«Аврора» Георгия Иванова

Увы, я не цени­тель поэзии. Макси­мум готов воспри­нять её в формате рэпа, но назвать его поэзией язык не пово­ра­чи­ва­ется. Посему, поэтов я читаю только в прозе, и какое же счастье, что один из самых извест­ных поэтов эмигра­ции — Геор­гий Влади­ми­ро­вич Иванов (1894 — 1958) — писал в этом жанре.

Мы уже выкла­ды­вали его флаг­ман­ское творе­ние в прозе — «Распад Атома» 1937 года, действие кото­рого проис­хо­дит в Париже 1930-х годов. Сего­дня же хочу позна­ко­мить вас с одним из его расска­зов — «Аврора», повест­ву­ю­щего о судьбе моло­дой питер­ской красотки эпохи рево­лю­ци­он­ных пере­мен на Руси. В сим произ­ве­де­нии присут­ствует всё, что я ценю в хоро­шем рассказе для нашей рубрики: живая судьба через кото­рую нам раскры­ва­ется эпоха, приправ­лен­ная фарсом, трагиз­мом и комиз­мом, без душного и ненуж­ного офици­оз­ного мора­лизма.

Геор­гий Иванов, 1930-е гг., Париж

Образ и твор­че­ство Геор­гия Иванова у меня давно вызы­вают симпа­тию. Мне близок его грубый, цинич­ный и насмеш­ли­вый взгляд на жизнь, кото­рый присущ многим эмигран­там. Он тёмная лошадка, да ещё и с харак­те­ром. В 1930-е и 1940-е годы его симпа­тии были на стороне… проти­во­по­лож­ного лагеря. Всё-таки, если ты нена­ви­дишь боль­ше­ви­ков (а у Иванова — маль­чика из очень хоро­шей дворян­ской семьи с отцом-банки­ром и мамой из русско-нидер­ланд­ского рода — вари­ан­тов здесь не было) — ты нена­ви­дишь их до конца, а не как Милю­ков или Макла­ков, вчера — ты белый, сего­дня — совет­ский патриот, а завтра тебе стыдно за прошлые взгляды…

Ещё штрих к образу Иванова. Он так взбе­сил другую эмигрант­скую писа­тель­скую звезду Нину Бербе­рову, что та в своих мему­а­рах («Курсив Мой», 1972 год), его, элегант­ного красав­чика-джентль­мена, наме­ренно ради посмерт­ного очер­не­ния (ибо Иванов к тому времени уже был мёртв), описала как гряз­ного клошара с выпав­шими зубами. Если ты прово­ци­ру­ешь твор­че­ством коллег-твор­цов на заве­домо подлые поступки — значит ты точно чего-то стоишь!

«Terrasse de café, Paris», 1934, Alexandre Roubtzoff (1884 — 1949)

«Аврора»

Геор­гий Влади­ми­ро­вич Иванов (1894 — 1958 гг.),
Париж, 1934 год

Письмо было адре­со­вано в Берлин, на адрес одного русского изда­тель­ства, прого­рев­шего ещё в 1924 году, и дошло до меня, да и то по чистой случай­но­сти, два месяца спустя после того, как оно было послано.

Впере­межку с разными петер­бург­скими сплет­нями и упре­ками, что я не отве­чаю на письма (кото­рых я не полу­чал и, всего веро­ят­нее, она не писала), Аврора сооб­щала туманно и востор­женно о каком-то «пере­ломе», кото­рый в ней произо­шел, «роко­вых путях» и «пьяня­щих надеж­дах» (обыч­ный её «дека­дент­ский стиль»), цити­ро­вала Ахма­тову и спра­ши­вала, как можно устро­иться в Париже: в Париже она соби­ра­лась начать «новую жизнь»…

Я пере­чел дважды эти лило­ва­тые листки кокет­ливо-жалкой «шикар­ной» совет­ской бумаги, сильно наду­шен­ные тоже кокет­ли­вым и жалким, отда­ю­щим кори­цей, и вспом­нил на минуту Аврору, её блед­ное лицо, чуть свистя­щий говор, квар­тиру, где я когда-то, в те совет­ские дни, бывал частым гостем, окна на Камен­но­ост­ров­ский, копен­га­ген­ского тигра на лаки­ро­ван­ном столике — словом, все, что для Авроры суще­ство­вало по-преж­нему, а для меня за годы эмигрант­ского житья давно стёр­лось, раста­яло, поте­ряло всякий смысл…

Я пере­чёл письмо, сунул его обратно в пахну­щий кори­цей и шурша­щий пёст­рой подклад­кой конверт и отло­жил в сторону, чтобы отве­тить… как-нибудь. Отло­жив, забыл и о нём и об Авроре…

«Масле­ница», 1914 год, Павел Фило­нов

Аврора, когда я увидел её впер­вые, была прелестна. Это было зимой в 1915 году у входа на каток.

Да, она была прелестна. Был силь­ный мороз, воен­ная музыка гремела, и Аврора, сидя в санях, ожив­лённо гово­рила что-то толпе моло­дых людей, выбе­жав­ших её прово­жать. Я прохо­дил мимо как раз в ту минуту, когда, крик­нув: «Ну, довольно, я и так засты­ваю»,— она махнула на проща­ние своим безусым поклон­ни­кам боль­шой белой муфтой, и парные сани с пуши­стой медве­жьей поло­стью скрип­нули и умча­лись.

Среди выбе­жав­ших прово­жать лице­и­стов и юнке­ров был один мой знако­мый. На мой вопрос он объяс­нил, что эта девочка — дочь извест­ного банкира, не то поляка, не то венгра,— чело­века тёмных дел и тёмного прошлого, о кото­рых, впро­чем, никто не помнит, так как он страшно богат и все продол­жает бога­теть. Он приба­вил, что Аврора, кроме того, что «прекрасна, как ангел небес­ный», ещё и «как демон, коварна и зла», что она «холодна, бездушна, неве­ро­ятно изба­ло­вана», что из-за нее «уже стре­ля­лись двое» и что «Боже упаси, влюб­ляться в неё».

Я и без этого преду­пре­жде­ния не соби­рался влюб­ляться. Но как-то само собой запом­нил Аврору, её голос, её серые, прекрас­ные глаза, взмах её горно­ста­е­вой муфты в мороз­ном и солнеч­ном воздухе… Время от времени в газе­тах мель­кало имя её отца, и эта не особенно благо­звуч­ная фами­лия бирже­вого воро­тилы всегда вызы­вала в памяти ощуще­ние мороза, музыки и смею­ще­гося деви­чьего лица. Как-то, перед самой рево­лю­цией, мне попа­лось на глаза и её собствен­ное имя: «Сэр Пич Бренди» — свет­ский хрони­кер «Петер­бург­ской газеты» — захлё­бы­вался в описа­ниях свадьбы Авроры с каким-то инже­не­ром, в исчис­ле­ниях подар­ков, туале­тов, пригла­шён­ных и астро­но­ми­че­ских цифрах прида­ного.

«Формула Рево­лю­ции», 1920, Павел Фило­нов

В 1920 году среди груды бездар­ных руко­пи­сей, кото­рые по «долж­но­сти» секре­таря Союза поэтов я разби­рал, мне попа­лась тетрадка, кото­рая меня заин­те­ре­со­вала. Размер хромал, и рифмы не всегда были в порядке, но «что-то», без сомне­ния, было в этих стихах. Одна строфа до сих пор сохра­ни­лась у меня в памяти:

Моя судьба приду­мана специ­ально
Для развле­че­ния чертей,
Что может быть баналь­нее — баналь­ной,
Что может быть печаль­нее — печаль­ной
Судьбы моей?..

Любо­пыт­ство моё, есте­ственно, ещё возросло, когда я взгля­нул на подпись под стихами. Там стояла фами­лия инже­нера, над вели­ко­ле­пием свадьбы кото­рого три года тому назад соло­вьем зали­вался в «Петер­бург­ской газете» свет­ский хрони­кер. Авто­ром стран­ных стихов с не всегда выдер­жан­ным разме­ром — была Аврора.

«Танцов­щица», 1917 год, Юрий Аннен­ков

Вскоре мы позна­ко­ми­лись. В первом же разго­воре выяс­ни­лось, что стихи Аврору мало инте­ре­суют, да она и не пишет их давно, что уже скорее теперь её влечёт театр — но и театр тоже «так», не глав­ное, между прочим. Глав­ное же заклю­ча­ется в том, что она скучает, смер­тельно скучает с мужем, с родными, с знако­мыми и наде­ется в лите­ра­тур­ной среде встре­тить людей «хоть чуть-чуть поза­бав­ней», чем те, кото­рыми окру­жена.

В этом же разго­воре выяс­ни­лось между слов ещё одно: эта прелест­ная (за три эти года она стала ещё как-то прелест­ней, тоньше, прозрач­нее) двадца­ти­двух­лет­няя женщина была одним из тех существ, кото­рые нико­гда не довольны тем, что есть, вечно ищут того, чего нет, суще­ством изба­ло­ван­ным, роман­ти­че­ским и, Должно быть, очень несчаст­ным.

Кстати, дело было совсем не в «обсто­я­тель­ствах» в обще­при­ня­том смысле, не в рево­лю­ции, бедно­сти, отсут­ствии развле­че­ний — совсем не поэтому скучала Аврора. Скучала она, по-види­мому, всегда, с самого рожде­ния, может быть, до рожде­ния ещё. И, напри­мер, стихи, кото­рые я только что цити­ро­вал, были поме­чены 1915 годом, т. е. време­нем, когда вряд ли кто-нибудь, даже самый мрач­ный песси­мист, счёл бы «печаль­нее печаль­ной» её судьбу.

«Формула петро­град­ского проле­та­ри­ата», 1921 год, Павел Фило­нов

В каче­стве канди­дата на одного из тех, кто «хоть чуть-чуть поза­бав­ней», кото­рых повсюду искала Аврора, попал и я в мир, в кото­ром она жила… Мир слож­ный, в несколь­ких планах, так сказать. Первый план — самый внеш­ний — дом, муж, окру­жав­шие… Муж, тот самый инже­нер, краса­вец и, должно быть, боль­шой ловкач. И в 1920 году сумел устро­иться. У него боль­шая квар­тира, сколько угодно еды, дров, «дензна­ков» — т. е. сверх­бла­го­по­лу­чие в совет­ском смысле. Рабо­тает в водном транс­порте, «неза­ме­ним», сыт, само­уве­рен, благо­ухает веже­та­лем и, как это ни странно, при его внеш­но­сти, ловко­сти, нахаль­стве — без ума от жены, кото­рая явно не обра­щает на него ника­кого внима­ния,— может быть, именно потому, что не обра­щает…

Боль­шая квар­тира — тепло, светло, посто­ян­ные гости, посто­ян­ные ужины со спир­том, иногда и с «Марте­лем». Обще­ство, такие же, как хозяин, «неза­ме­ни­мые», кто-то из «бывших», «богема», два-три комму­ни­ста, своих, из транс­порта. Аврора — тоже пьёт спирт, чока­ется с комму­ни­стом, улыба­ется на компли­менты, подтя­ги­вает, когда подвы­пив­шие гости начи­нают петь «за милых женщин, прекрас­ных женщин» или «Пупсика». Вид у неё весё­лый. Нравится ей всё это, что ли?..

Второй план — совсем непо­хож на первый: какие-то монашки, кото­рые прихо­дят к Авроре днём с чёрного хода, о чём-то с ней шепчутся, берут на что-то деньги, прино­сят какие-то корешки, гадалки, к кото­рым Аврора ходит, длин­ные письма, кото­рые она пишет — неиз­вестно о чём. Неиз­вестно кому, или это — приду­ман­ная ею игра, кото­рая ей очень нравится и кото­рая со стороны выгля­дит жутко­вато. Иногда к Авроре соби­ра­ются гости совсем другого вида, чем те, что поют «Пупсика».

Длин­но­во­ло­сый, чахо­точ­ный худож­ник, малень­кая горбу­нья — дочь царского мини­стра, какой-то пожи­лой, груз­ный чело­век с белым, похо­жим на наду­тый пузырь лицом… Полу­мрак. Тишина… Руки соеди­нены в цепь, глаза непо­движно устав­лены в боль­шую чашку с водой. Все молчат. Каждый стара­ется сосре­до­то­чить мысли на одном. Иногда ничего не полу­ча­ется… Иногда…

— Ах,— вскри­ки­вает вдруг прон­зи­тель­ным голо­сом малень­кая горбу­нья. — Ах, я видела, чувство­вала… моя голова… моя голова…

Темой сего­дняш­ней игры была казнь Марии-Анту­а­нетты. Малень­кая горбу­нья раньше других почув­ство­вала укол в сердце, кото­рого терпе­ливо, часами дожи­да­ются все. её хилое тело дергает, лицо иска­жено. Ещё бы — она так ясно чувство­вала нож гильо­тины на шее, так ясно видела голову, свою голову, пада­ю­щей с помо­ста в окро­вав­лен­ную, гряз­ную корзину.

«Пупсик» и коньяк, мона­шенки и гадалки, эта жуткая и стран­ная игра… и двадца­ти­двух­лет­няя женщина, кото­рая подхо­дит к зеркалу — удив­ленно-рассе­янно рассмат­ри­вает своё прелест­ное отра­же­ние и гово­рит вслух сама себе:

— Господи, какая скука…

«За знаком­ство!» 1925 год, Иван Влади­ми­ров

Неза­ме­ни­мость мужа Авроры оказа­лась не столь уж неза­ме­ни­мой, — вместе с мужем попала в тюрьму и она. Впро­чем, её скоро—по совет­ским поня­тиям, — примерно месяца через три, выпу­стили. Я встре­тил её на улице на другой день после осво­бож­де­ния. Вид у нее был исху­дав­ший, осунув­шийся и… счаст­ли­вый. В руках у неё был тяжё­лый пакет.

— Прово­дите меня — я тороп­люсь, чтобы не опоз­дать, — несу на Шпалер­ную пере­дачу.

— Мужу?

Она рассме­я­лась:

— Ну, вот ещё — стала бы я ему сама таскать. Да он и не здесь — он в Вологду отправ­лен… Кото­рый час?.. Уже три? Ах, идёмте скорее, там только до четверти четвер­того прини­мают. А он, бедный, без табаку, без сахару…

Мы дошли до ворот дома пред­ва­ри­тель­ного заклю­че­ния.

— Ещё берут пере­дачу? Ну, слава Богу… Прощайте…— тороп­ливо протя­нула руку и улыб­ну­лась.

Нико­гда я не думал, что Аврора может улыбаться такой счаст­ли­вой улыб­кой…

A cafe, 1924, Alexandre Roubtzoff

Я пере­чёл письмо и сунул его обратно в пахну­щий кори­цей, шурша­щий пёст­рой подклад­кой конверт и отло­жил в сторону, чтобы отве­тить как-нибудь. Отло­жив, забыл и о нём и об Авроре.

Но через два дня мне, годами не вспо­ми­нав­шему самого имени Авроры, пришлось опять услы­шать о ней. Совсем неожи­данно, в кафе на Монпар­насе, я столк­нулся с одним довольно извест­ным певцом, прие­хав­шим сюда на гастроли. Опро­вер­гая распро­стра­нён­ное мнение о преуве­ли­чен­ной бояз­ли­во­сти приез­жих «оттуда» при встре­чах с эмигран­тами, он шумно мне обра­до­вался, шумно полез цело­ваться и, усев­шись со мной за столик, засы­пал меня вопро­сами и ново­стями об общих знако­мых. Ново­сти были по боль­шей части печаль­ными. Такого-то расстре­ляли, такого-то на десять лет сослали в Соловки, а такой-то, талант­ли­вый моло­дой худож­ник, сам умер от злоупо­треб­ле­ния кока­и­ном.

— А помните Аврору? — вдруг неожи­данно спро­сил он.

Я кивнул.

— Конечно, помню.

— Фанта­сти­че­ская была женщина, с вывер­том, а очаро­ва­тель­ная.

— Почему была? Разве она изме­ни­лась? Я поза­вчера полу­чил от неё письмо, и фанта­стич­но­сти в нем не менее преж­него.

Он теат­рально поднял брови.

— Письмо? С того света? Ведь она недель шесть как отра­ви­лась. Да, веро­на­лом, как самая обык­но­вен­ная швейка. Впро­чем, что же, неуди­ви­тельно! Такая всё может. И с того света писать!

Я объяс­нил ему, что письмо было послано три месяца тому назад, когда Аврора была полна планов и надежд на «луче­зар­ную жизнь».

— Да, тогда у неё был Джек­сон. Но, позвольте, вы когда видели её в послед­ний раз? В 22-м году? Значит, ничего про штур­мана не знаете? Про её вели­кую любовь?

— Ничего не знаю, — подтвер­дил я.— Или почти ничего. Видел только раз, как она ему пере­дачу несла. И на любовь её вообще не считал способ­ной.

— И никто не считал. Все, и муж её в том числе, думали, что ей только покло­не­ние да обожа­ние нужно, и моли­лись на неё. А оказа­лось не то. Влюби­лась она в этого штур­мана, как кошка. Морда такая наглая, глаза свет­лые, холод­ные, кула­чищи громад­ные, шея креп­кая, красив очень, а смот­реть мерзко. Вышел он из тюрьмы, посе­лился у неё. Захожу я к ней как-то. Откры­вает сама, в перед­нике, волосы платоч­ком повя­заны, в кухне лоханка с бельем стоит, стирала, видно. Лицо у нее счаст­ли­вое и ещё краси­вее стало, прямо краса­вица. Выти­рает мокрые руки о перед­ник, улыба­ется ангель­ски.

— Что вы такая радост­ная, Аврора Алек­сан­дровна? — спра­ши­ваю.

А она закру­жи­лась передо мной волч­ком, белое платье обла­ком подня­лось.

— Чудно жить, ах, как чудно, — и смеётся, — Знаете, я счаст­лива, ужасно счаст­лива.

Поце­ло­вал я её пальцы, пахнув­шие мылом.

— Поздрав­ляю.

Повела она меня в гости­ную. В розо­вом шелко­вом кресле сидит штур­ман, грам­мо­фон слушает, цигарку курит, ногти поли­рует.

Она так застен­чиво знако­мит.

Он руку тянет, не вста­вая.

— Сади­тесь,— гово­рит,— Аврюша нам само­вар вздует (поду­майте только, это её, гордую Аврору, Аврю­шей назы­вает. Аврюша, почему не хаврюша).

А она уже готова бежать на кухню.

— Сейчас, Васенька. Может быть, оладу­шек скуша­ешь? Я быстро.

Позвала меня помо­гать ей, а он, штур­ман, так и не двинулся, только «Цыпленка» на грам­мо­фон поста­вил и снова за ногти взялся.

Пошли мы на кухню. Она так и сияет.

— Как весело, — гово­рит, — хозяй­ни­чать.

Поста­вил я ей само­вар, а она оладьи гото­вит. Чад прогорк­лый идет от подсол­неч­ного масла. Неуме­лая она, вся пере­ма­за­лась, палец обожгла, а смеется.

— Ужасно весело, только научиться хорошо надо. Я часто порчу продукты, Васенька сердится. Он у меня гурман, — И вдруг лицо её такое груст­ное стало, — Поду­майте, — шепчет, — он, как рассер­дится, грозит свою бабу из деревни выпи­сать, а уж она хозяйка, не то что я. Нахва­литься ею не может. А разве это спра­вед­ливо? Ведь я так стара­юсь. Я его так люблю. Я умру от ревно­сти, — и ресни­цами длин­ней­шими моргает.

Жаль мне её невы­но­симо стало. Но ничего не сказал. Поси­дел, чаю попил, грам­мо­фон послу­шал— «Кирпи­чики» и «Бублики» — и пошёл.

Долго к Авроре не захо­дил, а на Пасху собрался. Звоню. Откры­вает толстая баба в крас­ном платье и белой косынке.

— Кого вам? —спра­ши­вает.

— Аврору Алек­сан­дровну.

— Аврюшку? Она — там, у себя, по кори­дору пятая дверь.

Пошёл я по кори­дору. Стучу.

— Войдите.

Сидит Аврора, блед­ная, худая, в платок завер­ну­лась. Холодно ей, должно быть, а на дворе солнце.

— Здрав­ствуйте, —и безучастно протя­ги­вает руку.

— Что с вами, — спра­ши­ваю, — Больны?

Она качает голо­вой.

— Пустяки, немного просту­ди­лась.

Сел я возле неё на диван, она смот­рит на меня и молчит, и вдруг — как запла­чет. Расте­рялся я. Глажу её по голове и слова жалкие всякие говорю — про красоту се да про прелесть. Она как будто и слушает и слушает, вски­нула на меня глаза, полные слёз.

— Видели? — спра­ши­вает, а сама вся дрожит.

— Что видел? — пере­спра­ши­ваю.

— Её, Анюту, его жену. Выпи­сал он её. Хозяйка она здесь, в моём доме. Всё он с ней. И ест, и спит. А я так, прижи­валка какая-то, хуже прижи­валки. И пикнуть не смею. Боюсь.— Глаза её округ­ли­лись.— Да, боюсь. Он меня бьет,— зашеп­тала испу­ганно,— чуть что не так.

Она зажму­ри­лась и закрыла лицо руками, будто прячась от ударов. Я возму­тился:

— И вы терпите? Почему же вы не высе­лите его? Не уедете сами, нако­нец?

Она беспо­мощно развела руками:

— Куда от любви уйдёшь? Люблю и терплю. А уйдёт, за ним побегу.

Я стал её стыдить, она спорит, сердится.

— Разве вы можете понять? И кто вам сказал, что я несчастна? Я гораздо счаст­ли­вее, чем прежде. И с каждым днём всё больше его люблю. С тех пор,— лицо её поблед­нело и рот искри­вился,— с тех пор, как он в первый раз побил меня.

Теперь она смот­рела на меня с вызо­вом.

— Прези­ра­ете меня? Я и сама вас всех прези­раю. Всех. А его люблю. Люблю и горжусь им и его любо­вью. Анюта? Что же! Она жена. К жене глупо ревно­вать. Нет, я совсем счаст­лива. А что все вещи и платья продала — так на что мне, если я без них счаст­лива.

Она натя­нула платок на колени, и я увидел её строй­ные ноги в зашто­пан­ных чулках и стоп­тан­ных туфлях.

— Я счаст­лива, в первый раз в жизни. В мечтах даже нико­гда так счаст­лива не была, — И она засме­я­лась легким, звеня­щим смехом, — Ах, как чудесна жизнь и как я счаст­лива!

Я простился с ней с тяжё­лым чувством. Прошёл ещё год, и вдруг встре­чаю её на улице. Идет худая, оборван­ная, волосы висят, шляпа сбилась набок.

— Аврора Алек­сан­дровна!

Узнала.

— Здрав­ствуйте, — гово­рит таким безраз­лич­ным тоном, — есть хочется, два дня не ела.

Ну, я её к себе свёз, накор­мил. Расска­зала она мне, что штур­ман её бросил, все остав­ши­еся вещи вывез, только один диван да стол оста­вил. В карты играть стал. Совсем пропал. И Анюту бросил. Вот они вдвоём и ютятся в пустой квар­тире. Анюта — та рабо­тает на фабрике, иногда ей, Авроре, даст поесть. Ничего, добрая. А Вася даже не зайдёт нико­гда. Совсем бросил.

Я позво­нил общим знако­мым. Они взяли Аврору к себе, одели, нашли ей место. Первое время встре­чался я с ней. Стала она на машинке щёлкать, все свои фокусы бросила, жалкая такая, одни глаза от преж­него, и те потуск­нели. Довольна, что кормится, и всё только о нём, о штур­мане своём вспо­ми­нает. Скучно с ней было. Я и пере­стал наве­щать её. А этой весной вдруг слышу — Аврора выхо­дит замуж за амери­канца-милли­о­нера. Думал, сплетня. Нет, действи­тельно. Амери­ка­нец и насто­я­щий милли­о­нер, приез­жал дела делать. Увидел Аврору на службе и влюбился. Ведь бывает такая удача. Побе­жал я к ней поздрав­лять, очень я рад за неё, бедную, был. Откры­вает горнич­ная. И квар­тира опять вся обстав­лена. Аврора в гости­ной сидит, книгу читает. Взгля­нул я на неё и ахнул. Преж­няя. Как восемь лет тому назад. Как будто ни штур­мана, ни службы, ни голода не было. Изба­ло­ван­ная ломака и голос скуча­ю­щий, медлен­ный.

— И вы уже знаете? Спасибо. В Нью-Йорке так шумно, боюсь, что у меня с непри­вычки будет болеть голова, — поправ­ляет брильян­то­вую брошку на груди и слегка зевает, — Как скучно укла­ды­ваться, терпеть не могу паро­хо­дов. Хотите шампан­ского?

Позна­ко­мился с жени­хом. Симпа­тич­ный и до смеш­ного влюб­лён. Она его уж сразу стала трети­ро­вать, а он перед ней, как пудель, служит. Через неделю должны были повен­чаться и ехать в Америку. И вдруг перед самым отъез­дом моим прихо­дит ко мне какая-то баба, плачет. Я её не узнал. Фами­лию назы­вает — Фролова. Нико­гда не слышал.

— Что надо? — спра­ши­ваю.

— Да ваша знако­мая, Аврюша, прика­зала долго жить.

И голо­сит на всю квар­тиру. Еле добился, в чём дело.

— Отра­ви­лась. Нака­нуне своей свадьбы. Позвала меня к себе. Всё о Васеньке гово­рила, вспо­ми­нала его, покой­ничка. Денег мне дала, поце­ло­вала. Прощай, гово­рит, Анюта… Змея ты была. Ну, да и Васенька тоже. Но жить без него не могу. Я думала, проща­ется перед отъез­дом за границу. А вышло вот за какую границу уехала. К Васеньке.

— Как к Васеньке? — пере­спро­сил я маши­нально.

— Вот именно к нему, к Васеньке — покой­ничку, — сказала она, зали­ва­ясь слезами, — Прошлой осенью его, бедного, за налёт расстре­ляли.


Публи­ка­цию подго­то­вил автор теле­грам-канала CHUZHBINA.

Прочи­тайте его собствен­ный эмигрант­ский рассказ «Какой я был остро­ум­ный».


Читайте также рассказ «„Болезнь“ Васи­лия Янов­ского»

Поделиться