1937 год глазами троцкиста-невозвращенца

Для обыва­теля, к коим я причис­ляю и себя, при слове «невоз­вра­ще­нец», скорее всего, на ум прихо­дят живые и знако­мые люди, напри­мер, развед­чик Виктор Резун-Суво­ров, танцор Михаил Барыш­ни­ков или дипло­мат Арка­дий Шевченко. А ведь сей термин родился в 1920-е годы с первой волной невоз­вра­щен­цев — сотруд­ни­ков зару­беж­ных пред­ста­ви­тельств и посольств. Однако, если в 1920-е годы, как, впро­чем, и в 1960-е и 1970-е гг., каждый акт невоз­вра­щен­че­ства, по боль­шей части, был вызван жела­нием спокой­ной жизни на Западе, то во второй поло­вине 1930-х годов, невоз­вра­щенцы просто спасали себя от неми­ну­е­мой смерти на родине. С ярким сюже­том из жизни невоз­вра­щенца 1937 года Алек­сандра Григо­рье­вича Бармина, я вас сего­дня и позна­комлю.

Бармин — чело­век-оркестр. Crème de la crème («лучший из лучших», «из сливок обще­ства») моло­дой совет­ской элиты, комис­сар в Граж­дан­скую войну, дипло­мат и развед­чик в Иране и Фран­ции в 1920-е и 1930-е годы, личный друг Туха­чев­ского, Гамар­ника, Якира, троц­кист, сотруд­ник амери­кан­ской разведки, обрю­ха­тив­ший в корот­ком браке внучку прези­дента США Теодора Рузвельта в 1940-е годы, руко­во­ди­тель русской службы «Голоса Америки» в 1950-е гг., закон­чив­ший карьеру чинов­ни­ком, ответ­ствен­ным по делам СССР при Инфор­ма­ци­он­ном агент­стве США в начале 1970-х годов. Ничего себе биогра­фия, да?

Вырезка из амери­кан­ской газеты о свадьбе Алек­сандра Бармина и внучки Тедди Рузвельта Эдит Кермит Рузвельт, 1948 год

В 1937 году Бармин зани­мал пост посла СССР в Греции. Краси­вая жизнь на тёплень­ком местечке во всех смыс­лах. Однако Алек­сандр чувствует, как над ним сгуща­ются тучи. Его друзья и сподвиж­ники, «Соколы Троц­кого» (так назы­ва­ется его книга воспо­ми­на­ний), одни за одним «оказы­ва­ются» «фаши­стами, гнидами и преда­те­лями родины». Бармин чувствует, что скоро он присо­еди­ниться к ним… на том свете, если не примет меры. Сказано — сделано. Уже пресле­ду­е­мый чеки­стами, он бежит из Греции в Париж, а оттуда — в Штаты.

Совет­ский плакат 1937 года, Виктор Дени

Очерк Бармина раскры­вает перед нами мир совет­ских загра­нич­ных чинов­ни­ков в тот самый момент, когда Сталин решил «зачи­стить» органы НКВД/ОГПУ, а также Нарко­маты Иностран­ных Дел и Внеш­ней Торговли. Совет­ский аппа­рат по этим направ­ле­ния был чуть ли не полно­стью выко­шен в те драма­ти­че­ские годы, но я хотел бы привлечь ваше внима­ние к тем собы­тиям не ради чтения морали, ибо оценки давно выстав­лены. Нет, мне кажется, что с этой стра­ни­цей чисток широ­кая публика незна­кома, а сюжеты здесь не менее яркие и драма­ти­че­ские, чем те, что проис­хо­дили «на боль­шой земле».


«Соколы Троц­кого. Книга первая»

Алек­сандр Григо­рье­вич Бармин (1899 — 1987)

1. В Греции

Греция ранним летом пред­став­ляет собой землю лазури и золота, и в то июнь­ское утро 1937 года она под безоб­лач­ным эгей­ским небом была просто прекрасна. С крыльца моего неболь­шого котте­джа в Кала­маки были видны яркие бело-розо­вые крестьян­ские домики, разбро­сан­ные по скло­нам гор среди террас­ных вино­град­ни­ков. Ниже, на берегу залива, видне­лись бога­тые виллы. Несколько бело­снеж­ных яхт тихо пока­чи­ва­лись на голу­бых волнах. За спиной у меня возвы­ша­лись вели­че­ствен­ные горы. В десяти милях в легкой дымке скры­ва­лись Афины. Каза­лось, что это был уголок, кото­рый боль, нищета и преступ­ле­ния обхо­дили сторо­ной. Могло ли быть такое ещё где-то в мире?..

Афины, 1930-е годы

Снизу, с дороги доно­сился протяж­ный призыв водо­носа: «Не-ру-л-а-а-с» А совсем рядом было слышно, как дочь садов­ника, звеня посу­дой, гото­вила мне завтрак — кофе, сыр и лепешки.

После завтрака я сел в свой «форд» и по дороге, веду­щей вдоль залива, поехал мимо Пирея, мимо Адри­ан­ских ворот и памят­ника Байрону в самый центр Афин. Обогнув огром­ный овал только что постро­ен­ного и обли­цо­ван­ного мрамо­ром нового стади­она, я подъ­е­хал к воро­там нашей миссии. Роскош­ное здание, распо­ло­жен­ное неда­леко от коро­лев­ского дворца, принад­ле­жав­шее ранее посоль­ству царской России, доста­лось Совет­скому Союзу, как гово­рится, по наслед­ству. Здесь все было в полном порядке. Ни у нашей страны, ни у Греции не было ника­ких осно­ва­ний бояться друг друга. В то время, кстати сказать, Греция не инте­ре­со­вала Москву, а потому жили мы мирно.

Афины как столица была довольно спокой­ным и даже несколько скуч­но­ва­тым в Европе местом. Мои обязан­но­сти пове­рен­ного в делах во время длитель­ных отлу­чек послан­ника Миха­ила Вени­а­ми­но­вича Кобец­кого не были обре­ме­ни­тель­ными: нужно было просмат­ри­вать грече­ские и совет­ские газеты, писать письма, отве­чать на ноты грече­ского МИДа и поддер­жи­вать контакты в дипло­ма­ти­че­ском корпусе. Дипло­мат, кото­рому прихо­дится служить в таком месте, как мне каза­лось, должен был быть самым счаст­ли­вым чело­ве­ком на земле. Но у меня на душе в то «благо­сло­вен­ное» время было очень неспо­койно потому, что я чувство­вал, как тревожно разви­ва­ются собы­тия в моей стране. Похоже, думал все чаще я, Нарко­мат иностран­ных дел испы­ты­вает какое-то стран­ное оцепе­не­ние. Вот уже в тече­ние несколь­ких меся­цев в полпред­ство не посту­пало ни указа­ний, ни инфор­ма­ции. Нико­лай Нико­ла­е­вич Крестин­ский, заме­сти­тель наркома Максима Макси­мо­вича Литви­нова, был снят со своего поста. С доку­мен­тов отдела Герма­нии и Балкан­ских стран исчезла подпись заве­ду­ю­щего отде­лом Штерна. На мои депеши никто не отве­чал. Словом, дома твори­лось что-то нелад­ное.

Помню, в то утро на столе у меня было лишь несколько писем; статьи в газе­тах выгля­дели довольно скучно, а их содер­жа­ние убаю­ки­вало. Внезапно раздался теле­фон­ный звонок. Звонил секре­тарь полпреда:

— С вами хочет гово­рить дирек­тор грече­ского инфор­ма­ци­он­ного агент­ства, — прого­во­рил он с неко­то­рым волне­нием в голосе.

Я взял трубку.

— Мы только что услы­шали по москов­скому радио, что один из заме­сти­те­лей наркома обороны покон­чил жизнь само­убий­ством, — произ­нес в трубке знако­мый голос.

— Мы не уловили его имя. Можете ли вы подтвер­дить это и объяс­нить, что это озна­чает?

У меня пере­хва­тило дыха­ние. Но я отве­тил быстро и дипло­ма­тично:

— Я такой инфор­ма­ции из Москвы не полу­чал. У народ­ного комис­сара обороны маршала Воро­ши­лова четыре заме­сти­теля: комис­сар Гамар­ник, маршал Туха­чев­ский, гене­рал Алкс­нис и адми­рал Орлов. Я наде­юсь, что с ними все в порядке…

Я пове­сил трубку. Само­убий­ство?.. Кто бы это мог быть? Я поду­мал, что эта не подтвер­жден­ная инфор­ма­ция могла быть очеред­ной фаль­шив­кой нацист­ской пропа­ганды. Прошло уже пять меся­цев после окон­ча­ния суда над Пята­ко­вым и расстрела трина­дцати видных совет­ских деяте­лей. Навер­ное, аресты и исчез­но­ве­ния продол­жа­лись, но мы в своем благо­по­луч­ном далеке наде­я­лись, что все в конце концов обра­зу­ется, вернется в нормаль­ное состо­я­ние. После кошмара первых двух москов­ских процес­сов над лиде­рами оппо­зи­ции каза­лось, что их немыс­ли­мое униже­ние и смерть могли позво­лить Сталину править стра­ной в обста­новке безопас­но­сти и поло­жить конец террору.

Возвра­ща­ясь к почте, я старался успо­ко­ить себя этой мыслью. Но два часа спустя в мой каби­нет буквально ворвался один сотруд­ник с вечер­ней газе­той в руке. Его лицо было блед­ным.

— Гамар­ник покон­чил жизнь само­убий­ством, — сказал он.

Никто из нас не выдал своих чувств. В послед­ние годы русские научи­лись, что бы ни случи­лось, держать себя в руках. Ни на кого нельзя было поло­житься, даже на членов своей семьи или близ­ких друзей. Я прочел заметку в газете и отве­тил насколько мог спокойно:

— Мы должны подо­ждать вестей из Москвы. Бог знает, что там проис­хо­дит.

В тот вечер сотруд­ники миссии, как всегда, собра­лись в уютной полпре­дов­ской прием­ной, чтобы послу­шать радио­пе­ре­дачу из Москвы. Мы обме­ни­ва­лись ничего не знача­щими репли­ками, кое-кто даже пытался шутить. Никто не решался гово­рить о том, что было у всех на уме. Радио донесло голос москов­ского диктора: «…стройка метро идет успешно; продол­жа­ется работа партий­ной конфе­рен­ции, пере­вы­пол­ня­ется план добычи желез­ной руды…» Он читал бравур­ные тексты, густо пере­сы­пая их цифрами, харак­те­ри­зу­ю­щими размах соци­а­ли­сти­че­ского стро­и­тель­ства, а затем, не меняя инто­на­ции, будто бы речь идет о самом зауряд­ном факте, бесстрастно произ­нес: «Бывший член Централь­ного Коми­тета партии Гамар­ник, боясь разоб­ла­че­ния своих анти­со­вет­ских махи­на­ций, совер­шил само­убий­ство…». Итак, гене­раль­ный комис­сар, ещё совсем недавно началь­ник Полит­управ­ле­ния Крас­ной Армии — мертв… Ушел из жизни старый боль­ше­вик, чье продол­го­ва­тое лицо с окла­ди­стой боро­дой было знакомо милли­о­нам людей… В это не хоте­лось верить. Ян Бори­со­вич Гамар­ник в период Октябрь­ской рево­лю­ции был провин­ци­аль­ным лиде­ром. В послед­нее время он дважды в неделю прини­мал участие в засе­да­ниях Полит­бюро Централь­ного Коми­тета партии. Вместе со Стали­ным, своим това­ри­щем, он ещё вчера решал самые насущ­ные вопросы жизни страны, а теперь тот безжа­лостно послал его на смерть. У меня не было сомне­ний в том, что Гамар­ник избрал само­убий­ство, чтобы избе­жать ареста и расстрела… А диктор между тем, завер­шая послед­ние изве­стия, все тем же ровным голо­сом сооб­щил, что… в Москве ожида­ется ветре­ная погода…

Не знаю, у кого что, а у меня это сооб­ще­ние вызвало в душе бурю чувств. Оста­ваться среди сотруд­ни­ков дальше мне не хоте­лось. Я вышел на улицу, в прохладу ночи. Мои надежды на прекра­ще­ние репрес­сий оказа­лись напрас­ными. Зато сомне­ния рассе­я­лись. «Похоже, — думал я, — агония будет продол­жаться».

После­ду­ю­щие несколько дней лишь углу­били мое ощуще­ние надви­га­ю­щейся ката­строфы. Вести из Москвы были одна хуже другой. Внезапно были аресто­ваны маршал Туха­чев­ский и ещё семь наибо­лее извест­ных высших воена­чаль­ни­ков Крас­ной Армии. В сооб­ще­нии гово­ри­лось, что в ходе закры­того суда они были признаны винов­ными в измене Родине и расстре­ляны. Мы слышали, как диктор москов­ского радио читал резо­лю­ции, приня­тые много­чис­лен­ными собра­ни­ями рабо­чих, арти­стов, ученых и студен­тов, кото­рые одоб­ряли расстрелы. В резо­лю­циях звучали знако­мые фразы: «фашист­ские прихвостни», «преда­тели», «беше­ные собаки», «преступ­ные отбросы обще­ства», «смер­дя­щие пара­зиты» и т. д. и т. п.

Но у меня было на сей счет собствен­ное мнение. Боль­шин­ство из расстре­лян­ных я знал лично. Михаил Нико­ла­е­вич Туха­чев­ский — побе­ди­тель адми­рала Колчака и блестя­щий коман­ду­ю­щий в поль­ской кампа­нии — был в послед­ние годы моим близ­ким другом. В Москве я тесно с ним сотруд­ни­чал. Я глубоко уважал И. П. Уборе­вича, навер­ное, самого талант­ли­вого из плеяды совет­ских воена­чаль­ни­ков. В 1920 году он разбил под Орлом гене­рала Дени­кина и в 1922 году завер­шил разгром белых на Даль­нем Востоке. Он был первым, кто высту­пил за меха­ни­за­цию Крас­ной Армии. И. Э. Якир был также старым боль­ше­ви­ком с подполь­ным стажем. ещё будучи моло­дым коман­ду­ю­щим, в 1919 году он отли­чился тем, что прорвал кольцо враже­ского окру­же­ния под Одес­сой. Позже он стал одним из лучших наших воен­ных руко­во­ди­те­лей и был избран в Централь­ный Коми­тет партии. И осталь­ные — В. М. Прима­ков, Р. П. Эйде­ман, А. И. Корк, Б. М. Фельд­ман. Все они отли­чи­лись в ходе рево­лю­ции, Граж­дан­ской войны и поль­ской кампа­нии. После войны они посвя­тили себя стро­и­тель­ству Крас­ной Армии, стара­ясь, насколько это было возможно, избе­гать внут­ри­пар­тий­ной борьбы. В 1928 году они оста­ва­лись в стороне, когда осно­ва­тель Крас­ной Армии и бывший верхов­ный глав­но­ко­ман­ду­ю­щий Лев Дави­до­вич Троц­кий был отправ­лен в ссылку. Опаса­ясь нане­сти ущерб един­ству страны, все они подчи­ни­лись приня­тому Стали­ным реше­нию. Теперь Сталин обви­нил их в измене, в сговоре с нацист­ской Герма­нией. Я слиш­ком хорошо знал их патри­о­тизм, предан­ность совет­скому строю и воен­ному делу, чтобы пове­рить в эти фанта­сти­че­ские обви­не­ния. Они были ужасны в своей абсурд­но­сти, особенно с учетом того, что два из восьми гене­ра­лов — Якир и Фельд­ман — были евре­ями, кото­рых гитле­ровцы безжа­лостно изго­няли из страны.

Наибо­лее прав­до­по­доб­ное объяс­не­ние заклю­ча­лось в том, что расстре­лян­ные гене­ралы возра­жали против уничто­же­ния Стали­ным лучших пред­ста­ви­те­лей науки и промыш­лен­но­сти, руко­во­ди­те­лей народ­ного хозяй­ства и тех необ­ду­ман­ных действий, кото­рые, безусловно, будут иметь для оборо­но­спо­соб­но­сти страны фаталь­ные послед­ствия. Особенно это каса­лось Туха­чев­ского и Уборе­вича. Меха­ни­зи­руя Крас­ную Армию, они гото­вили ее и страну к совре­мен­ной войне, и именно против нацист­ской Герма­нии. Какого-то неосто­рож­ного слова или письма с проте­стом в ЦК в глазах Сталина было бы вполне доста­точно, чтобы счесть их опас­ными и выне­сти им смерт­ный приго­вор.

Спустя несколько дней из Москвы прие­хал один сотруд­ник НКИДа, мой старый друг. Он расска­зал о том, о чем не писали газеты. Я узнал, что исчез началь­ник Прото­коль­ного отдела Нарко­мата обороны гене­рал Геккер; что только в централь­ном аппа­рате около двадцати моло­дых гене­ра­лов, с кото­рыми я учился в акаде­мии, были расстре­ляны; что сотни стар­ших офице­ров, рабо­тав­ших многие годы вместе с расстре­лян­ными, были аресто­ваны.

Из всех замет­ных воена­чаль­ни­ков в живых оста­лись только маршалы Егоров и Блюхер, адми­рал Орлов, коман­ду­ю­щий ВВС гене­рал Алкс­нис и бывший адми­рал флота Мукле­вич. В тече­ние несколь­ких дней, после­до­вав­ших за расстре­лом гене­ра­лов, в миссии никто об этом не произ­нес ни слова. И я, и мои коллеги просто делали вид, что верят сооб­ще­ниям из Москвы. Но я поте­рял сон. Для меня безоб­лач­ное небо Греции было затя­нуто мрач­ными тучами. Сомне­ния меня больше не мучали. Правда жизни была чрез­вы­чайно горь­кой на вкус. Преж­ние судеб­ные процессы были только нача­лом. Сталин, кото­рого беспо­ко­ило его невы­иг­рыш­ное рево­лю­ци­он­ное прошлое, решил заме­сти все следы. Сделать это он мог, лишь физи­че­ски уничто­жив старых боль­ше­ви­ков, помнив­ших все собы­тия. Вместе с этими людьми он мог одно­вре­менно и навсе­гда похо­ро­нить идеалы, ради кото­рых боль­ше­вики мири­лись с его личной дикта­ту­рой и с ее разру­ши­тель­ными послед­стви­ями.

За несколько недель до этого у меня состо­ялся разго­вор с одной моло­дой гречан­кой, афин­ским архи­тек­то­ром. Она была очень дорога мне — мы стро­или планы нашей совмест­ной жизни в России. Теперь она видела мое подав­лен­ное состо­я­ние, мою неспо­соб­ность гово­рить. Как же я мог разру­шить ее иллю­зии о прекрас­ном новом обще­стве, в стро­и­тель­стве кото­рого мы должны были вместе участ­во­вать? Выстрелы, прогре­мев­шие в сталин­ских застен­ках, оборвали жизни тысяч невин­ных людей, искренне боров­шихся за Совет­скую Россию и соци­а­лизм. Но этот бессмыс­лен­ный террор разру­шал и то, что оста­ва­лось от моей веры, поддер­жи­вав­шей меня в моей службе совет­ской власти.

В дни, после­до­вав­шие за казнью гене­ра­лов, меня не остав­ляло ощуще­ние ката­строфы. В миссии никто не произ­но­сил ни слова. Каждый был подав­лен собствен­ными мыслями. Как-то вече­ром один из помощ­ни­ков задер­жался в моем каби­нете, не реша­ясь уйти. Мы обме­ня­лись взгля­дами, и неожи­данно я совер­шил необ­ду­ман­ный посту­пок, возможно фаталь­ную неосто­рож­ность, сказав:

— Что же там все-таки проис­хо­дит? Это просто ужасно. Лучшие люди — цвет армии…

Я не знаю, как это у меня вырва­лось, потому тут же попы­тался овла­деть собой.

— Пойдёмте прогу­ля­емся, — сказал я ему спокой­ным, ровным голо­сом.

Когда мы вышли на улицу, я расска­зал ему все, что узнал от своего друга из Нарко­мин­дела. И в част­но­сти, о послед­нем появ­ле­нии Туха­чев­ского на публике во время Перво­май­ского парада на Крас­ной площади. Туха­чев­ский только что узнал, что, вопреки недав­нему сооб­ще­нию, он не поедет в Лондон на коро­на­цию короля Георга VI. Вместо него должен туда отбыть адми­рал Орлов. Для Туха­чев­ского это был четкий сигнал надви­га­ю­щейся беды. И все об этом знали. В тот майский день он шел по Крас­ной площади медлен­ным шагом обре­чен­ного устав­шего чело­века, зало­жив боль­шие пальцы рук за пояс­ной ремень. Затем он стоял в одино­че­стве справа от Мавзо­лея Ленина на трибуне, отве­ден­ной для марша­лов. Его окру­жала ледя­ная холод­ность. Никто из присут­ство­вав­ших офице­ров не решался прибли­зиться к опаль­ному маршалу, опаса­ясь попасть в неми­лость к Сталину.

Он стоял непо­движно, и его блед­ное лицо имело необыч­ный серый отте­нок. Послед­ний раз он наблю­дал парад войск Крас­ной Армии, кото­рую он помо­гал созда­вать и вести к победе. Он, по всей види­мо­сти, пони­мал, что его ожидало. Когда совет­ский деятель теряет власть, для него нет возврата: за опалой почти всегда следует смерть.

Неза­долго до этого газеты сооб­щали, что Туха­чев­ский осво­бож­ден от обязан­но­стей заме­сти­теля наркома Воро­ши­лова и назна­чен коман­ду­ю­щим Приволж­ским воен­ным окру­гом. И случи­лось так, как и надо было ожидать. После прибы­тия к новому месту службы в Сара­тов Михаил Нико­ла­е­вич был аресто­ван и возвра­щен в Москву в тюрем­ном фургоне. Так же было и с Якиром. Снятый с поста коман­ду­ю­щего на Укра­ине, он был назна­чен коман­ду­ю­щим Ленин­град­ским воен­ным окру­гом и затем аресто­ван вместе со своей женой, когда проез­жал туда через Москву. Сталин боялся аресто­вы­вать этих извест­ных и люби­мых воена­чаль­ни­ков в окру­же­нии их войск. Он также боялся оста­вить их в живых на лишнюю ночь. Согласно газет­ным сооб­ще­ниям, восемь гене­ра­лов были расстре­ляны немед­ленно после засе­да­ния воен­ного трибу­нала. В иностран­ных газе­тах сооб­ща­лось, что в зале суда Туха­чев­ский был ранен и его вынесли на носил­ках, но это, скорее всего, было выдум­кой. Сомни­тельно вообще, что был какой-то суд. Сталин вряд ли бы риск­нул пред­ста­вить свои жертвы перед их това­ри­щами по оружию и прика­зать им выне­сти смерт­ный приго­вор. Я также расска­зал своему молчав­шему собе­сед­нику о других обсто­я­тель­ствах снятия Туха­чев­ского. Его двена­дца­ти­лет­ней дочери ничего не сказали о судьбе отца. В день выхода офици­аль­ного сооб­ще­ния она была встре­чена оскорб­ле­ни­ями своих одно­класс­ни­ков: никто из них не хотел учиться в одном классе с доче­рью «фашист­ского наймита и преда­теля». Девочка пришла домой и пове­си­лась. Его мать, кото­рую аресто­вали на следу­ю­щий день, сошла с ума, и ее отпра­вили за Урал в смири­тель­ной рубашке.

Я пове­дал ему и о том, что только в одном Киев­ском воен­ном округе было аресто­вано от шести до семи тысяч стар­ших офице­ров за связь с Якиром в годы Граж­дан­ской войны и в после­ду­ю­щий период. Был аресто­ван дирек­тор одного из киев­ских кино­те­ат­ров, пропу­стив­ший на экран кино­жур­нал, в кото­ром пока­зы­вали Туха­чев­ского. Руко­во­ди­тели одной из радио­стан­ций были аресто­ваны за пере­дачу похо­рон­ного марша, — возможно, по чистому совпа­де­нию — в день расстрела гене­ра­лов.

Я был знаком с женой Якира. Она была его верной спут­ни­цей в тече­ние двадцати лет, делила с ним тяготы боевой жизни, заботы пери­ода учебы и высо­кого долж­ност­ного поло­же­ния. Как муже­ствен­ная и обра­зо­ван­ная женщина, она не раз давала ему полез­ные советы. В газе­тах было опуб­ли­ко­вано ее письмо, в кото­ром она заклей­мила люби­мого мужа как «позор­ного преда­теля». Мне было совер­шенно ясно, что ее заста­вили подпи­сать такой доку­мент угро­зами или убедили, что таким поступ­ком она послу­жит высшим инте­ре­сам партии.

Газета «Изве­стия» сооб­щала, что сестра маршала Туха­чев­ского, Мария Нико­ла­евна, попро­сила разре­ше­ния сменить фами­лию.

Я объяс­нил своему собе­сед­нику, что крова­вая чистка затро­нула не только Нарко­мат обороны. Этот ураган пронесся и над Нарко­мин­де­лом. Был аресто­ван старый сорат­ник Ленина заме­сти­тель наркома Крестин­ский. Десятки веду­щих послов и заве­ду­ю­щих отде­лами были отозваны и расстре­ляны. Чистку Нарко­мин­дела прово­дил бывший сотруд­ник ОГПУ Корженко, назна­чен­ный новым началь­ни­ком отдела кадров. Почти никто из заве­ду­ю­щих отде­лами не избе­жал репрес­сий. К. К. Юренев, М. И. Розен­берг, Я. X. Давтян и другие послы таин­ственно исчезли со своих зару­беж­ных постов. Та же траге­дия разыг­ра­лась в Нарком­вне­ш­торге. Нарком А. П. Розен­гольц и его два заме­сти­теля Ш. 3. Элиава и М. А. Лога­нов­ский, с кото­рыми я прора­бо­тал несколько лет, исчезли и увлекли за собой во тьму всех, кто был связан с ними по работе или дружбе.

Нако­нец, я расска­зал своему помощ­нику, что наш прямой началь­ник в Нарко­мин­деле Давид Штерн тоже аресто­ван и подобно Крестин­скому исчез. Штерн, зани­мав­ший пост заве­ду­ю­щего отде­лом Герма­нии и Балкан­ских стран, был немец­ким писа­те­лем-комму­ни­стом, кото­рый нашел в Совет­ском Союзе свою новую Родину. Когда его аресто­вы­вали, жена и ребе­нок в слезах рвану­лись за ним на лест­нич­ную площадку, но были избиты мили­цией. На следу­ю­щий день их вышвыр­нули из квар­тиры, распо­ла­гав­шейся в нарко­мин­де­лов­ском доме. Я хорошо знал Штерна. Это был моло­дой, трид­ца­ти­пяти лет, талант­ли­вый писа­тель и очень трудо­лю­би­вый чело­век, хотя из-за плохого здоро­вья он вынуж­ден был прово­дить много времени в сана­то­риях.

Скры­ва­ясь из дипло­ма­ти­че­ских сооб­ра­же­ний под псев­до­ни­мом Георг Борн, он напи­сал несколько хорошо доку­мен­ти­ро­ван­ных и ярких рома­нов анти­фа­шист­ского содер­жа­ния. Наибо­лее извест­ные из них: «Записки эсэсовца» и «На службе гестапо». Газета «Правда» высоко отзы­ва­лась об этих книгах, кото­рые выхо­дили круп­ными тира­жами в изда­тель­стве ЦК ВЛКСМ «Моло­дая гвар­дия». А теперь «Правда» поме­стила статью Заслав­ского о немец­ком шпионе Георге Борне, «этом гнус­ном продукте гестапо, кото­рый нако­нец-то разоб­ла­чен и долж­ным обра­зом нака­зан». Заслав­ский не указал насто­я­щее имя Георга Борна, поэтому дипкор­пус и журна­ли­сты так и не поняли, что эта статья объяс­няла неожи­дан­ное исчез­но­ве­ние видного совет­ского дипло­мата.

Тысячи людей, во всех прави­тель­ствен­ных учре­жде­ниях, стали жерт­вами безжа­лост­ных чисток. Многих из них я близко знал. Было просто невоз­можно пове­рить в те обви­не­ния в измене, кото­рые выдви­гала пресса против этих предан­ных сотруд­ни­ков. Все это выгля­дело кошма­ром.

Разго­ва­ри­вая со своим, похоже, сочув­ству­ю­щим собе­сед­ни­ком, я чувство­вал облег­че­ние. Но когда я повер­нул к своему дому, меня охва­тило чувство тревоги.

— Мой друг, — сказал я себе, — сего­дня ты слиш­ком много гово­рил. Это вряд ли оста­нется без послед­ствий…


Цвет­ная видео­съемка Афин, 1939 год.


2. Западня

Спустя несколько дней мой помощ­ник, с кото­рым я так откро­венно разго­ва­ри­вал, был срочно вызван в Москву. Мы попро­ща­лись в моем каби­нете, никак не вспо­ми­ная о том памят­ном для нас разго­воре. Но у меня закра­лась мысль, не попро­сил ли он сам об этом вызове, чтобы лично доло­жить о моих настро­е­ниях. Вскоре я полу­чил письмо от моего друга из Нарко­мин­дела. Он сооб­щал, что полпред Кобец­кий, кото­рого я заме­щал, умер в москов­ском госпи­тале. Я опеча­тал его стол и запро­сил, что следует делать с его доку­мен­тами, но ответа от Литви­нова не после­до­вало. Затем в один из дней ко мне в каби­нет зашел шифро­валь­щик Лукья­нов с теле­грам­мой от заме­сти­теля Литви­нова Потем­кина. Он выгля­дел смущен­ным.

— Я только что полу­чил личное указа­ние от Потем­кина, — сказал он. — Я должен опеча­тать доку­менты Кобец­кого и отпра­вить их в Москву. Что мне делать?..

Это указа­ние должно было направ­лено только мне как главе дипло­ма­ти­че­ской миссии. Налицо беспре­це­дент­ное нару­ше­ние уста­нов­лен­ного порядка, и оно могло быть только созна­тель­ным.

— Мы обязаны выпол­нить указа­ние нарко­мата, — отве­тил я.

Было ясно, что Лукья­нов, брат кото­рого зани­мал важный пост в ЦК ВЛКСМ, поль­зо­вался у тех, кто следил за нашей лояль­но­стью власти, особым дове­рием.

Потем­кин не мог пред­по­ла­гать, что через две недели, по горь­кой иронии судьбы, высо­ко­по­став­лен­ный брат Лукья­нова будет заклю­чен в тюрьму как «враг народа».

К этому времени, должен сказать, у меня пропало всякое жела­ние рабо­тать; контакты в дипкор­пусе и в афин­ском обще­стве стали невы­но­си­мыми. Я не посе­щал приемы и отка­зы­вался от пригла­ше­ний. Если бы я смог спря­таться где-нибудь в пустыне, я бы сделал это. Ну что я мог отве­тить, если бы какой-то иностран­ный дипло­мат вежливо поин­те­ре­со­вался бы у меня тем, что проис­хо­дит в России? Конечно, я мог бы дать стан­дарт­ный ответ:

— Теперь, после разоб­ла­че­ния преда­те­лей, Крас­ная Армия сильна как нико­гда. С таким гением, как Сталин, мой доро­гой сэр, нам нечего бояться!

Мне вспо­ми­на­лось выра­же­ние моего друга посла в Париже Вале­ри­ана Саве­лье­вича Довга­лев­ского. «Дипло­мат отли­ча­ется от свиде­теля в суде, — гово­рил он, — только одним: он должен гово­рить правду и ничего, кроме правды, но он нико­гда не должен гово­рить всей правды». Правда! Я не мог сказать даже самой малой ее части.

Моя служба за грани­цей в силу моего резкого несо­гла­сия с поли­ти­кой Кремля стала невоз­мож­ной. Мне надо было уходить. Я напи­сал в Москву письмо с прось­бой отозвать меня и приго­то­вился к встрече с судь­бой. Даже по москов­ским стан­дар­там против меня не было ника­ких улик, но непри­ят­но­стей, конечно, не избе­жать. Заклю­че­ние или просто ссылка в какой-нибудь отда­лен­ный регион России мне были обес­пе­чены. Как гово­рится, не я первый.

Но возникла другая проблема. Могу ли я взять с собой люби­мую женщину, кото­рая должна стать моей женой?

В Москве свиреп­ствует кампа­ния подо­зри­тель­но­сти и нена­ви­сти в отно­ше­нии всех иностран­цев. С беспо­щад­ной тщатель­но­стью уничто­жа­лась иностран­ная коло­ния, эти чест­ные и беско­рыст­ные энту­зи­а­сты, кото­рые прие­хали в Россию, чтобы поста­вить свои знания на службу соци­а­ли­сти­че­скому прави­тель­ству. Сотни людей были брошены в тюрьмы, казнены или сосланы в Сибирь. Если на меня падет подо­зре­ние, то я ничем не смогу помочь ей. Имею ли я право пожерт­во­вать столь доро­гим мне чело­ве­ком, увлечь ее вместе с собой на путь лише­ний и стра­да­ний только потому, что она любила меня и верила мне?

В тот момент она была в Париже на конгрессе архи­тек­то­ров, и я напи­сал ей о своем пред­сто­я­щем отъезде в СССР, попро­сив ее на время отло­жить мысль о возмож­но­сти нашего совмест­ного отъезда. Я просил ее не трево­житься, если я какое-то время не буду писать ей. Несмотря на мое молча­ние, она не должна терять веру в меня. Могут пройти годы, прежде чем мы снова будем вместе.

Я напи­сал письмо и своим сыно­вьям, кото­рые после смерти моей первой жены жили с моей мате­рью. Скоро они увидят своего отца. Я писал, что везу им обещан­ные в пода­рок вело­си­педы, а также порт­фели и альбомы с марками — неве­ро­ят­ное сокро­вище.

Прохо­дили дни, но ответа от М. М. Литви­нова не было, и я начал нерв­ни­чать. Были, однако, и признаки того, что Москва не забы­вала обо мне. Одна­жды утром в июле я прие­хал в миссию раньше обыч­ного и застал одного служа­щего роящимся в моем столе. Он оказался столь же смущен­ным, сколько и я.

— Я ищу тут вчераш­нюю теле­грамму… о визах, — промям­лил он.

— Буду вам очень призна­те­лен, если вы поищете ее где-нибудь в другом месте, — отве­тил я.

Ещё через несколько дней, спус­ка­ясь по лест­нице, я загля­нул через стек­лян­ную дверь в свой каби­нет и увидел, как Лукья­нов шарит в моем порт­феле. Я резко повер­нулся и вошел. В руках у него были мои личные доку­менты. Мы молча смот­рели друг на друга. Сказать было нечего.

В тот же день я полу­чил письмо от моего сына Бориса, кото­рого я всегда назы­вал стар­шим потому, что из близ­не­цов он казался мне боль­шим. Борис писал, что они с бабуш­кой едут на юг — «далеко, далеко… купаться в море». И далее был следу­ю­щий абзац:

«Доро­гой папа, нам в школе читали приго­вор, выне­сен­ный троц­кист­ским шпио­нам Туха­чев­скому, Якиру, Корку, Уборе­вичу и Фельд­ману… (Все имена маль­чик напи­сал правильно, очевидно, его заста­вили их заучить.) Это не тот ли Фельд­ман, кото­рый жил в нашем доме?»

Мне вспом­ни­лась поэма, напи­сан­ная двена­дца­ти­лет­ним школь­ни­ком и опуб­ли­ко­ван­ная в москов­ских газе­тах во время процесса над Зино­вье­вым. Каждая строфа закан­чи­ва­лась рефре­ном:

«Расстре­ляем всех как беше­ных сук!»

Что же поду­мают мои маль­чики, если меня арестуют по какому-нибудь чудо­вищ­ному фаль­ши­вому обви­не­нию? Они пове­рят офици­аль­ным сооб­ще­ниям.

Никто не высту­пит в мою защиту, и я нико­гда не смогу оправ­даться. И навсе­гда поте­ряю своих сыно­вей. Я поду­мал, что, только оста­ва­ясь за грани­цей, буду иметь шанс сказать им когда-нибудь правду и снова обре­сти их.

Эти мысли держали меня в состо­я­нии напря­же­ния. Чтобы как-то отвлечься, я в пятницу, 16 июля, дого­во­рился поехать на рыбалку с братом моей неве­сты Джор­джем.

В тот же день мне позво­нил коммер­че­ский атташе. Мы пого­во­рили о том о сем, а затем он мимо­хо­дом сказал:

— Ну, Алек­сандр Григо­рье­вич, увидимся на судне, как дого­во­ри­лись. Могу я заехать за вами в семь часов?

— На каком судне? — спро­сил я.

К своему изум­ле­нию, я узнал от него, что нака­нуне в Пирее бросил якорь паро­ход «Рудзу­так» и что я, оказы­ва­ется, уже принял пригла­ше­ние поужи­нать с капи­та­ном!

По дипло­ма­ти­че­скому прото­колу, капи­тан свой первый визит должен был нане­сти мне. Вместо этого меня даже не проин­фор­ми­ро­вали о прибы­тии судна.

— Боюсь, что не смогу, — отве­тил я атташе. — У меня этот вечер занят.

— Но все уже готово, — вас ждут, — вы обещали прийти.

— Я ничего никому не обещал, — отве­тил я холод­ным тоном и пове­сил трубку.

Через десять минут капи­тан «Рудзу­така» позво­нил мне из Пирея. Он изви­нился за то, что не смог нане­сти мне визит, сослался на необ­хо­ди­мость сроч­ного ремонта на судне и просил меня прие­хать на ужин. Он обещал пред­ста­вить мне своего нового зампо­лита и стар­шего помощ­ника. Он также хотел обсу­дить со мной несколько важных вопро­сов, и к тому же у него отлич­ный повар.

— Сожа­лею, но я еду в Волаг­мени, — отве­тил я сухо. — Если я вам нужен, вы можете туда прие­хать.

В тот вечер около восьми часов мы с Джор­джем сели в лодку и налегли на весла. Залив Волаг­мени был идил­ли­че­ски тих; в глубине темного неба сияли звезды, но меня этот пейзаж не радо­вал. Я думал о другом. Я пытался отде­латься от напра­ши­ва­ю­ще­гося вывода о том, что эти люди слиш­ком настой­чиво пыта­лись зама­нить меня на судно. Это было так недо­стойно. Недо­стойно всех — этих людей, моего прави­тель­ства и меня самого.

В сумер­ках мы увидели прибли­же­ние авто­мо­биля, кото­рый подъ­е­хал к причалу.

Из машины вышло несколько чело­век. Они стали пристально всмат­ри­ваться в серую даль залива.

— Они ищут нас, — сказал я. — Давай грести к берегу.

На причале я увидел капи­тана, его двух новых помощ­ни­ков, коммер­че­ского атташе и двух сотруд­ни­ков миссии. Мы поздо­ро­ва­лись. Гово­рить о чем-либо на берегу было неудобно, и я пригла­сил всю компа­нию в ресто­ран. За столом чувство­ва­лась атмо­сфера наиг­ран­ного весе­лья. После десерта капи­тан пред­ло­жил всем поехать на судно и продол­жить наш вечер. Я снова отка­зался, размыш­ляя о том, все ли они участ­вуют в этом сговоре.

После того как основ­ная часть компа­нии ушла, один из сотруд­ни­ков миссии остался со мной за столом. Мне было известно, что помимо своей основ­ной работы в миссии он выпол­нял и неко­то­рые секрет­ные функ­ции.

Мы сидели на террасе, выхо­дя­щей на залив, и смот­рели друг на друга. Атмо­сфера была напря­жен­ной. Малень­кое проис­ше­ствие обост­рило обста­новку ещё больше. Офици­ант принес нам чашечки кофе, и, когда он брал деньги, руки его дрожали. У него было смер­тельно блед­ное лицо и застыв­ший безжиз­нен­ный взгляд. Неожи­данно он забился в эпилеп­ти­че­ском припадке. Наш разго­вор был прерван жутким стуком — это голова офици­анта в судо­ро­гах билась о сосед­ний столик. Пока офици­анта уносили, мой гость начал расска­зы­вать мне стран­ную исто­рию.

— Когда я был в Китае, — начал он, пыта­ясь придать своему голосу спокой­ное звуча­ние, — я узнал, что один секре­тарь консуль­ства решил порвать со служ­бой. В то время я испол­нял обязан­но­сти консула. Я пору­чил ему отве­сти диппо­чту до самой границы. Чтобы не вызвать у него подо­зре­ний, я нака­зал ему не пере­се­кать совет­скую границу. Почта будет полу­чена у него на китай­ской терри­то­рии, и ему самому поэтому не нужно ника­ких доку­мен­тов.

Мой незва­ный гость сделал паузу и отхлеб­нул кофе. Он неот­ступно следил за мной. Возможно, он ждал от меня вопроса: «А что было дальше?» Но я молчал. Рассказ продол­жился:

— Шофёр нажал на педаль газа и мчался без оста­новки, пока они не пере­секли границу и не подъ­е­хали к ближай­шему посту ОГПУ, где нашего друга-конспи­ра­тора уже ждали.

Рассказ­чик снова сделал паузу.

— Когда этот парень понял, что его пере­хит­рили, он пытался выпрыг­нуть из машины, но ему этого сделать не удалось. Секре­тарю повезло. Он отде­лался несколь­кими годами тюрьмы. Могло бы для него все закон­читься куда хуже… А вот исто­рия пере­вод­чика из пекин­ского посоль­ства несколько слож­нее. Ему даже удалось бежать в Хань­коу. Но наши люди напали на его след и двум надеж­ным китай­цам пору­чили его ликви­ди­ро­вать. Те вскоре всту­пили с ним в контакт и угово­рили как-нибудь поужи­нать вместе. Но пере­вод­чик почуял нелад­ное и не появился в ресто­ране. На следу­ю­щий день они высле­дили его и стре­ляли прямо на улице. Правда, по счаст­ли­вой случай­но­сти, он не погиб. Подвер­нув­ша­яся машина фран­цуз­ского посоль­ства подо­брала его, прежде чем китайцы смогли прикон­чить.

Рассказ­чик сделал неопре­де­лен­ный жест паль­цами, как бы выра­жая свое неудо­воль­ствие по поводу неуме­лых действий китай­цев.

— Но беглец полу­чил хоро­ший урок, думаю, что он нам больше не доста­вит хлопот, — заме­тил мой гость с искрен­но­стью в голосе.

— Конечно, нет, — отве­тил я.

Следу­ю­щие слова моего собе­сед­ника не остав­ляли ника­ких сомне­ний в том, что он имел в виду.

— Вы знаете, — нето­роп­ливо продол­жал он, — в этой стране совсем нетрудно изба­виться от чело­века. Всегда есть те, кто охотно возь­мется за эту работу за пять или десять тысяч драхм, и, поверьте мне, поли­ция ничего не узнает. — Он бросил взгляд в сторону каме­ни­стого берега: «Идеаль­ное место для такой опера­ции».

— Конечно, — согла­сился я.

— Мне вспо­ми­на­ется ещё одна исто­рия…

Но мне уже было вполне доста­точно его мало­при­ят­ных россказ­ней.

Поэтому я поспе­шил отде­латься от моего неволь­ного собе­сед­ника.

— Спасибо, — сказал я. — Эти ганг­стер­ские исто­рии не идут ни в какое срав­не­ние с рыбал­кой.

Я нехотя пожал ему руку и ушел. Эта встреча, нудный разго­вор и пожа­тие руки моему потен­ци­аль­ному убийце до сих пор оста­ются у меня самым непри­ят­ным воспо­ми­на­нием. Но, возможно, мне удалось бежать именно благо­даря таким формаль­ным любез­но­стям. Без каких-то откры­тых действий с моей стороны для них было бы неоправ­дан­ным прово­ци­ро­вать меня на разрыв. Теперь у меня уже не было ника­ких сомне­ний отно­си­тельно того, что меня ожидало на судне. Пове­рят ли они мне, если я скажу, что просто жду ответа из Москвы и Добро­вольно готов вернуться? Мое чувство собствен­ного досто­ин­ства с него­до­ва­нием отвер­гало альтер­на­тивы: смириться с похи­ще­нием или просто бежать. После того, что я услы­шал, я хорошо пони­мал, что меня может ожидать. Мне пред­сто­яло решить, когда я принесу больше пользы русским людям: если погибну в сталин­ском лагере или если буду жить где-нибудь как свобод­ный чело­век, зная правду и расска­зы­вая ее людям. На следу­ю­щее утро я, как обычно, появился в миссии. Сразу же заме­тил, что Лукья­нов проявил необыч­ный инте­рес к моим планам на вечер. После работы, любезно разго­ва­ри­вая со мной, он пред­ло­жил прогу­ляться вместе. Я отка­зался. Мне надо­ело это фаль­ши­вое друже­лю­бие.

— Вы сего­дня ночу­ете в миссии или на даче, — спро­сил он меня.

— На даче, — отве­тил я.

Но вместо этого я остался в городе и пере­но­че­вал в горном отеле в Кефиссе. Когда я на следу­ю­щее утро прие­хал на дачу, то на песча­ной тропинке сада, ещё сырой от прошед­шего ночью дождя, я увидел следы боти­нок несколь­ких визи­те­ров, а на дороге, веду­щей к дому, была видна свежая колея от авто­мо­биль­ных шин.
«Ну, — поду­мал я, — если вы приез­жали в такой ранний час, значит, вы торо­пи­тесь».

Времени для размыш­ле­ний не оста­ва­лось. Я попро­сил Джор­джа поехать со мной в миссию. Мы оба были нево­ору­жены, но мне каза­лось, что нали­чие спут­ника будет полезно. Я зашел в свой каби­нет и напи­сал теле­грамму Потем­кину, инфор­ми­руя его, что наме­рен безот­ла­га­тельно взять очеред­ной отпуск и оста­вить за себя следу­ю­щего за мной по рангу атташе, кото­рый нака­нуне вече­ром был моим гостем за ужином.

Я вызвал Лукья­нова и прика­зал ему немед­ленно зашиф­ро­вать и отпра­вить эту теле­грамму.

Мы с Джор­джем подня­лись на второй этаж, где у меня была квар­тира. Через несколько минут раздался стук в дверь и вошел атташе. Он, очевидно, уже знал о теле­грамме. Увидев нас двоих, он заметно сник и стал преду­пре­ди­те­лен. Сказал мне, что он неожи­данно узнал о моем отъезде в отпуск и пришел поин­те­ре­со­ваться моим здоро­вьем. Я побла­го­да­рил его за внима­ние, отве­тив, что чувствую себя прекрасно. После нелов­кой паузы он ушел.

Я взял свой паспорт, несколько фото­гра­фий и писем, послед­ний раз окинул взгля­дом знако­мую комнату. Джордж напря­женно следил за моими движе­ни­ями.

Мы медленно спусти­лись по лест­нице. Внешне это был обыч­ный выход главы миссии со своим другом. Никто не пытался нас оста­но­вить. Но я видел испу­ган­ные лица неко­то­рых сотруд­ни­ков миссии, наблю­дав­ших за нами из-за приот­кры­тых дверей. Очевидно, они думали, что мы были воору­жены и готовы проры­ваться с боем. Приврат­ник распах­нул двуствор­ча­тые двери, веду­щие во внут­рен­ний дворик.

Он покло­нился, и я улыб­нулся ему в ответ. Мы сели в машину и выехали на шумную улицу.

Моя дипло­ма­ти­че­ская карьера завер­ши­лась. Подве­дена черта под двадца­ти­лет­ней служ­бой совет­ской власти. Я неожи­данно для себя и окру­жа­ю­щих стал чело­ве­ком без Родины…

Город изны­вал от жары. Мы поехали в горы по дороге на Кефиссу и оста­но­ви­лись в отеле. После бессон­ной ночи я собрался с силами для послед­него шага. Я отпра­вил в Москву письмо с заяв­ле­нием об отставке. Потом попро­сил Джор­джа зака­зать мне билет на экспресс в Симплон. Там я пошел во фран­цуз­скую миссию, где был очень друже­любно встре­чен моло­дым пове­рен­ным в делах госпо­ди­ном Пьерр­фит­том.

Мы обме­ня­лись послед­ними афин­скими поли­ти­че­скими слухами, и между делом я заме­тил, что отправ­ля­юсь в отпуск и хотел бы посе­тить Фран­цию. Не будет ли он так любе­зен проштам­по­вать мой паспорт, кото­рый кстати оказался у меня с собой. Конечно — он будет просто счаст­лив. Вопрос был решен за несколько минут.

Прошлой ночью я заме­тил, что пара греков из числа «попут­чи­ков», кото­рые были хоро­шими друзьями нашей миссии, ни на минуту не выпус­кала нас из поля зрения. Очевидно, они были добро­воль­ными шпио­нами ОГПУ. Когда мы отпра­ви­лись из отеля на желез­но­до­рож­ную стан­цию, они после­до­вали за нами на почти­тель­ном рассто­я­нии. Они были и на плат­форме, когда мы сади­лись в поезд. Джордж, кото­рый знал их лично, перед тем как отпра­виться в буфет, пома­хал им рукой и прокри­чал что-то привет­ствен­ное. Он вернулся в купе с фляж­кой коньяку.

— Сделай глоток, это помо­жет тебе, — сказал он, протя­нув мне сосуд с живи­тель­ной влагой. — Пере­дай привет сест­ренке. О плохом не думай, все обра­зу­ется.

Мы обня­лись и горячо пожали друг другу руки.

Поезд наби­рал скорость. Я смот­рел в окно, стара­ясь не думать о пред­сто­я­щей жизни.

Нервы мои были напря­жены, мысли так и роились в голове. Вскоре я погру­зился в воспо­ми­на­ния о послед­них двух годах, прове­ден­ных на земле солнеч­ной Греции, чей госте­при­им­ный народ, горы, покры­тые вино­град­ни­ками, разбро­сан­ные среди лазур­ного моря острова стали мне так дороги.

Я не смогу объяс­нить чита­телю, какие мысли напол­няли меня в симплон­ском экспрессе, кото­рый как стрела уносил меня от моего дома в Афинах, если не объясню, что я прие­хал в этот город одино­ким и разо­ча­ро­вав­шимся в жизни чело­ве­ком. И Бог знает, как бы у меня все пошло дальше, если бы я не встре­тил здесь свою боль­шую любовь. Должен откро­венно сказать, в моих поезд­ках по стране, в контак­тах с людьми меня направ­ляла женщина, кото­рая сама была красива и пони­мала красоту свой страны. Она пока­зала мне свою родину не только как страну много­чис­лен­ных легенд, она сделала ее для меня, как это было в прошлом, вмести­ли­щем всего лучшего, что есть в созна­нии чело­века. Теперь я должен был встре­титься с этой женщи­ной в Париже и зару­читься ее поддерж­кой на буду­щее, полное риска и опас­но­сти. От лица нас двоих я прощался с идил­ли­че­ской карти­ной, на фоне кото­рой зарож­да­лась наша любовь. Это было грустно, но судьба не остав­ляла мне другого.

Когда я встре­тился с ней в Париже, нам неко­то­рое время вместе пришлось скры­ваться от ходив­шей по пятам опас­но­сти. Для меня наибо­лее есте­ственно было бы обра­титься к фран­цуз­ским властям, сооб­щить о моей отставке, объяс­нить ее причины и попро­сить защиты. Наде­яться на что-то другое не прихо­ди­лось. «До тех пор, пока мое дело не приоб­ре­тет огласку, — думал я, — агенты Сталина будут всеми силами пытаться уничто­жить меня». Расчет тут был прост: если меня удастся свое­вре­менно «ликви­ди­ро­вать», то никто даже и не узнает, что в действи­тель­но­сти со мной случи­лось. Я просто исчез бы с лица земли, как исчезли Юренев в Берлине, Давтян в Варшаве, Бекза­дян в Буха­ре­сте и ещё девять или десять наших послов в иностран­ных госу­дар­ствах. Я это прекрасно пони­мал и тем не менее четыре месяца подвер­гал себя напрас­ному риску по причи­нам, кото­рые я могу в нема­лой степени объяс­нить чувством глубо­кого омер­зе­ния и стыда за свое прави­тель­ство. Я считал, что если режим, кото­рый я помо­гал созда­вать, пал так низко, то и я за это обязан разде­лять ответ­ствен­ность. Он не заслу­жи­вал снис­хож­де­ния. Ничто не заслу­жи­вало снис­хож­де­ния. Это не роман­тика, а чистая правда, что только любовь и муже­ство Мари сохра­нили во мне волю к жизни и способ­ность к борьбе.

«Париж­ское обще­ство», 1931 год, Max Beckmann (1884 — 1950)

3. В Укры­тии

Агенты ОГПУ, по всей види­мо­сти, были в заме­ша­тель­стве, когда я, проявив реши­тель­ность, спокойно поки­нул здание посоль­ства. Однако они быстро приня­лись за работу. Сначала к моей буду­щей теще в Афинах нагря­нули визи­теры из числа каких-то «друзей» нашей миссии.

— Бармин — враг Совет­ского Союза, и он будет сурово нака­зан, — сказали ей эти люди. — Это конче­ный чело­век. Напи­шите своей дочери и пред­ло­жите ей порвать с ним. И дайте нам ееёа­д­рес.

На тот момент моим един­ствен­ным преступ­ле­нием было заяв­ле­ние об отставке, но по совет­ским меркам этого было вполне доста­точно, чтобы на деле реали­зо­вать угрозу распра­виться со мной полной мерой.

Подоб­ные визиты и теле­фон­ные звонки оказы­вали посто­ян­ное давле­ние на бедную женщину. В конце концов ей сказали, что жизнь ее дочери в опас­но­сти, так как я уже приго­во­рен к смерти. Для того чтобы спасти Мари, она должна дать им ее париж­ский адрес. С помо­щью угроз им удалось вырвать у несчаст­ной женщины адрес, но он уже был уста­рев­шим. Мы оба успели сменить отели.

Через двое суток к матери Мари снова пришли «друзья» совет­ской миссии.

— Вы нам дали непра­виль­ный адрес, — заявили они. Очевидно, полу­чен­ные от нее сведе­ния были направ­лены в Париж, где агенты ОГПУ провели проверку и сооб­щили в Москву, что я пере­ехал. Москва напра­вила в Афины новые указа­ния, и агенты-греки снова броси­лись по следу. ОГПУ действо­вало очень быстро, без обыч­ного бюро­кра­тизма и не жалело денег. Глав­ное было — поймать меня, прежде чем я успею расска­зать о себе.

Новые усилия аген­туры ОГПУ принесли неко­то­рый успех. Нахо­дясь в Париже, Мари полу­чала свою почту на адрес клуба «Дом куль­туры», объеди­няв­шего прогрес­сив­ных интел­лек­ту­а­лов и худож­ни­ков. Одна­жды, когда она зашла за почтой, ей сказали, что ее корре­спон­ден­ция нахо­дится у мене­джера клуба, некого месье Нико­ласа, кото­рый хотел бы ее видеть. Мене­джер спро­сил, слышала ли она об орга­ни­за­ции под назва­нием «Друзья Совет­ского Союза»? Прези­дент этого клуба месье Кова­лев хотел бы обсу­дить с ней один важный вопрос. Не могла бы она позво­нить ему и дого­во­риться о встрече?

— Что это за орга­ни­за­ция и кто состоит в ней? — спро­сила Мари.

— Она объеди­няет друзей Совет­ского Союза. Боль­шин­ство из них бывшие бело­эми­гранты.

— Но что может быть общего у грече­ского архи­тек­тора с белыми эмигран­тами в Париже? — отве­тила Мари.

— Ну, они уже больше не белые. Они симпа­ти­зи­руют совет­скому режиму и хотят вернуться в Россию.

— Почему же они не возвра­ща­ются? — наивно спро­сила Мари.

Мене­джер Нико­лас явно не обла­дал опытом в таких делах и стал выкру­чи­ваться.

— Вы знаете… сначала они должны дока­зать лояль­ность Сове­там своей рабо­той здесь, во Фран­ции.

Выда­вив из него весьма суще­ствен­ное призна­ние, Мари поспе­шила закон­чить этот непри­ят­ный разго­вор, пообе­щав как следует обо всем поду­мать.

В моём заяв­ле­нии об отставке, кото­рое неза­мед­ли­тельно было отправ­лено в Москву, я указал в каче­стве обрат­ного адреса париж­ский Глав­поч­тамт. «Если москов­ские деятели захо­тят мне отве­тить, — резонно поду­мал я, — то совет­ское полпред­ство в Париже может напра­вить мне письмо по этому адресу. Но офици­аль­ные совет­ские пред­ста­ви­тели не должны быть заме­шаны в „мокрых делах“». Возмож­ность дока­зать таким обра­зом свою лояль­ность предо­став­ля­лась друзьям Совет­ского Союза.

В тот вечер мы с Мари решили, что пока ей не стоит встре­чаться с месье Кова­лё­вым.

Но когда она в следу­ю­щий раз пришла за почтой, ее снова встре­тил мене­джер и спро­сил: «Почему она не позво­нила месье Кова­леву? Он очень хотел с ней встре­титься по делу, кото­рое может иметь чрез­вы­чайно боль­шое значе­ние и для нее. Она должна немед­ленно позво­нить ему…»

Мы снова обсу­дили этот вопрос и решили, что ей все-таки надо пойти на контакт с Кова­ле­вым и выяс­нить, чего тот доби­ва­ется. Мари позво­нила ему и дого­во­ри­лась о встрече на следу­ю­щий день в грече­ском пави­льоне на Всемир­ной париж­ской выставке. На следу­ю­щий день она прождала Кова­лева в пави­льоне, но тот в тече­ние почти трех часов так и не появился.

В тот же день из газет стала ясна причина. В них сооб­ща­лось об убий­стве Игна­тия Рейсса (Порец­кого), бывшего рези­дента совет­ской разведки в Запад­ной Европе, кото­рый в знак проте­ста против москов­ских расстре­лов порвал с Совет­ским Союзом. Его заяв­ле­ние об отставке было состав­лено в очень силь­ных выра­же­ниях.

«Пусть никто не заблуж­да­ется, — писал он. — Правда востор­же­ствует. День отмще­ния гораздо ближе, чем это кажется крем­лев­ским обита­те­лям. Ничто не будет забыто и не прощено. „Гени­аль­ный вождь, Отец наро­дов и Солнце соци­а­лизма“ будет призван к ответу. Все дадут пока­за­ния против тирана. Между­на­род­ное рабо­чее движе­ние восста­но­вит чест­ное имя тех, кто был окле­ве­тан, кто был расстре­лян будучи неви­нов­ным. Сего­дня тот, кто не высту­пает против Сталина, явля­ется его сообщ­ни­ком…»

Рейсс в поис­ках убежища для себя и своей семьи отпра­вился в Швей­ца­рию. Там к ним присо­еди­ни­лась одна женщина из Рима, кото­рая на самом деле была аген­том ОГПУ. Притво­ря­ясь, что она одоб­ряет реше­ние Рейсса, Гертруда Шильд­бах, одна из ближай­ших его дове­рен­ных помощ­ниц, об этом имени стало известно вскоре из прессы, зама­нила своего шефа в западню. Тело Рейсса с пятна­дца­тью пуле­выми ране­ни­ями было найдено на обочине дороги, веду­щей в Шамблан. Согласно газет­ным сооб­ще­ниям, было уста­нов­лено, что к этому преступ­ле­нию была причастна Москва, и в част­но­сти ведом­ство Ежова. Сам началь­ник ОГПУ имел прямую теле­фон­ную связь со Стали­ным. От него, видимо, и пришло это страш­ное указа­ние. Убий­ство Рейсса, как стало после известно, обошлось его орга­ни­за­то­рам в 300 000 фран­ков.

На следу­ю­щее утро Мари позво­нила по остав­лен­ному Кова­ле­вым номеру и спро­сила, почему была нару­шена дого­во­рен­ность. Секре­тарь отве­тил, что месье Кова­лев неожи­данно уехал по сроч­ному делу на неопре­де­лен­ное время. На следу­ю­щий день в газе­тах были новые подроб­но­сти о рассле­до­ва­нии убий­ства Рейсса. Поли­ция уста­но­вила, что один из аресто­ван­ных убийц принад­ле­жал к орга­ни­за­ции Кова­лева, и он дал пока­за­ния на других членов. У Кова­лева был прове­ден обыск, но назван­ным лицам удалось скрыться. Впослед­ствии удалось отыс­кать их следы в барсе­лон­ской штаб-квар­тире ОГПУ, но там они были в безопас­но­сти.

Раньше я нико­гда не слыхал о Рейссе, но так случи­лось, что мое заяв­ле­ние об отставке и его письмо о разрыве с режи­мом Сталина были отправ­лены в Москву в один и тот же день. Таким обра­зом, перед аген­тами ОГПУ в Запад­ной Европе встала задача одно­вре­мен­ной двой­ной «ликви­да­ции». Меня им не удалось найти. Поэтому они сначала распра­ви­лись с Рейс­сом. Видимо, это была случай­ность, но именно она и спасла мне жизнь. Проис­шед­шее временно нару­шило их орга­ни­за­цию, им надо было укрыть прова­лив­шихся аген­тов и сфор­ми­ро­вать новую терро­ри­сти­че­скую банду.

Новым аген­там скоро удалось найти мое укры­тие в местечке Сэнт-Клу. Каждый раз, когда я выхо­дил из дома, за мной велась слежка. Мои пресле­до­ва­тели даже не стара­лись маски­ро­ваться. Време­нами, пыта­ясь подслу­шать мой разго­вор, они буквально насту­пали мне на пятки. Моя тактика заклю­ча­лась в том, чтобы, повер­нув­шись, столк­нуться с ними лицом к лицу. В резуль­тате одни исче­зали, но вскоре их место зани­мали другие. Таким обра­зом, эта бригада меня­лась за день четыре-пять раз. Они следо­вали за мной везде: в метро, в ресто­ран, в табач­ную лавку. Когда я возвра­щался домой, эта бригада убийц дежу­рила у меня под окнами. Эта война нервов стала особенно напря­жен­ной, когда я узнал от своих друзей, что совет­ская миссия в Афинах хранила гробо­вое молча­ние о моем внезап­ном исчез­но­ве­нии.

«Похоже, — думал я, — они хотят изба­виться от меня поти­хоньку».

Как-то после обеда я опро­мет­чиво оказался на прогулке в Сэнт-Клу. Просто захо­те­лось прогу­ляться по парку. Внезапно я увидел, что мой путь забло­ки­ро­ван круп­ным блон­ди­ном славян­ского типа; повер­нулся в другую строну и увидел на своем пути худо­ща­вого фран­цуз­ского воришку. Свобод­ным оста­вался только путь в чащу. Моим первым побуж­де­нием было напра­виться именно туда, но я быстро сооб­ра­зил, что таким обра­зом я оторвусь от осталь­ных гуля­ю­щих и влюб­лен­ных паро­чек, кото­рые повсюду сидели и лежали на траве. Я вдруг понял, что именно они и создают мне гаран­тию безопас­но­сти. Един­ствен­ный выход — действо­вать реши­тельно. Я резко повер­нулся и пошел в направ­ле­нии более людного места. Держа недву­смыс­ленно руку в кармане брюк, я пошел на малень­кого воришку. Он на момент замеш­кался, выта­ра­щил на меня глаза и позво­лил мне беспре­пят­ственно пройти мимо. Это был один из целого ряда случаев моего пресле­до­ва­ния аген­тами Москвы, и, слава Богу, все обошлось тогда благо­по­лучно.

Между тем ново­сти из СССР были все те же: обви­не­ния, аресты, исчез­но­ве­ния, казни. У меня исчезли послед­ние сомне­ния отно­си­тельно того, какая судьба ждет меня, если я вернусь. Весь мир следил, как ОГПУ уничто­жало наш дипло­ма­ти­че­ский корпус.

До меня дохо­дили слухи, что аресто­ван наш бывший посол в Мадриде Марсель Розен­берг, более суро­вая участь постигла посла в Турции Леона Кара­хана, кото­рый был аресто­ван и расстре­лян; при зага­доч­ных обсто­я­тель­ствах умер послан­ник в Эсто­нии Алек­сей Усти­нов (племян­ник Столы­пина), он, кстати, в конце 20-х годов был полпре­дом в Греции; бесследно исчезли посол в Герма­нии Констан­тин Юренев, посол в Польше Яков Давтян, послан­ник в Литве Борис Подоль­ский, послан­ник в Финлян­дии Эрик Асмус, послан­ник в Венгрии Алек­сандр Бекза­дян, послан­ник в Швеции Якубо­вич… Все они были жерт­вами крем­лев­ской дикта­туры.

Сталин, думал я, меняет команду перед сменой поли­тики. И поэтому я считаю своим долгом возвы­сить свой голос и предо­сте­речь тех моих коллег, кото­рые ещё нахо­ди­лись за грани­цей, от возвра­ще­ния на верную смерть. Я также хотел привлечь внима­ние к судьбе тысяч жертв Сталина в России. Я не мог молчать и решил выйти из своего укры­тия.

Моим первым шагом стала публи­ка­ция откры­того письма в Централь­ный коми­тет Фран­цуз­ской лиги прав чело­века и Коми­тет по рассле­до­ва­нию москов­ских процес­сов. Приведу наибо­лее важные выдержки из этого письма.

1 декабря 1937 года

Поки­нув недавно госу­дар­ствен­ную службу Совет­ского Союза, считаю своим долгом дове­сти до вашего сведе­ния следу­ю­щие факты и заявить во имя Чело­веч­но­сти реши­тель­ный протест против преступ­ле­ний, список кото­рых растет с каждым днем… Девят­на­дцать лет я служил Совет­скому госу­дар­ству, девят­на­дцать лет я был членом боль­ше­вист­ской партии. Я боролся за совет­скую власть и посвя­тил все свои силы делу госу­дар­ства трудя­щихся.

В 1919 году я всту­пил добро­воль­цем в Крас­ную Армию, через шесть меся­цев за свои заслуги на поле боя был назна­чен комис­са­ром, сначала бата­льона, затем полка. Окон­чив школу крас­ных коман­ди­ров, я зани­мал ряд команд­ных постов на Запад­ном фронте. После наступ­ле­ния на Варшаву воен­ный совет 16-й армии напра­вил меня на учебу в Акаде­мию Гене­раль­ного штаба. В 1923 году я уволился с воен­ной службы в звании комбрига. В 1923–1925 годах я испол­нял обязан­но­сти гене­раль­ного консула СССР в Персии; в тече­ние десяти лет был в кадрах Нарком­вне­ш­торга; в 1929–1931 годах был гене­раль­ным дирек­то­ром торго­вых пред­ста­ви­тельств во Фран­ции и Италии; в 1932 году был офици­аль­ным пред­ста­ви­те­лем СССР в Бель­гии; а в 1933 году — членом совет­ской прави­тель­ствен­ной деле­га­ции на пере­го­во­рах в Польше; в 1934–1935 годах был дирек­то­ром треста «Авто­мо­то­экс­порт», осуществ­ляв­шим весь экспорт продук­ции авто­мо­биль­ной и авиа­ци­он­ной промыш­лен­но­сти.

Такова вкратце моя биогра­фия до моего назна­че­ния в Грецию. На всех постах моей един­ствен­ной целью всегда была защита инте­ре­сов моей страны и соци­а­лизма.

Недав­ние судеб­ные процессы в Москве привели меня в ужас и смяте­ние. Я не могу оправ­дать казнь старых лиде­ров рево­лю­ции, несмотря на их развер­ну­тые призна­ния… Собы­тия послед­них несколь­ких меся­цев окон­ча­тельно изба­вили меня от иллю­зий. Громко разре­кла­ми­ро­ван­ные судеб­ные процессы были инсце­ни­ро­ваны с целью уничто­же­ния основ­ного ядра боль­ше­вист­ской партии; другими словами — людей, кото­рые в прошлом, рискуя жизнью, вели подполь­ную агита­цию, совер­шили рево­лю­цию и одер­жали победу в Граж­дан­ской войне, кото­рые доби­лись победы первого в мире госу­дар­ства трудя­щихся. Сего­дня этих людей мажут грязью и пере­дают пала­чам. Мне совер­шенно ясно, что в моей стране одер­жала верх реак­ци­он­ная дикта­тура. Многие из моих руко­во­ди­те­лей и друзей из числа старых боль­ше­ви­ков брошены в тюрьмы, где либо казнены, либо «подав­лены»… Убеж­ден, что их чест­ность и предан­ность не подле­жат сомне­нию.

Я хочу обра­титься к обще­ствен­но­сти с этим важным и отча­ян­ным призы­вом от имени тех, кто ещё жив, заявить протест против чудо­вищ­ных и лживых обви­не­ний. Я думаю о тех своих друзьях, кото­рые ещё оста­ются на своих постах в различ­ных стра­нах Европы, Азии и Америки, кото­рым угро­жает такая же судьба…

Если бы я остался на службе у Сталина, я бы считал себя морально осквер­нен­ным и должен был бы принять свою долю ответ­ствен­но­сти за преступ­ле­ния, кото­рые ежедневно совер­ша­ются против народа моей страны…

Разры­вая со своим прави­тель­ством, я подчи­ня­юсь голосу своей сове­сти…
Пусть мои слова помо­гут людям понять природу режима, кото­рый, по суще­ству, отбро­сил прин­ципы соци­а­лизма и гуман­но­сти.

Отпра­вив это письмо, я обра­тился к лиде­рам Фран­цуз­ской соци­а­ли­сти­че­ской партии, кото­рая в тот период входила в прави­тель­ство. Эти весьма заня­тые люди приняли меня очень сердечно. Отло­жив на несколько часов свои дела, пока я расска­зы­вал им свою исто­рию, они внима­тельно выслу­шали меня. Затем они действо­вали быстро. Министр внут­рен­них дел Маркс Дормой выдал мне и Мари разре­ше­ние на посто­ян­ное прожи­ва­ние. Префект поли­ции выде­лил посто­ян­ную охрану из двух детек­ти­вов и поста­вил ночной поли­цей­ский пост у моего дома. Но самым ценным — о чем мечтали все эмигранты — было то, что наше разре­ше­ние на посто­ян­ное житель­ство давало нам право рабо­тать и зара­ба­ты­вать себе на жизнь.

Теперь, после вынуж­ден­ного одино­че­ства, я был окру­жен новыми друзьями, пове­рив­шими мне и кото­рым я мог дове­риться. Прият­ным сюрпри­зом было и то, что мне удалось возоб­но­вить неко­то­рые старые друже­ские связи. Я снова встре­тился с Викто­ром Сержем, талант­ли­вым писа­те­лем. Ему, кстати, чудом удалось бежать из сталин­ской тюрьмы. Он расска­зал мне, что все его родствен­ники в России, даже по линии жены, были аресто­ваны; тесть умер, не выдер­жав пресле­до­ва­ний, кото­рым он подвер­гался, а его жена почти полно­стью поте­ряла рассу­док.

Пришёл наве­стить меня и мой друг с 1922 года Борис Сува­рин, автор мону­мен­таль­ной биогра­фии Сталина. Пятна­дцать лет прошло со времени нашей послед­ней встречи, но мы сразу узнали друг друга. Хотя виски у него и посе­дели, речь его была столь же ожив­ленна и сарка­стична, как и много лет назад в Москве.

— Моло­дой офицер Крас­ной Армии стал на пятна­дцать лет старше и намного мудрее, — сказал он, улыб­нув­шись печаль­ной улыб­кой, — впро­чем, все мы стали мудрее, чем прежде…

Здесь я впер­вые встре­тился с Алек­сан­дром Керен­ским, бывшим премье­ром россий­ского респуб­ли­кан­ского прави­тель­ства; лиде­ром русской либе­раль­ной партии Милю­ко­вым; лиде­ром мень­ше­ви­ков Теодо­ром Даном. Эти вете­раны были со мной очень искренны и сердечны, на их теплоту нисколько не влияло то, что перед ними был ныне разо­ча­ро­вав­шийся их бывший поли­ти­че­ский против­ник.

Одна­жды меня посе­тил моло­дой чело­век в рабо­чей одежде, на лице кото­рого были видны следы преж­де­вре­мен­ного исто­ще­ния, но все же очень энер­гич­ный, остро­ум­ный, гото­вый по любому подхо­дя­щему поводу искренне смеяться. Это был Леон Седов, сын Льва Троц­кого, кото­рый уже не раз был приго­во­рен к смерти москов­скими судами. Он жил на шестом этаже много­квар­тир­ного дома, в квар­тире, до отказа запол­нен­ной книгами и ящиками с архив­ными мате­ри­а­лами. На той же лест­нич­ной площадке рядом с ним, как он впослед­ствии выяс­нил, жил агент ОГПУ, следив­ший за каждым его шагом.

Бедный Леон Седов! Он был так полон кипу­чей энер­гии, так погру­жен в свой уникаль­ный трид­ца­ти­лет­ний опыт поли­ти­че­ской деятель­но­сти, и он погиб так траги­че­ски. Его смерть окру­жена тайной, кото­рая, навер­ное, так нико­гда и не прояс­нится. У него был хрони­че­ский аппен­ди­цит, и во время очеред­ного острого приступа, по злове­щему стече­нию обсто­я­тельств, он был поме­щен в част­ную клинику, принад­ле­жав­шую белому эмигранту с очень подо­зри­тель­ными связями. После опера­ции насту­пили ослож­не­ния, но он был остав­лен без необ­хо­ди­мого ухода и умер.

Несмотря на неко­то­рые тревож­ные обсто­я­тель­ства, мы посте­пенно нала­жи­вали нормаль­ную жизнь. Мать Мари прие­хала в Париж на нашу свадьбу. Цере­мо­ния прохо­дила в присут­ствии несколь­ких друзей. Ритуал грече­ской Право­слав­ной Церкви требует двух свиде­те­лей. Одним из них стал старый друг семьи Мари, видный грече­ский деятель гене­рал Нико­лас Пласти­рас. Другим — свет­ло­во­ло­сый шотлан­дец Перси Филипс, извест­ный корре­спон­дент газеты «Нью-Йорк таймс», мой друг и заме­ча­тель­ный чело­век.

С помо­щью своих фран­цуз­ских друзей я полу­чил работу в мастер­ской компа­нии «Эйр Франс» в аэро­порту Ле Бурже. На первых порах мои коллеги не могли не заме­тить, что я прак­ти­че­ски разу­чился рабо­тать руками. Меня глубоко трогала их готов­ность помочь. И хотя они прак­ти­че­ски ничего не знали обо мне, кроме того, что я был полит­эми­гран­том, они не зада­вали вопро­сов. Они обна­ру­жи­вали больше природ­ного такта, чем мне прихо­ди­лось видеть в мире дипло­ма­тии.

Я прекрасно чувство­вал себя на новой работе, но скоро я ощутил, что мои преж­ние хозя­ева не забыли обо мне. Одна­жды вече­ром у проход­ной меня оста­но­вил лидер проф­со­юза, в кото­рый входили те, с кем я рабо­тал. Он поин­те­ре­со­вался моим само­чув­ствием и затем сказал, что реко­мен­до­вал меня на более высо­ко­опла­чи­ва­е­мую работу в адми­ни­стра­ции аэро­порта. Его инте­рес удивил меня. Мне пока­за­лось стран­ным, что проф­со­юз­ный лидер дожи­дался меня у ворот, чтобы пред­ло­жить мне, не члену проф­со­юза, лучшую работу. Это озада­чило меня ещё больше, когда я узнал, что он являлся привер­жен­цем Сталина. Но я все-таки прошел необ­хо­ди­мые тесты и полу­чил хоро­шую работу в управ­ле­нии воздуш­ным движе­нием аэро­порта.

Спустя несколько дней я узнал, что мне пред­стоит ночное дежур­ство. Это озада­чило меня, так как я в тече­ние несколь­ких часов должен был оста­ваться один во всем здании. Я знал, что каждое утро в Барсе­лону выле­тал испан­ский само­лет. И было совсем несложно орга­ни­зо­вать все так, чтобы одна­жды утром я вдруг оказался в Барсе­лоне, а там ОГПУ делало с анти­ста­ли­ни­стами все, что хотело. Фран­цуз­ский поли­цей­ский комис­сар, кото­рому была пору­чена моя охрана, был в шоке, когда узнал, что я назна­чен в ночную смену. Он пого­во­рил с дирек­то­ром аэро­порта, и меня изба­вили от ночных смен.

Это чрез­вы­чайно огор­чило проф­со­юз­ного лидера, и я понял, что ОГПУ отнюдь не желает остав­лять меня в покое. Тем не менее мне было неловко, что меня посто­янно сопро­вож­дали два детек­тива, и я заявил комис­сару, что сам поза­бо­чусь о своей безопас­но­сти.

Навер­ное, это был с моей стороны опро­мет­чи­вый шаг, ибо вскоре я снова почув­ство­вал «внима­ние» Москвы. Как-то вече­ром после работы я зашел к Перси Филипсу из «Нью-Йорк таймс» на Рю Комар­тин. Мне нрави­лось иногда бывать в уютном офисе этого шотландца и слушать его остро­ум­ный разго­вор. Здесь я хотел бы заме­тить, что, хотя многие во Фран­ции были добры ко мне, я больше всего ценю госте­при­им­ство и теплоту, с кото­рой меня встре­чал Филипс и другие сотруд­ники париж­ского отде­ле­ния «Нью-Йорк таймс»: высо­кий спокой­ный швед Джордж Аксель­сон, флег­ма­тич­ный и сонный на вид, но вечно заня­тый за своим захлам­лен­ным рабо­чим столом, Лансинг Уоррен, невы­со­кий и толстый, всегда энер­гич­ный и темпе­ра­мент­ный Аркам­болт. Я хочу выра­зить мою благо­дар­ность и призна­тель­ность всем этим людям, кото­рые помо­гали мне в те труд­ные дни.

В тот вечер Перси Филипс привет­ство­вал меня особенно радостно.

— Привет, мой юный друг! — заявил он. — Поздрав­ляю! У меня для тебя прият­ное сооб­ще­ние от твоего прави­тель­ства.

Он выбрал из кучи теле­граф­ных сооб­ще­ний одно, исхо­див­шее из Москвы, и с коми­че­ской торже­ствен­но­стью пере­дал его мне. Там, среди теле­грамм, кото­рые должны были появиться в утрен­них газе­тах, было одно сооб­ще­ние фран­цуз­ского агент­ства «Фурнье» из Москвы, дати­ро­ван­ное 9 марта 1939 года и озаглав­лен­ное: «Бывший послан­ник СССР в Греции будет заочно предан суду». Там гово­ри­лось, что вскоре москов­ский трибу­нал выне­сет обви­ни­тель­ный приго­вор бывшему послан­нику СССР в Греции месье Бармину, вместе с пятью другими бывшими совет­скими служа­щими, кото­рые порвали с СССР.

— Очень инте­рес­ный пример совет­ского право­су­дия, — улыб­нулся Филипс. — Сооб­щая о буду­щем процессе, они зара­нее объяв­ляют его резуль­тат!

— Ну, по край­ней мере, они ничего не скры­вают. Я знаю, что меня ожидает, — отве­тил я. — Но это и довольно высо­кая честь. Каждый совет­ский сотруд­ник, кото­рый оста­ется за грани­цей, авто­ма­ти­че­ски лиша­ется граж­дан­ства и приго­ва­ри­ва­ется к смерти. Может быть, меня хотят расстре­лять дважды? У нас как-то был подоб­ный случай. Два старых боль­ше­вика Дроб­нис и Клявин были расстре­ляны бело­гвар­дей­цами и с трудом выка­раб­ка­лись из общей могилы, каждый с несколь­кими пулями в теле. Позже они примкнули к оппо­зи­ции и снова были расстре­ляны в 1937 году — на этот раз по приказу Сталина. Такое внима­ние, конечно, лестно, но я боюсь, что этот суд не прине­сет им удовле­тво­ре­ния. Вопреки москов­ским тради­циям я не чувствую за собой вины, не соби­ра­юсь ни в чем призна­ваться или восхва­лять вождя за массо­вые убий­ства во имя соци­а­лизма!

— Не расстра­и­вайся, — отве­тил Филипс. — Ты можешь не растра­чи­вать на меня свою энер­гию. Побе­реги ее для более подхо­дя­щего случая.

Когда мы поки­дали его офис, он выта­щил эту теле­грамму из пачки и дал мне.

— Сохрани её как суве­нир, — сказал он и крепко пожал мне руку.

В начале мая 1939 года, сразу же после уволь­не­ния М. М. Литви­нова, мне позво­нил дирек­тор фран­цуз­ского лите­ра­тур­ного агент­ства «Опера мунди» госпо­дин Ронсак. Он сооб­щил мне, что газета «Пари суар» хотела бы зака­зать мне статью об отставке совет­ского наркома для своей специ­аль­ной рубрики, в кото­рой иностран­ные авторы и поли­ти­че­ские деятели регу­лярно обсуж­дают миро­вые проблемы. Я преду­пре­дил его, что мои оценки могут резко отли­чаться от того, что ожидает публика. Но он наста­и­вал, и я в конце концов согла­сился. Агент­ство напра­вило статью в несколько стран Европы и Америки, но она не появи­лась ни во Фран­ции, ни в Англии. Ронсак чувство­вал себя неловко и пытался объяс­нить: «Сотруд­ники „Пари суар“ (может, это был Пьер Лаза­рефф) считают, что мы оба спятили».

Вот пара цитат из этой злосчаст­ной статьи:

«…Есть все осно­ва­ния считать, что Сталин уже давно стре­мится к союзу между СССР и герман­ским рейхом. Если до сих пор этот союз не был заклю­чен, то только потому, что этого пока не хочет Гитлер. Тем не менее совет­ского посла Юренева весьма любезно прини­мали в Бертех­сга­дене, а личный пред­ста­ви­тель Сталина, грузин Канде­лаки, вел пере­го­воры с Гитле­ром вне рамок офици­аль­ных межго­су­дар­ствен­ных отно­ше­ний. Пере­го­воры между тота­ли­тар­ными госу­дар­ствами ведутся в обста­новке глубо­чай­шей секрет­но­сти, и их резуль­таты могут стать полной неожи­дан­но­стью для всех…»

И далее, к вопросу о терри­то­риях к востоку от линии Керзона:

«На этих терри­то­риях прожи­вает около десяти милли­о­нов людей, кото­рых СССР, исходя из геогра­фи­че­ских и этни­че­ских крите­риев, может с полным осно­ва­нием считать своими граж­да­нами. Это может стать ее награ­дой за поли­тику благо­же­ла­тель­ного нейтра­ли­тета по вопросу раздела Польши в ходе новой евро­пей­ской войны».

Я почув­ство­вал неко­то­рое удовле­тво­ре­ние, когда четыре месяца спустя, после триум­фаль­ного возра­ще­ния Риббен­тропа из Москвы, несколько париж­ских газет отко­пали эту старую статью и опуб­ли­ко­вали ее со следу­ю­щим коммен­та­рием:

«Эта точка зрения инте­ресна тем, что она была выска­зана четыре месяца назад, когда в Москве нахо­дился специ­аль­ный упол­но­мо­чен­ный британ­ского прави­тель­ства, а сама идея совет­ско-герман­ского сбли­же­ния пред­став­ля­лась евро­пей­цам неве­ро­ят­ной. Госпо­дин Бармин пред­ви­дел эти собы­тия, но его разоб­ла­че­ния были проигно­ри­ро­ваны. Его статья была напи­сана 5 мая, но она была опуб­ли­ко­вана только в Скан­ди­на­вии и Южной Америке. Ни одна из фран­цуз­ских или англий­ских газет не реши­лась напе­ча­тать её в то время».

В этой совсем не безоб­лач­ной обста­новке мы прожили вполне счаст­ли­вый год, со мной была Мари, моя безопас­ность была более или менее обес­пе­чена, у меня была работа, были друзья, моя жизнь нала­жи­ва­лась.

Но мне этого каза­лось мало. Мне нужно было что-то боль­шее, чем простая безопас­ность. Всю жизнь я служил режиму, в кото­рый уже больше не верил. Мне нужна была новая «духов­ная среда», в кото­рой я мог бы играть какую-то роль и нести какую-то ответ­ствен­ность. При всей моей любви к фран­цу­зам мне была невы­но­сима перспек­тива прове­сти всю свою жизнь без родины, на поло­же­нии иностранца, кото­рого лишь вежливо терпят. Чем больше я размыш­лял над этим, тем больше прихо­дил к убеж­де­нию, что в мире суще­ство­вала только одна страна, где я мог бы заново начать свою жизнь как свобод­ный чело­век и граж­да­нин в полном смысле этого слова. Это были Соеди­нен­ные Штаты Америки. Это была страна «иностран­цев» и «пришель­цев», кото­рые создали вели­кую нацию. Мы обсу­дили это с Мари и решили начать там новую жизнь.

Весной 1939 года мы пошли в амери­кан­ское посоль­ство. Сотруд­ник посоль­ства внима­тельно нас выслу­шал. Посоль­ство было готово помочь, но по закону требо­ва­лось, чтобы мы нашли спон­сора из числа амери­кан­ских граж­дан. К счастью, двою­род­ный брат Мари был видным адво­ка­том в Нью-Йорке, и он охотно высту­пил в этой роли, взяв на себя все хлопоты по нашему делу. Через несколько меся­цев мы полу­чили желан­ные визы для въезда в США. Это был наш пропуск в новую жизнь.

Прибли­жа­ясь к бере­гам США, мы пыта­лись рассмот­реть на гори­зонте первые контуры той страны, кото­рую мы так хотели сделать своей роди­ной. Как и боль­шин­ство имми­гран­тов, мы с энту­зи­аз­мом привет­ство­вали появ­ле­ние берега. Город с часто­ко­лом небо­скре­бов для нас уже больше не был безвкус­ной цвет­ной открыт­кой. Он ожидал нас как живая реаль­ность в тумане холод­ного зимнего утра.

Чинов­ник имми­гра­ци­он­ной службы прове­рил и проштам­по­вал наши доку­менты.

Мы въехали в США.

— Спасибо, — сказал я, с трудом сдер­жи­вая эмоции.

— Добро пожа­ло­вать! — отве­тил он. Это была рутин­ная фраза чинов­ника, но мы этого не знали. Для нас эти обыч­ные слова были испол­нены глубо­кого смысла. Это был добрый знак судьбы, кото­рым встре­тила приняв­шая нас друже­ствен­ная страна.


Публи­ка­цию подго­то­вил автор теле­грам-канала CHUZHBINA, с недав­них пор запу­стив­ший свой исто­ри­че­ский подкаст «Вехи», доступ­ный на Apple, Spreaker и YouTube.


Читайте также интер­вью с доцен­том истфака МГУ Алек­сеем Гусе­вым «„Троц­ки­сты были для Сталина, как евреи для Гитлера“»

Поделиться