­ница выхо­дила на первый этаж в задней части дома, так что меня не заме­тит ночной дежур­ный, сидя­щий у входа.

Взяв сумку и порт­фель в одну руку, я открыл дверь на лест­ницу. Она была плохо осве­щена, бетон­ные ступени чернели в темноте, метал­ли­че­ские поручни сколь­зили под потной ладо­нью. Я вынуж­ден был оста­но­виться. Сжатые пальцы ломило. Порт­фель бил меня по коле­ням, я споты­кался. После пятого пролета я вынуж­ден был пере­дох­нуть. Я шел бесшумно, малень­кими шажками, почти крался, и мышцы лоды­жек дрожали от непри­выч­ного напря­же­ния. Сердце, каза­лось, вот-вот выпрыг­нет из груди.

Пока я добрался до первого этажа, мне пришлось дважды делать пере­дышку. Нако­нец, я осто­рожно открыл тяже­лую дверь, огля­делся — никого, спустился на несколько ступе­нек к служеб­ному входу и вышел в узкий проход, веду­щий на Шесть­де­сят четвер­тую улицу. Меня била дрожь, на улице было холодно, и свобод­ной рукой я плот­нее запах­нул плащ. Оказав­шись на тротуаре, я посмот­рел налево: на другой стороне Шесть­де­сят четвер­той стоял белый авто­мо­биль с поту­шен­ными сигналь­ными огнями. Все в порядке.

До машины было всего метров пять­де­сят, но это рассто­я­ние пока­за­лось мне и огром­ным, и опас­ным. В темном подъ­езде мог стоять агент КГБ, неви­ди­мый ни мне, ни амери­кан­цам. Этот агент, полу­чив­ший приказ задер­жать меня, навер­няка имел при себе нож или писто­лет. Что если амери­канцы обна­ру­жили опас­ность, но ждут моего появ­ле­ния, чтобы зажечь сигналь­ные огни? Как я с порт­фе­лем и сумкой могу сделать вид, будто вышел прогу­ляться?

Весь план пока­зался мне вдруг совер­шенно нере­аль­ным, и я побе­жал. Я промчался по Шесть­де­сят четвер­той, едва взгля­нув на пустой отре­зок Третьей авеню, прежде чем пере­сечь ее на пути к машине и безопас­но­сти. В тот момент, когда я добе­жал до машины, Боб уже стоял на тротуаре, открыв мне заднюю дверь. Он взял мои вещи, сунул их на перед­нее сиде­нье, протис­нулся в машину рядом со мной и прика­зал:

— Поехали.

По другую сторону от меня сидел Карл. Мы молчали, пока шофер развер­нулся и начал круж­ной путь через центр Манх­эт­тена к Линкольн-туннелю. Улицы были почти пусты, но напря­же­ние, кото­рое я чувство­вал часом раньше, уходя из ООН, возвра­ща­лось ко мне всякий раз, когда сзади появ­ля­лись огни какой-нибудь машины. Боб и Карл тоже были не в своей тарелке, и только когда мы въехали в Нью-Джерзи, я нару­шил молча­ние:

— Куда мы едем?

— В Пенсиль­ва­нию. У нас есть безопас­ное место в Поконос,в двух часах от города.

Больше мы не разго­ва­ри­вали. Мои друзья нерв­ни­чали, я был измо­ча­лен до послед­ней степени, и, пока мы мчались в темноте, впал в полную простра­цию. Голова была свин­цо­вой, я слиш­ком устал, чтобы рассла­биться и почув­ство­вать себя в безопас­но­сти.


Доку­мен­таль­ный фильм о Шевченко


Публи­ка­цию подго­то­вил автор теле­грам-канала «Cоро­кин на каждый день» при поддержке редак­тора рубрики «На чужбине» Климента Тара­ле­вича (канал CHUZHBINA).

Прочи­тайте его собствен­ный эмигрант­ский рассказ «Гнев Божий».


Читайте также очерк узника ГУЛАГа «„Non omnis moriar“ Юлия Марго­лина»

Поделиться