«Бутырка» Дмитрия Бахура

В мате­ри­але пойдёт речь о лидере и участ­ни­ках НБП — Наци­о­нал-боль­ше­вист­ской партии, запре­щён­ной в России в 2007 году. VATNIKSTAN не пропа­ган­ди­рует идеи НБП, а знако­мит чита­те­лей с исто­рией движе­ния.

В этом году не стало Эдуарда Лимо­нова. Имя извест­ного писа­теля, поэта, поли­тика не нужда­ется в излиш­нем пред­став­ле­нии. Сего­дня, спустя совсем немного времени, можно гово­рить, что нам уже очень не хватает этого совер­шенно неод­но­знач­ного чело­века. Лите­ра­тур­ная бесспор­ность Лимо­нова сосед­ствует с поли­ти­че­ской марги­наль­но­стью. Марги­наль­ность Лимо­нова заклю­ча­ется в том, что он всегда придер­жи­вался край­них пози­ций в идео­ло­гии, поли­тике и действиях. Причины такой непри­ми­ри­мо­сти заслу­жи­вают отдель­ного иссле­до­ва­ния.

Сего­дня можно гово­рить, что даль­ней­шая судьба духов­ного насле­дия Эдуарда Вени­а­ми­но­вича, скорее всего, будет подобна судьбе неко­гда его сорат­ника по НБП Егора Летова. Как все мы помним, Егор ушёл от нас в 2008 году, спустя немно­гим более пяти лет, нача­лась насто­я­щая «лето­во­ма­ния», и это при том, что Егор при жизни, не то что в 1980-х гг., но даже в «демо­кра­ти­че­ское» и «свобод­ное» время был самым замал­чи­ва­е­мым и… самым влия­тель­ным музы­кан­том отече­ствен­ной рок-музыки.

Егор Летов, Дмит­рий Бахур, Игорь Жевтун (Джеф). Начало 2000-х гг.

Жизнен­ные пути Лимо­нова и Летова разо­шлись ещё в 1990-х годах. Возможно, потому, что два боль­ших зверя не могли ужиться надолго вместе. Следует вспом­нить, что сам Лимо­нов назы­вал Егора «власти­те­лем дум» всех панков России, Летов был учите­лем жизни подрас­та­ю­щего брошен­ного поко­ле­ния девя­но­стых и нуле­вых, и, как выяс­ни­лось сего­дня, акту­аль­ность Летова со време­нем совсем не утихает.

Егор Летов

Эдуард отно­сился к смерти хлад­но­кровно, а бессмер­тие считал «буржу­аз­ным». «Только смерть чело­века ставит окон­ча­тель­ную точку в жизни чело­века, только тогда можно подво­дить итог бытия чело­века», — так всегда рассуж­дал Лимо­нов.

Эдуард Лимо­нов

В послед­ние годы жизни он гово­рил о себе без излиш­ней скром­но­сти, а именно, что уже считает себя кем-то вроде аятол­лой русского мира, учите­лем моло­дёжи. А моло­дые люди всегда инте­ре­со­ва­лась им.

«Обыва­тель растит своего сынка,
А я очарую его,
И придёт он изда­лека,
Отве­дать ума моего.
Остр мой ум. Ядовит. Ядовит.
Нравится он бунта­рям.
Сердце твоё, обыва­тель, болит
По сбитым с пути сыно­вьям.
На самом деле Я — Вечный Путь
Указую своим перстом,
Лучшее вкла­ды­ваю им в грудь,
Чтоб не оста­лись скотом». 

Так в поэти­че­ской форме Лимо­нов видел свою жизнь и своё назна­че­ние.

Согласно заве­ща­нию Эдуарда, на его могиле недавно нацболы выса­дили дуб. Так он писал в одной из послед­них своих книг:

«Пред­пи­сы­ваю вам, таким обра­зом, чтобы выса­дили дуб, и я буду там тлеть в земле, и будут сыпаться на мою могилу жёлуди. А вы будете прихо­дить с вопро­сами. <…> При жизни я ведь для многих был учите­лем, уверен, что в ещё боль­шей степени учите­лем буду после смерти».

Дуб на могиле Лимо­нова. Трое­ку­ров­ское клад­бище

Писа­тель Дмит­рий Быков, кото­рый хорошо знал Лимо­нова, в интер­вью гово­рил, что Лимо­нов был для очень многих моло­дых людей авто­ри­те­том и учите­лем. Хотя о педа­го­ги­че­ской деятель­но­сти Лимо­нова сего­дня уже можно гово­рить без иронии и кавы­чек, Быков назвал две фами­лии моло­дых ребят, моло­дых на то время, когда они «пришли изда­лека, отве­дать ума» Лимо­нова.

Зовут этих ребят — Дмит­рий Бахур и Анна Петренко. Пере­чис­лять имена Быков мог бы долго, но это непоз­во­ли­тельно для теле­ви­зи­он­ного эфира.

Дмит­рий Бахур
Анна Петренко

VATNIKSTAN начи­нает знако­мить чита­те­лей с насле­дием учени­ков Лимо­нова — так сейчас можно назвать всех нацбо­лов, а также тех, кто был в разное время близок движе­нию, заро­див­ше­муся в самом начале 1990-х годов. Лимо­нов, бесспорно, был наибо­лее замет­ной фигу­рой совре­мен­ной лите­ра­туры и поли­тики, а любая круп­ная фигура своей энер­гией «сжигает» всё окру­жа­ю­щее, что явля­ется не совсем спра­вед­ли­вым. В своё время Пифа­гор, чело­век с похо­жей леген­дар­ной судь­бой гения и аван­тю­ри­ста, создал движе­ние, привлёк­шее в свои ряды множе­ство талант­ли­вей­ших и неор­ди­нар­ней­ших людей. Движе­ние пифа­го­рей­цев было жёстко разгром­лено, что ещё больше наво­дит на мысль об общем харак­тере нацбо­лов и пифа­го­рей­цев. И те, и другие были мета­фи­зи­ками, фило­со­фами, поли­ти­ками.

Цикл публи­ка­ций и анализа насле­дия Лимо­нова начнём с рассказа Дмит­рия Бахура «Бутырка».

Дмит­рий Бахур, 1977 года рожде­ния, стоял у исто­ков движе­ния нацбо­лов. В 1999 году он вместе с другим нацбо­лом Егором Горш­ко­вым забро­сал яйцами Никиту Михал­кова, кото­рый в то время поддер­жи­вал режим Назар­ба­ева. Тогда же Бахура избила охрана Михал­кова, а затем их обоих отпра­вили под стражу в СИЗО «Бутырка». Через несколько меся­цев суд приго­во­рил их к услов­ному сроку — Бахура и Горш­кова осво­бо­дили. В «Бутырке» Бахур забо­лел тубер­ку­лё­зом.

Кадры изби­е­ния и задер­жа­ния Бахура и Горш­кова, сразу после акции нацбо­лов против Никиты Михал­кова

В биогра­фии Бахура инте­ре­сен ещё один эпизод. В 2002 году в Праге вместе с другим нацбо­лом Дмит­рием Нечае­вым они забро­сали, но уже поми­до­рами, гене­раль­ного секре­таря НАТО Джор­джа Роберт­сона.


Репор­таж НТВ об акции Дмит­рия Бахура и Дмит­рия Неча­ева в Праге против гене­раль­ного секре­таря НАТО Джор­джа Роберт­сона. «НАТО — хуже Гестапо!» — глав­ный лозунг акции. 2002 год

Также Бахур в 1997 году путе­ше­ство­вал в отряде нацбо­лов, возглав­ля­е­мом Лимо­но­вым, по стра­нам Сред­ней Азии (Казах­стану, Узбе­ки­стану, Таджи­ки­стану), участ­во­вал в алтай­ских собы­тиях 1999–2001 годов, тогда-то и был в горах Алтая задер­жан Лимо­нов. В одной из послед­них книг Лимо­нова, романе «Будет ласко­вый вождь» Бахур фигу­ри­рует как герой под именем Димка-хохол.

Путе­ше­ствие нацбо­лов по Сред­ней Азии. Лимо­нов и его команда. На корточки присел Дмит­рий Бахур. 1997 год

Словарь специ­аль­ной лексики

Обезьян­ник — камера в виде клетки, нахо­дя­ща­яся в отделе поли­ции, куда поме­щают задер­жан­ных.

КПЗ — Камера пред­ва­ри­тель­ного заклю­че­ния. Так назы­ва­лись камеры до реформы в системе МВД начала нуле­вых, в кото­рые поме­щали задер­жан­ных непо­сред­ственно сразу после задер­жа­ния.

ИВС — Изоля­тор времен­ного содер­жа­ния — новое назва­ние КПЗ, офици­аль­ное совре­мен­ное назва­ние.

Даль­няк — туалет.

Подель­ник — соучаст­ник преступ­ле­ния, либо чело­век, прохо­дя­щий совместно по уголов­ному делу.

Хата — тюрем­ная камера.

Продол — кори­дор.


«Бутырка»

Всё начи­на­ется с КПЗ. Хотя нет. Всё начи­на­ется ещё в обезьян­нике. Голова трещит, всё тело ломит — послед­ствия задер­жа­ния. Какие-то пьяные девки, бомжи, набы­чен­ный гопник вязко пере­ме­ща­ются, разго­ва­ри­вают. Тошнит, мозги отка­зы­ва­ются рабо­тать, воспри­ни­мать действи­тель­ность. Наблю­да­ешь, как менты за стек­лом курят твои сига­реты. Нена­ви­дишь. Раз в обезьян­нике, а не в камере, значит, всё ещё не так плохо, скоро отпу­стят. Послед­няя надежда.

Задер­жали какую-то банду. Раски­дали по каме­рам. На всех не хватило. Один попал в обезьян­ник. Высо­кий, в стиль­ном чёрном пальто, чёрной шляпе а-ля ковбой, каза­ках. Пронес с собой сига­реты. Заку­рили.

— Опять весна — опять грачи, опять тюрьма — опять дрочи, — проде­кла­ми­ро­вал он с груст­ным задо­ром.

Поусме­ха­лись…

КПЗ. На нарах выре­зана шахмат­ная доска. Надо пола­гать — дело рук суточ­ни­ков. Шесть голых дере­вян­ных нар. Нас двое. Стены одеты в цемент­ную шубу. Решка высоко под потол­ком. Заде­лана оргстек­лом. Не скво­зит. Но и дороги не сдела­ешь.

Неиз­вестно, что важнее? Второе…

Сига­реты есть, нет огня. Просишь прику­рить у кори­дор­ного. Тому лень подхо­дить, и спичек он не даёт: «Распо­ря­док таков!» — и закры­вает кормушку. Цвет и запах тюрем­ных стен, свет туск­лой вечной лампочки сквозь дерьмо мух и грохот железа. Вот таким создали мир тюрем­ные боги. Хотя это не мир, а чисти­лище перед раем. Бутыр­кой. Но пока всё ещё КПЗ. ИВС — как его сейчас назы­вают. Хорошо, что дали возмож­ность забрать свою куртку. Есть на что прилечь и чем укрыться. Даже сотря­сён­ные мозги, в кото­рых медленно прово­ра­чи­ва­ется мысль, отка­зы­ва­ются призна­вать обра­зо­вав­шу­юся пустот­ность. Выбро­шен­ный из объя­тий клоко­чу­щего мега­по­лиса, бьёшься, как рыба на асфальте. Отклю­чили кисло­род. Где все звуки, запахи, краски?! Где?!!

Лязг ключей в двери. Грохот железа. Началь­ник ИВС и моло­дая проку­рор по надзору. «Жалобы есть?» По их поня­тиям, жалоб нет. Дверь закрыли. Куришь. Время от времени приез­жает баланда. Снова лязг ключей. Раду­ешься. Не кормёжке. Нет. Просто даже эти звуки и эти лица взбад­ри­вают. Пони­ма­ешь, что время не встало. Жизнь где-то течёт. Даль­няк и умываль­ник в конце кори­дора. Умыва­ешься, тянешь время, начи­на­ешь ценить малень­кие радо­сти. На послед­нем допросе следо­ва­тель сказал, что будет подписка о невы­езде. Ещё одна, послед­няя, надежда.

Лязг ключей. «С вещами на выход». Авто­зак — и вперёд. В распро­стёр­тые объя­тия рая. Дубо­вые врата Бутырки.

Стоим с подель­ни­ком у разных кося­ков одного и того же двер­ного проёма. «Уважа­е­мые моск­вичи и гости столицы, Бутыр­ский замок привет­ствует вас!» — улыб­ну­лись, пере­миг­ну­лись: «Ну что ж, бывает и так».

«Фами­лия. Имя. Отче­ство. Статья. Дата, место рожде­ния. Место житель­ства (прописка!). Паспорт­ные данные». (Паспорт­ные данные помню наизусть. Разбуди хоть ночью, хоть вусмерть пьяным, как от зубов отско­чит.) Бутырка прям как Нью-Йорк, начи­на­ется с каран­тина. Таможню прошёл, и пока­ти­лось: врачи, дакти­ло­ско­пия, врачи — раздвинь ягодицы, зака­тай плоть; шрамы, тату­и­ровки, трусы, носки, куртки, носо­вые платки. Снова по сбор­кам и пена­лам.

Перед каби­не­том врача:

— Вещи оста­вить в кори­доре!

— Какого?!

— Я тебе поспра­ши­ваю, — и затал­ки­вают в каби­нет.

Мусора оста­лись в кори­доре. Пыта­ешься выйти обратно. Держат двери. Плюёшь в серд­цах: «Конво­иры — крысы!» Одна палка колбасы, кусок сыра, пачка чая, три пачки сига­рет с филь­тром — как корова языком. А глаза у них такие чест­ные-чест­ные. В пенал макси­мум поме­ща­ются двое. Нас было трое. Хотели запих­нуть четвёр­того. Пере­ду­мали. На флюо­ро­гра­фию и на СПИД нас не повели. Забыли. На дакти­ло­ско­пию и фото­аль­бом гостей Бутырки попали только потому, что припёрло поссать и стали ломиться в двери. (Ночь близится к утру. Кори­дор­ные устали гонять целую хату-сборку на время. Утоми­лись и пошли бухать.)

Утро. Загро­хо­тали повозки балан­дё­ров. Ключи не подхо­дят к кормушке. Баланда проехала дальше. Объе­хали всех. Возвра­ща­ются, по дороге нашлись ключи. Кормушка узкая, миска широ­кая. Ложек нет. А пустая сечка так благо­ухает… Пришлось отка­заться, взяли только хлеб. Точим… Пере­сменка прошла. Шум раскры­ва­ю­щихся камер. Все на кори­дор. Послед­ний бутыр­ский призыв повели распре­де­лять по хатам. Подель­ник стоит на один пролёт выше. Кивнули друг другу. В следу­ю­щий раз увидимся через месяц на озна­комке.

Новый мир, новая жизнь. Мир Бутырки. Хата 96. «Привет, мужики!» Нас, вновь прибыв­ших, чело­век 10. Полхаты на прогулке, поэтому пере­пол­нен­ность броса­ется в глаза не сразу. В даль­ней­шем ситу­а­ция будет напо­ми­нать метро в час пик: на одного выбыв­шего — 5–10 прибыв­ших. Матра­сов, поду­шек, белья, посуды — нет.

«И не будет», — как скажет потом на обходе началь­ник. Призы­вов в Бутырку всё больше, а мест столько же. Надо ждать этапа. А нового ничего нет. Всё уже укра­дено до нас. И не нами. Един­ствен­ное, что есть в Бутырке, кроме зэков, — вода. Свой источ­ник. Вкус­ная. С бельём и посу­дой помог общак. Зэки — не чинов­ники, знают, что людям нужно.

Спать. Лёг спать впер­вые за три дня. Проспал обед и ужин. Спим в две смены. На 37 коек — 70 чело­век. Сплю ночью. Меньше людей и суеты. Еду мне берут, а на прогулку встаю сам. Прогулку пропу­стить нельзя. Можно не ходить, но как же без глоточка неба?

На прогулку ходит чело­век 20–25. И это хорошо. На дворике посво­бод­ней.

Прогу­лоч­ный дворик — та же камера, только вместо потолка — решка. И сверху прогу­ли­ва­ются конво­иры с соба­ками. Среди них иногда попа­да­ются женщины. Далеко не краса­вицы, но, когда целыми днями видишь вокруг себя только 70 мужских рыл, полу­ча­ется, что они просто Синди Кроуфорд. Прогулка — это физкуль­тура, разго­воры, сига­реты. 40 минут радо­сти в день. Досуг подслед­ствен­ного не слиш­ком разно­об­ра­зен: теле­ви­зор, кросс­ворды, нарды, карты, книги, прогулка, встречи с адво­ка­том.
Откры­ва­ются тормоза. «На выход!» Пришёл адво­кат. Ведут по кори­дору. Краси­вая, добрая женщина. Умный адво­кат. Татьяна. «Как я неска­занно рад вас видеть!» Пого­во­рить о деле, а больше о пустя­ках. Пере­дать приветы друзьям. Посмот­реть в нормаль­ное окно, хотя бы на внут­рен­ний двор тюрьмы. Газеты и обяза­тель­ная плитка шоко­лада. (Татьяна, как были тяжелы для меня Ваши слёзы в день, когда суд пере­несли на месяц. Я чувство­вал себя винов­ным в них, потому что ничего не мог сделать, чтобы их не было. А госу­дар­ствен­ная машина — бездушна. Татьяна, как я Вам благо­да­рен, с Вами в мой новый мир врыва­лась жизнь. Вы были послан­цем из другой Вселен­ной.)

Адво­каты прино­сили нам свежие газеты, и мы ими зачи­ты­ва­лись. Мы впиты­вали ново­сти. Сказать, что газет у нас не было, — значит покри­вить душой. Офици­ально к нам захо­дило без счету старых «Аргу­мен­тов и фактов». Читать там было нечего. Сплош­ной мусор. Обкле­и­вали ими потолки и стены. Я вообще очень сильно невзлю­бил в Бутырке «АиФ» и «МузТВ» — очень много и очень пусто. А пустоты там и так хватало.

Из всей камеры лишь 10–15 чело­век сидели за реаль­ные дела, а все осталь­ные — так: ст. 222, ст. 228 — для стати­стики. 90% Бутырки запол­нено ментов­скими отчё­тами по борьбе с нарко­ма­фией и торгов­цами оружием. Слиш­ком много пустоты. Были и достой­ные люди. Васи­лий — 4,5 года по тюрь­мам, всё никак не закон­чится суд. Пере­вели в Лефор­тово. Или его друг, Михаил, кото­рый полу­чил на зоне высшее обра­зо­ва­ние. Закон­чил заочно универ­си­тет по специ­аль­но­сти рели­гио­ве­де­ние. Разго­воры с такими людьми прида­вали прове­дён­ному дню напол­нен­ность.

Был ещё один 53-летний хули­ган, Олег. Пришли с ним к выводу, что хули­ганка — статья для ментов: когда хочешь поса­дить чело­века, а не можешь — пиши статья 213. Вообще у нас очень репрес­сив­ный УК. Признак того, что во власти слиш­ком много пустоты.

Два раза в день были проверки. Окна кори­дора выхо­дили во внут­рен­ний дворик тюрьмы. Рядом с «нашим» окном росло дерево. Мы неот­рывно следили за его судь­бой. Как набу­хали почки, как распус­ка­лись листочки. За окнами начи­на­лась весна…
А потом насту­пило лето. Все посто­янно гряз­ные и потные. Не помо­гает даже баня. Баня, куда заго­няет конвой с соба­ками. Полу­мрак одной лампочки. Из труб льётся вода, а ведь могли бы пустить и газ. Но у власти гума­ни­сты. Кран холод­ной воды из стены. Очередь у крана. Аттрак­цион — контраст­ный душ — не пропус­кает никто. Выти­ра­ешься. Наде­ва­ешь прошед­шую жаровню одежду. Снова в хату. Пред­по­след­ний выезд на суд был в пятницу — я пропу­стил баню. Но это ничего, дело стало попа­хи­вать свобо­дой. Сидишь возле тормо­зов у откры­той кормушки. Сквоз­няк. Дышишь возду­хом посве­жее. Коли­че­ство народа растёт. Растёт и темпе­ра­тура воздуха. Метал­ли­че­ские нары стано­вятся горя­чими. Мысль: «Пора валить отсюда».

Совер­шил омове­ние во время прогулки, взяв с собой двух­лит­ро­вые баклажки воды. Поот­жи­мался, пооб­ли­вался. Немного счастья и вита­мина D на халяву. Возвра­ща­емся с прогулки. К хате как раз подъ­е­хал балан­дёр. Можно сказать, повезло. На обед сего­дня кури­ный суп. Хата, правда, отка­зы­ва­ется его есть, балан­дёры сказали, что окорочка просро­чены и повара всю ночь вытас­ки­вали из них опары­шей. Кухня в Бутырке — отдель­ная тема. Сечка пустая — утром, суп из кильки и какие-то слип­ши­еся мака­роны — обед и пшёнка — на ужин. Дальше всё это в произ­воль­ном порядке. Плюс полбу­ханки хлеба и спичеч­ный коро­бок сахара. Чай, «быст­ро­рас­тво­ри­мые» мака­роны, сало, сахар заго­няет Партия. Спасибо, друзья. Можно поста­вить бражку и выпить за их здоро­вье.

Бражка — тайная радость зэка. Во время шмона ищут карты, заточки, срывают дороги и нико­гда не могут найти бражку. Правда, одна­жды начали гнать само­гон до того, как привезли судо­вых. И когда выго­ня­лись послед­ние капли, раскры­лись тормоза… Немая сцена. Цербер профес­си­о­наль­ным носом учуял само­гон и на глазах у всей хаты вылил само­гон и остатки бражки в унитаз.

Судо­вых всегда ждут с нетер­пе­нием. Ждут, что они не вернутся. Если возвра­ща­ются, с инте­ре­сом набра­сы­ва­ются на них и узнают об изме­не­нии в судьбе. У неко­то­рых дела длятся годами — Россий­ская Фемида ой как нето­роп­лива. Каждый мечтает выйти из зала суда и не возвра­щаться сюда. Мечтал и я. И одна­жды не вернулся. Друзья приняли меня в свои объя­тия. Спасибо, Партия.

Вышел на улицу хмель­ной от воли и водки. Библио­тека имени Ленина. Вижу звёзды Кремля. «Какой широ­кий продол!» Первая мысль на свободе. Свобода в России огра­ни­чи­ва­ется шири­ной продола. Всегда и везде…


Как видно из рассказа, Бахур не сооб­щает причину своего попа­да­ния в «Новый мир», здесь это не имеет значе­ния. Партия упоми­на­ется лишь в конце повест­во­ва­ния, именно Партия помо­гает ему «быст­ро­рас­тво­ри­мыми» мака­ро­нами, чаем и прочим, что на тюрем­ном жаргоне также назы­ва­ется «ништя­ками». Партию здесь можно рассмат­ри­вать как некую мета­фору близ­ких людей, кото­рые всяче­ски поддер­жи­вают и помо­гают.

Что же это за такой «Новый мир», в кото­рый попа­дают, и кото­рый имеет некое начало? Из повест­во­ва­ния ясно, что «всё» начи­на­ется с КПЗ (камера пред­ва­ри­тель­ного заклю­че­ния). Под этим «всем» пони­ма­ется мир пени­тен­ци­ар­ной системы. С КПЗ начи­на­ется мир пени­тен­ци­ар­ной системы. Мир несво­боды, мир, живу­щий по своим зако­нам, иногда абсо­лютно отдель­ных от привыч­ных нам, живу­щим в состо­я­нии свободы.

Глав­ное, что присуще этому миру — пустота и скуд­ность. Здесь следует напом­нить чита­те­лям, что это 1999 год, самый конец ельцин­ской эпохи, ужас девя­но­стых ещё не затих, но и самое пекло беспре­дела закон­чи­лось. Кризис 1998 года преодо­лён, в тюрь­мах всё ещё ад. Вторая чечен­ская кампа­ния вот-вот начнётся, и мало кто знает, кто такой Влади­мир Путин.

Да, в этой системе учишься ценить прият­ные жизнен­ные мелочи, видишь красоту природы, весны, набух­ших почек. Если поду­мать, то наблю­дать за нача­лом цвете­ния дерева удаётся лишь несколько минут в день, во время проверки, когда всех выво­дят из камеры и пере­счи­ты­вают. Именно этот момент явля­ется чрез­вы­чайно важным для чело­века, такое наблю­де­ние. Чело­век думает об этом, нахо­дясь в камере, обсуж­дает это с сока­мер­ни­ками.

Осво­бож­де­ние же срав­нимо со вторым рожде­нием, или… озаре­нием. Мысль о том, что в России свобода огра­ни­чи­ва­ется шири­ной продола не явля­ется откры­тием Бахура, если вспом­нить хотя бы вели­кого гения русской лите­ра­туры Шала­мова. Здесь видна явная преем­ствен­ность лите­ра­тур­ной тради­ции, идущая от Авва­кума и вплоть до наших дней. Может быть, именно поэтому иско­рё­жен­ная и необы­чайно слож­ная русская исто­рия и пока­зы­вает подлин­ную трагич­ность жизни.


Читайте также «Десять глав­ных акций НБП: от захвата «Авроры» до Болот­ной»

Поделиться