Дина Рубина. Живой русский классик с Земли Обетованной

Имя Дины Руби­ной на слуху даже у тех, кто мало читает. Её книги вы увидите в руках пасса­жи­ров метро и элек­три­чек, на разва­лах у метро или на входах в книж­ный. Мало кто в курсе, о чем её книги, но успех автора очеви­ден.

В чём же секрет успеха писа­тель­ницы в России, ведь она 30 лет живёт в Изра­иле в отрыве от русской куль­туры и комму­ни­ка­тив­ной среды? Как она поддер­жи­вает себя в «писа­тель­ской форме», не гуляя по Москве?

Секре­тов успеха тут, пожа­луй, несколько. Во-первых, отто­чен­ный русский язык, нара­бо­тан­ный долгими годами редак­тор­ского труда. Как зато­чен­ный нож её перо идёт ровно и спокойно, уверенно и без пово­ро­тов. Во-вторых, это любовь. Ко всему — жизни, детям, стране, врагам и друзьям, мошен­ни­кам и правед­ным равви­нам, к миру и войне Пале­стины. Это тот запал любви, кото­рый чело­век несёт сквозь жизнь с первых лет, зара­жает чита­теля России, как правило, не самого пози­тив­ного. В-третьих, тема чело­века и его мира внутри. Психо­ло­гизм всегда подку­пал чита­теля.

Дина Ильи­нична роди­лась в Ташкенте в 1953 году в семье худож­ника и учитель­ницы. Её назвали в честь Дины Дурбин — амери­кан­ской кино­ак­трисы, звезды Голли­вуда 1940-х годов. Как вы пони­ма­ете, буду­щая звезда русской лите­ра­туры полу­чила прекрас­ное воспи­та­ние совет­ской интел­ли­ген­ции. Отец Илья Рубин — фрон­то­вик, совет­ский и после изра­иль­ский живо­пи­сец, окру­жил доче­рей любо­вью и восхи­ще­нием. Это стало зало­гом высо­кой само­оценки и стой­ко­сти в буду­щем.

Илья Рубин «Порт­рет дочери Дины»

Как и всех других еврей­ских дево­чек, её отдали зани­маться музы­кой. Она окон­чила специ­а­ли­зи­ро­ван­ную музы­каль­ную школу имени В. А. Успен­ского при ташкент­ской консер­ва­то­рии. В 1977 году Рубина окон­чила уже саму консер­ва­то­рию, препо­да­вала в Инсти­туте куль­туры. Но уже тогда она нашла своё призва­ние — писа­тель­ское твор­че­ство.

Первый рассказ семна­дца­ти­лет­ней писа­тель­ницы назы­вался «Беспо­кой­ная натура» и был опуб­ли­ко­ван в 1971 году в журнале «Юность». В 1977 году имя Руби­ной узнал весь Союз. Потом была повесть «Когда же пойдёт снег?..», в кото­рой девочка встре­чает любовь нака­нуне смер­тельно опас­ной опера­ции. По этому произ­ве­де­нию был снят фильм, постав­лены теле-, радио- и спек­такль Москов­ского ТЮЗа. В 1979 году, всего лишь в 26 лет, что было очень рано, стала членом Союза писа­те­лей СССР. Мэтры сталин­ских времён смот­рели на девушку свысока.

На съём­ках фильма писа­тель­ница позна­ко­ми­лась со своим вторым мужем и уехала с ним в Москву. В столице нача­лась успеш­ная твор­че­ская жизнь, по её сцена­риям снима­лись фильмы. С мужем Бори­сом они и по сей день живут очень гармо­нично, он худож­ник, как и отец писа­тель­ницы.

Муж Борис

Видимо, в пере­стройку Рубина стала всё более прони­каться Изра­и­лем. Уезжали друзья, обще­ство «Память» и прочие анти­се­миты выво­дили из себя. Веро­ятно, под воздей­ствием распада СССР, оскорб­ле­ний, паде­ния уровня жизни, они в 1990 году, после долгих мытарств в ОВИРе, они смогли уехать в Иеру­са­лим.

Город Бога встре­тил их жёстко. Шли беско­неч­ные войны с Пале­сти­ной, обстрелы, а писа­тели на русском точно были не нужны. Муж рисо­вал на улицах картинки, а Дина мыла полы, прислу­жи­вала в бога­тых домах, но мечтала писать и дальше. В какой-то момент вместе с друзьями она устро­и­лась редак­то­ром в газету «Наша страна». Тогда же её рассказы начи­нают публи­ко­вать россий­ские журналы «Новый мир», «Знамя», «Дружба наро­дов». Работа была непро­стой, жизнь на границе с Запад­ным бере­гом Иордана, поездки в Тель-Авив на работу в пять утра, пока все исла­ми­сты на намазе. Борьба принесла плоды.

В 2001–2003 гг. рабо­тала в Москве руко­во­ди­те­лем куль­тур­ных программ Еврей­ского агент­ства (Сохнут). Тогда же её книги начи­нает читать вся Россия. Она полу­чает премию «Боль­шая книга» за 2007 год за роман «На солнеч­ной стороне улицы». По её произ­ве­де­ниям сняты «На Верх­ней Масловке», «На солнеч­ной стороне улицы», «Синдром Петрушки».

Кадр из фильма «На Верх­ней Масловке»

Писа­тель­ница и по сей день часто бывает в России на лите­ра­тур­ных встре­чах. Эти поездки напол­няют её мате­ри­а­лом для новых книг.


«Вот идёт Мессия!»

Фраг­менты книги

Лето­пись алии из СССР — «Боль­шой алии», как её назы­вают исто­рики. Выходцы из Сове­тов состав­ляют пятую часть страны и изме­нили госу­дар­ство навсе­гда. Каждый борется за жизнь и место в этой беспо­щадно жаркой и воени­зи­ро­ван­ной стране, где тебе снова надо дока­зать свои права.

Но всё как у нашего люби­мого Бабеля — кипит жизнь, спелые фрукты, солнце и каждый чело­век светится. Будто ты в Одессе. Тут Беня Крик, торговцы рыбой, Люба Казак и кто-то спорит с криком: «Пусть вас не волнует этих глупо­стей!». Атмо­сфера свободы, жела­ния что-то делать и создать свой мир.

Вот многие считают: рухнула импе­рия, поэтому и пова­лили, пока­ти­лись, посы­па­лись из нее потроха — людское месиво.

Распро­стра­нен­ное заблуж­де­ние — подмена след­ствием причины.

А может, для того и поле­тели подпорки у очеред­ной вели­кой импе­рии, чтобы пригнать Божье стадо на этот клочок извеч­ного его паст­бища, согласно не сего­дня — ох, не сего­дня! — состав­лен­ному плану? Еврей­ский Бог — не бара­башка: читайте Проро­ков. Медленно и внима­тельно читайте Проро­ков…

С чем срав­нить этот вал? С селе­выми пото­ками, несу­щими гигант­ские валуны, смыва­ю­щими пласты почвы с дере­вьями и домами?

Или с неким косми­че­ским взры­вом, в резуль­тате кото­рого, клубясь и буль­кая в кипя­щей плазме, зарож­да­ется новая Вселен­ная?

Или просто — неудер­жимо пошла порода, в кото­рой и само­родки попа­да­лись, да и немало?..

Как бы то ни было, все это обру­ши­лось на неболь­шой, но креп­кий клочок земли, грох­ну­лось об него с неимо­вер­ным шумом и трес­ком; кто расшибся вдре­безги, кого — рико­ше­том — отбро­сило за океан. Боль­шин­ство же было таких, кто, поче­сы­вая ушибы и синяки, похны­кал, потоп­тался, расселся поти­хоньку, огля­делся… да и зажил себе, курилка…

* * *

ДЦРД — Духов­ный Центр Русской Диас­поры — посе­щали люди не только духов­ные. Завхоз Шура, к примеру, утвер­ждал, что не было в Духов­ном Центре такой вещи, кото­рую не сперли бы много­кратно.

Каждые три дня крали двер­ной крючок в туалете. Крючок. При этом остав­ляя на косяке желез­ную скобу, на кото­рую этот крючок наки­ды­ва­ется.

Примерно раз в пять дней выкру­чи­вали лампочку над лест­ни­цей, веду­щей на второй этаж. Это можно было осуще­ствить только с риском для жизни, сильно пере­гнув­шись через перила второго этажа, и чтобы кто-нибудь держал за ноги, иначе можно разбиться к лебе­дям.

(Тут необ­хо­димо доба­вить, что в супер­мар­кете лампочка стоит два шекеля восемь­де­сят агорот…)

Суще­ство­ва­ние бара в одном из закут­ков ДЦРД расцвету духов­но­сти тоже не способ­ство­вало. И хотя содер­жала его милая женщина с уста­лой, изви­ня­ю­щейся за все улыб­кой — бывшая пианистка из Тбилиси и, дай Бог не соврать, чуть ли не лауреат какого-то конкурса, — именно ее земляки, с особой охотой посе­щав­шие бар Духов­ного Центра, прида­вали этому заве­де­нию необ­ра­тимо заку­сочно-грузин­ский отте­нок. Среди всех выде­лялся некто Буйвол — чудо­вищ­ной массой, воло­са­то­стью и грубо­стью. Он зака­зы­вал обычно лобио, хача­пури и сациви, погло­щая все это в неопрят­ном одино­че­стве, чавкая, сопя и зака­ты­вая глаза в парок­сизме гастро­но­ми­че­ского насла­жде­ния. Оклик­нет его кто-нибудь в шутку:

— Буйвол, ты что — поху­дел? Он испу­ганно восклик­нет:

— Ты что, не дай Бог!

По средам вече­ром гуляли тут журна­ли­сты, коллек­тив веду­щей русской газеты «Регион» — отме­чали завер­ше­ние и отправку в типо­гра­фию очеред­ного ежене­дель­ного выпуска. А были среди журна­ли­стов «Реги­она» люди блестя­щие — умницы, эрудиты, отча­ян­ные прой­дохи и храб­рецы, в совет­ском прошлом — все сплошь сидельцы: кто за права чело­века, кто за угон само­лета, кто за свободу веро­ис­по­ве­да­ний.

Был в Духов­ном Центре и зал со сценой, доброт­ный зал мест на четы­ре­ста, и кося­ком пер сюда гастро­лер, неудер­жимо, как рыба на нерест.

Извест­ные, мало­из­вест­ные, не столь извест­ные, а также знаме­ни­тые россий­ские актеры и эстрад­ные певцы, барды, чтецы и мимы, оптом и в розницу, то сбива­ясь в стаи, то остав­ляя подель­ни­ков далеко позади, безусловно, поддер­жи­вали высо­кий накал духов­но­сти русской диас­поры.

Извоз россий­ских гастро­ле­ров держали почему-то укра­ин­ские евреи. Может быть, поэтому анонсы пред­сто­я­щих гастро­лей, напе­ча­тан­ные в русских газе­тах, шибали в нос неко­то­рой фами­льяр­но­стью. Реклам­ные объяв­ле­ния обычно не редак­ти­ро­ва­лись, так что даже в куль­тур­ном и грамот­ном «Реги­оне» можно было наткнуться на зазывы: «Такое вам еще не снилось!» Или: «Впер­вые в вашей жизни — в сопро­вож­де­нии канкана!»

Сцена­рий проката джентль­ме­нов в поис­ках десятки был всегда одина­ков. Первым у прие­хав­шей знаме­ни­то­сти брал интер­вью журна­лист газеты «Регион», извест­ный мест­ный куль­ту­ро­лог Лева Брон­штейн — безумно обра­зо­ван­ный моло­дой интел­лек­туал, знаю­щий неимо­вер­ное коли­че­ство иностран­ных слов. Он выстра­и­вал их в пред­ло­же­ние затей­ли­вой цепоч­кой, словно крести­ком узоры на пяль­цах выши­вал.
Смысл фразы чита­тель терял уже где-то на третьем деепри­част­ном обороте. Читая Брон­штейна, чело­век пугался, расстра­и­вался: был траги­че­ский случай, когда к концу пятого абзаца одной его статьи чита­тель забыл буквы русского алфа­вита.

Статьи Левы Брон­штейна от начала до конца читали, кроме него, еще два чело­века: его подвиж­ница-жена и профес­сор куль­ту­ро­ло­гии кафедры слави­стики Йель­ского универ­си­тета Дитрих фон дер Люссе — тот был искренне уверен, что Лева пишет свои статьи на одном из восьми, извест­ных профес­сору, иностран­ных языков.

Русская изра­иль­ская интел­ли­ген­ция страшно почи­тала куль­ту­ро­лога Брон­штейна, его имя вызы­вало священ­ный трепет, и хотя дальше заго­ловка, как правило, никто продви­нуться не мог, счита­лось некра­си­вым на это наме­кать. По сути дела Лева был божьим чело­ве­ком, кое-кто даже пола­гал, что в свое время он будет взят живым на небо…

Приез­жая знаме­ни­тость вещала в его интер­вью длин­ными слож­ными постро­е­ни­ями о самых разно­об­раз­ных мате­риях: о транс­цен­дент­но­сти начал, о детри­бо­ли­зи­ро­ван­но­сти сущност­ных вели­чин, откры­вала гори­зонт специ­фи­че­ски наци­о­наль­ного потреб­ле­ния, а след­ственно, этни­че­ской мета­фи­зики, зада­вала основ­ные пара­метры мысле­формы и под конец интер­вью воскли­цала что-нибудь эдакое, абсо­лютно зага­доч­ное, пара­ли­зу­ю­щее зритель­ный нерв рядо­вого чита­теля: «Нет терро­ризма педан­тич­ней, чем этот, до костей обгло­дан­ный рито­ри­кой!»

Затем, засу­чив рукава, за приез­жего певца (актера, барда, поэта, мима) брались журна­ли­сты осталь­ных двена­дцати русских газет.

Эти интер­вью читать было легко и привычно: как-то внезапно поза­быв о высо­ких сферах и обгло­дан­ной рито­рике, знаме­ни­тость жало­ва­лась на труд­ное россий­ское житье, доро­го­визну рынка, возрос­шую преступ­ность и духов­ное оску­де­ние россий­ского обще­ства…

И нако­нец, обал­дев­шая от напора масс-медиа и поте­ряв­шая бдитель­ность знаме­ни­тость попа­дала в лапы Фредди Зати­ру­хина — глав­ного редак­тора, ответ­сек­ре­таря, репор­тера, коррек­тора, а также курьера, выши­балы и поло­мойки парши­вой порно­гра­фи­че­ской газе­тенки «Интрига».

Фредди овла­де­вал знаме­ни­то­стью обма­ном и чуть ли не силой: он являлся в отель выбри­тым и дезодо­ри­ро­ван­ным и, открыв роскош­ный дипло­ма­ти­че­ский кейс, доста­вал оттуда доро­гой япон­ский дикто­фон…

Реко­мен­до­вался он, как правило, прези­ден­том. Это принято: прези­дент компа­нии такой-то. У него и на визитке было напи­сано золо­том: «Фредди Зати­ру­хин. Прези­дент».

Так вот, наутро в свежем номере «Интриги» появ­ля­лось разу­ха­би­стое, с обилием непри­лич­ных слов, безгра­мот­ных выра­же­ний и непри­стой­ных откро­ве­ний интер­вью, где знаме­ни­тость дели­лась с чита­те­лем этого мало­по­чтен­ного изда­ния неко­то­рыми подроб­но­стями своей личной жизни. Ребята из «Реги­она» божи­лись, что в одном таком интер­вью девять раз встре­ча­лось слово «хули»…

За всем этим — имеется в виду и после­ду­ю­щая разборка пьяной знаме­ни­то­сти с пьяным прези­ден­том Зати­ру­хи­ным в баре ДЦРД, и приезд наряда поли­ции с даль­ней­шим пору­чи­тель­ством за всех и вся дирек­ции Духов­ного Центра, — за всем этим следо­вал триум­фаль­ный концерт во всем вели­ко­ле­пии, во всей мощи духов­ного накала благо­дар­ной, алка­ю­щей куль­туры публики русского Изра­иля…

Един­ствен­ным, что неиз­менно омра­чало свет­лый празд­ник Искус­ства, — было стрем­ле­ние россий­ской знаме­ни­то­сти сказать в микро­фон нечто поучи­тель­ное по наци­о­наль­ному вопросу. Пора­зи­тельно, до чего жгла и мучала арабо-изра­иль­ская проблема всех приез­жих гастро­ле­ров. Сначала им наме­кали — легонько, перед концер­том — не стоит, мол, лезть в чужую сина­гогу со своим протух­шим интер­на­ци­о­на­лиз­мом. Нет, не действо­вало! Обяза­тельно скажет, да еще так заду­шевно, — а как же, мол, доро­гие бывшие сооте­че­ствен­ники, некра­сиво полу­ча­ется у вас с араб­ским родствен­ным наро­дом?..

Ну, понятно, крепче уже стали преду­пре­ждать: не учи, сука, ученых и быва­лых… Куда там! Уже всю чёсо­вую программу напоет-набор­мо­чет, уже весь цветами засы­пан, глядь — под конец, под бурные апло­дис­менты — пук!!! Такие вот осли­ные уши царя Мидаса; такое вот не могу молчать.

А самая знаме­ни­тая Знаме­ни­тость, та вообще развела полными руками да и ляпнула от полноты сердца:

— Евреи и арабы! Да поми­ри­тесь вы, черти! Чего не поде­лили-то?!

(Пред­ста­ви­тели араб­ского народа в тот день — как и в осталь­ные, впро­чем, — в зале напрочь отсут­ство­вали. Надо пола­гать, по причине вечер­него намаза.)

А между тем не далее как утром веду­щий русский экскур­со­вод Изра­иля Агриппа Соко­лов ударно прово­лок Знаме­ни­тость сразу по трем марш­ру­там:
1. Храм Гроба Господня — вели­чай­шая святыня христиан;
2. Запад­ная Стена Храма — вели­чай­шая святыня иудеев;
3. Мечеть Омара — вели­чай­шая святыня мусуль­ман.

Если пояс­нить (для немест­ных), что все три святыни громоз­дятся чуть ли не друг на друге, можно было бы дога­даться — что не поде­лили эти три вели­кие конфес­сии: всего-навсего Бога.

Кстати, об экскур­сиях. В подваль­ных поме­ще­ниях Духов­ного Центра, в несколь­ких крошеч­ных выго­род­ках разме­ща­лось экскур­си­он­ное бюро «Тропой Завета». Осно­вал и возгла­вил его вели­кий Агриппа Соко­лов (в мест­ных усло­виях ударе­ние в этой хоро­шей русской фами­лии валится почему-то на первый слог).

Но тут необ­хо­димо сделать неболь­шое — о, совсем мимо­лет­ное! — отступ­ле­ние.
Инду­стрия… экскур­со­ве­де­ния? экскур­со­вож­де­ния? — словом, техно­ло­гия заму­чи­ва­ния зайца-тури­ста, медлен­ного поджа­ри­ва­ния его на хамсин­ном пекле в долинке Геенны Огнен­ной — за годы Боль­шой алии приоб­рела неве­ро­ят­ный размах.

Турист на Святую землю шел разно­об­раз­ный и отовсюду. Не говоря уже о рядо­вых граж­да­нах России и ее бывших респуб­лик, о любо­зна­тель­ной русской мафии, о бизне­сме­нах всех сортов и мастей, о подда­тых священ­ни­ках в сопро­вож­де­нии неболь­шой весе­лой паствы, огол­те­лого русского тури­ста постав­ляли и Америка, и Канада, и Герма­ния, и ЮАР, и даже Новая Зелан­дия, тоже сколо­тив­шая за послед­ние пару лет русскую общину не хуже, чем у людей.

Все это турист­ское стадо, в зави­си­мо­сти от инте­ре­сов и веро­ис­по­ве­да­ния, надо было грамотно рассор­ти­ро­вать и удовле­тво­рить. Обслу­жить по высшему разряду.

В обла­сти рели­ги­оз­ных чувств, как известно, требу­ется дели­кат­ность особого свой­ства. И тут сотруд­ники экскур­си­он­ного бюро «Тропой Завета» прояв­ляли себя подлин­ными виртуо­зами своего дела. Скажем, ведете вы группу право­слав­ных христиан из города Пере­я­с­лавля-Залес­ского. Смело объяв­ляйте назва­ние экскур­сии — «Тропою Нового Завета». Но упаси вас Бог марш­рут, по кото­рому вы повели стайку рели­ги­оз­ных евреев из каме­нец-подоль­ского обще­ства «Возвра­ще­ние к корням», назвать «Тропою Ветхого Завета».

В том-то и фокус.

Вот вам невдо­мек, а евреи свой Завет отнюдь не считают ветхим и непри­год­ным к исполь­зо­ва­нию. Наобо­рот — по их мнению, он отлично сохра­нился в тече­ние всех этих хлопот­ных тыся­че­ле­тий, а за послед­ние лет пять­де­сят так прямо засиял, как новень­кий, и подтвер­ждает это на данном, наре­зан­ном самим Всевыш­ним дачном участке земли суще­ство­ва­ние еврей­ского, вполне поло­возре­лого госу­дар­ства… Словом, тончай­шая, дели­кат­ней­шая мате­рия, лезгинка на острие кинжала, балан­си­ро­ва­ние с шестом на канате, фокус с удавом на шее, разду­ва­ю­щим кольца…

Легче и прият­нее всего было вести группу, сколо­чен­ную из ядре­ного бывше­со­вет­ского сред­не­тех­ни­че­ского атеи­ста. Эти не знали ничего, путали Иисуса Христа с Сава­о­фом, деву Марию с Марией Магда­ли­ной, зада­вали кромеш­ные вопросы, крести­лись на Стену Плача и оста­ва­лись довольны любыми отве­тами экскур­со­вода.

Стоит ли удив­ляться, что, завер­шив трудо­вую неделю и вешая в пред­две­рии шабата увеси­стый замок на дверь конторы, веду­щие экскур­со­воды Иеру­са­лима — охаль­ники, насмеш­ники, циники, — на тради­ци­он­ное суббот­нее привет­ствие «Шабат шалом!» ответ­ство­вали бодро:

«Воис­тину шалом!»…


«Проводы дочери в армию…»

«Если арабы сложат оружие, больше не будет войны. Если Изpа­иль сложит оружие, больше не будет Изрaиля», — сказала вели­кая Голда Меир. Изра­иль — страна бойцов, иначе не выжить. В армии служат все, это почёт­ная и важная часть жизни. Девочки служат, причём в спец­назе тоже, наравне с мужчи­нами, а значит роди­те­лям придётся на два года отдать дочек не просто в армию, а на войну, где стре­ляют и убивают. Так надо, так живут все.

Этот рассказ о том, как люби­мая дочь забот­ли­вой мамы стано­вится силь­ной и побеж­дает труд­но­сти, но всё равно оста­ется самой люби­мой и малень­кой дочкой.

Вчера моя дочь, барышня томная, нрав­ная, сочи­ня­ю­щая стихи, музи­ци­ру­ю­щая на гитаре, любя­щая, нако­нец, пова­ляться в постели часи­ков до 12 утра… пошла в армию.

Пони­маю, что окон­ча­ние этой фразы для россий­ского чита­теля может пока­заться диким. Ну сначала, конечно, она пошла в армию до пятницы — ново­бран­цев, как правило, на первую же субботу отпус­кают по домам: возможно, пока­зать, что жизнь не кончи­лась и мамино крыло по-преж­нему рядом.

Время нерв­ное: весь наш двена­дца­тый класс посте­пенно — по мере персо­наль­ных дат рожде­ния — подгре­бает воен­ная машина. Чуть ли не каждый день гудят отваль­ные — то у Иры, то у Шломо, то у Марка, то у Шимона.

Поздно вече­ром звонит уже с базы «забри­тый» утром Шимон и диктует моей дочери: «Значит, так: в палат­ках холодно, бери все теплое, что есть в доме, — вяза­ную шапку, перчатки, свитера!»

Честно говоря, мате­рью солдата я уже одна­жды была, лет двена­дцать назад, но как выяс­ни­лось, многое забыла. Напри­мер, то, что ново­бранцы в изра­иль­ской армии соби­ра­ются на службу примерно так, как бравый Портос в романе Дюма экипи­ро­вался перед воен­ной кампа­нией во славу короля и Фран­ции. То есть заботы о неко­то­рых дета­лях экипи­ровки лежат на плечах семьи. И за две недели до призыва мы, высу­нув языки, скупали по мага­зи­нам теплые мужские каль­соны (да-да, с ширин­кой, неважно, декабрь­ская ночь в палатке слезам не верит), мужские майки с наче­сом, теплые носки, ботинки, нако­нец.

— Как — ботинки?! Армия не выдает боти­нок?! — воскли­цаю я возму­щенно.

Нет, армия потом возвра­щает расходы, но ботинки ребенку надо выби­рать отдельно, подби­рать тщательно, по ноге, пробо­вать, менять, требо­вать другие, затем топать, прыгать и опять приме­рять. Мамин глаз надеж­нее.
Опять же, простыню и подушку изволь тащить в армию тоже.

— Что-о?! — кричу я. — У Армии обороны Изра­иля нет денег на подушки для солдат?!

Да есть, конечно, есть… Но пусть-ка этот изне­жен­ный «мами» поспит в холод­ной палатке, подло­жив под голову свою армей­скую куртку. Такая вот первая трез­вя­щая плюха, как в той песенке из трофей­ного амери­кан­ского фильма времен Второй миро­вой, кото­рую всю жизнь напе­вает другой солдат в семье — мой отец: «Здесь вы в казарме, мистер Грин! Здесь нет поду­шек и перин! Завтрак в постели и в кухне газ — эти блага теперь не для вас!»…

Нака­нуне призыва и у нас дома гуляли по-чело­ве­че­ски: выпили, как взрос­лые, блевали, как взрос­лые, уронили на балкон сосе­дей внизу цветоч­ный горшок и три пары разных ключей. Наутро хмурый сосед Давид стучит в дверь и молча протя­ги­вает эти ключи моей дочери. В глазах его — осуж­де­ние. Та рассы­па­ется в изви­не­ниях: это была вече­ринка перед призы­вом, и ребята…

— Ты идешь в армию? — его лицо расплы­ва­ется в улыбке. — Какие войска?.. Моло­дец.

А я был в морском десанте… Ну, счаст­ли­вой службы, солдат!

В этом обще­стве все — солдаты. Даже те, кто не успел послу­жить по возрасту или по здоро­вью. Все солдаты — мамы, папы, бабушки и дедушки, братья, сестры.

По пятни­цам вся страна ожидает своих солдат на побывку, все авто­бусы приоб­ре­тают изнутри густо зеле­ный, беже­вый, серый колер воен­ной формы разных родов войск. Никто не жалу­ется, что в тесноте его пихнули дулом винтовки.

Вчера утром, в день призыва, мы отвезли свою нежную девочку на сбор­ный пункт. А там — зрелище посиль­нее, чем «Фауст» Гете, причем значи­тельно силь­нее: целый цвет­ник рыжих, темно­во­ло­сых, кашта­но­вых кудрей… День призыва такой — девча­чий. А вокруг, у двух авто­бу­сов, сопро­вож­да­ю­щие — их сверст­ники с винтов­ками. И уже стре­ляют глазами направо-налево пред­ста­ви­тели обоих полов.

— Господи! — бормо­чет мой муж. — Что за жизнь фрон­то­вая…

Да, жизнь такая, что множе­ство моло­дых пар в этой стране изна­чально — боевые това­рищи.

Дают команду — по авто­бу­сам. Запла­кан­ные мамы кричат послед­ние указа­ния — не забы­вай напол­нять мобиль­ник! Надень на ночь две пары каль­сон!!!

Ребята с авто­ма­тами влезают послед­ними в обе двери, авто­бусы разво­ра­чи­ва­ются и выез­жают со двора на шоссе. Мы же плетемся к своей машине и сразу — рука сама тянется — вклю­чаем радио. Ново­сти наших будней: из густо­на­се­лен­ных квар­та­лов араб­ского Хан-Юниса пале­стин­ские боевики продол­жают обстрелы еврей­ского района Гуш-Катиф. Ответ­ный огонь открыл наш бата­льон бригады «Голани».

— Ты не помнишь, — спра­ши­вает меня муж, — она взяла синий свитер?


«Ружьё для Евы»

А всё-таки лучше бы глаз­ками стре­ляли

Кончена жизнь — в моем доме появи­лось ружье. Не в том смысле, что оно должно непре­менно выстре­лить в четвер­том акте, а в том смысле, что покоя от него нет, как от недель­ного младенца.

Ружье выдано солдату Армии обороны Изра­иля, а именно моей дочери Еве в порядке прохож­де­ния курса моло­дого бойца. Она звонит нам с базы, захле­бы­ва­ясь от восторга и гордо­сти:

— Ма, я классно стре­ляю! Меня коман­дир похва­лил! Я знаешь, сколько выби­ваю!
(Вообще-то стран­ным обра­зом у нас в семье все непло­хие стрелки. А сын так вообще был лучшим ночным стрел­ком в роте. Так что я не особо удив­ля­юсь.)

— Нас учили сего­дня разби­рать и соби­рать ружье, и я классно это делаю!
И вот это самое ружье (между прочим, хоро­шень­ких несколько кило) должно нахо­диться при солдате днем, ночью, в ванной, в туалете — куда бы солдат ни подался. Если он в форме. Устав такой.

Мы, предки то есть, — безна­деж­ные лапти — все время обна­ру­жи­ваем свое неве­же­ство и отста­лость. Вот на авто­бус­ной стан­ции в Иеру­са­лиме мы встре­чаем ее, отпу­щен­ную в уволь­ни­тель­ную на субботу. Вот она появ­ля­ется с огром­ным солдат­ским баулом на плече и с нема­лым рюкза­ком за плечами. Ружье тоже на плече, и этих хруп­ких плеч явно не хватает для всего багажа, где бы еще взять парочку?

— Дай подержу, — я протя­ги­ваю к ружью руку. В ответ — округ­лив­ши­еся от возму­ще­ния глаза:

— Ты с ума сошла?!

Вообще-то, что мы с отцом сошли с ума, мы узнаем теперь с пере­ры­вом в несколько минут. Напри­мер, вече­ром в субботу она собра­лась встре­титься с друзьями в баре в Иеру­са­лиме.

— Господи, неужели я сниму нако­нец эту зеле­ную робу и надену чело­ве­че­скую юбку! Но куда спря­тать ружье?

— Пусть лежит себе в шкафу, — неосто­рожно пред­ла­гаю я.

— Ты с ума сошла?! А если в дом ворвутся враги?!

— Ну запри в комнате, а ключ проглоти, — сове­тует отец.

— Папа!!! Ты с ума сошел?! Дверь в комнату выби­ва­ется ударом ноги!

Отец взды­хает и заме­чает, что его служба в Перми среди снегов и моро­зов в казарме на 200 чело­век была гораздо проще…

Нако­нец за Евой заез­жает прямо со своей воен­ной базы ее друг Шнеур, или попро­сту Шнурик, и наш дом благо­слов­ля­ется еще одним ружьем. Сейчас мы уже можем держать против врагов круго­вую оборону. Сначала оба ответ­ствен­ных стой­ких солдата, сидя на ковре, осмат­ри­вают свои ружья (идил­лия по-изра­иль­ски), потом бродят по квар­тире, раскры­вают шкафы и кладовки, приду­мы­вают тайники, пыта­ются просчи­тать логику врага. Ура, выход найден! Оба ружья-близ­неца укла­ды­ва­ются на бочок на дно ящика Евиного дивана, зава­ли­ва­ются одея­лами и подуш­ками, дверь в комнату запи­ра­ется на ключ, кото­рый прячется в тайнике в кладовке.

И вот уже два радост­ных штат­ских обал­дуя выска­ки­вают из дому, чтобы успеть на авто­бус… Через час я слышу в кладовке копо­ше­ние. Это муж что-то ищет.

— … куда они запро­па­стили ключ от ее комнаты, не знаешь? Я забыл там флома­стеры, а мне до завтра…

— Ты с ума сошел?! — кричу я.

Послед­ним авто­бу­сом ребята возвра­ща­ются из Иеру­са­лима. Из своей комнаты мы слышим, как заки­пает на кухне чайник…

Потом долго разыс­ки­ва­ется тот самый ключ в кладовке, при этом роня­ется с полок все, что спокойно стояло там меся­цами… Нако­нец каждый укла­ды­ва­ется, потому что подни­маться завтра в поло­вине пятого и тремя авто­бу­сами доби­раться до базы — на другой конец страны, вернее, каждому — в свой конец своей неболь­шой страны, ибо курс моло­дого бойца они прохо­дят на разных базах.

Утром гром будиль­ника подни­мает меня, отца, нашу собаку, сосе­дей в квар­ти­рах под и над нашей…

И только два солдата, два защит­ника родины спят по своим углам в обнимку со своими ружьями — сладко, надежно, беспро­будно… Как дети.


«Картошка для мундира»

Дочка голо­дает в изра­иль­ской армии

Каждую пятницу, ближе к полу­дню, у меня дома разда­ется звонок. Я снимаю трубку и слышу страст­ный голос дочери: «Ставь жарить картошку, я уже в Иеру­са­лиме!!!».
Я хватаю самую боль­шую сково­роду, раска­ляю масло и выва­ли­ваю на нее целую миску чищен­ной с утра и наре­зан­ной картошки.

Когда в первую свою побывку из армии она позво­нила с воплем: «Го-о-оло-о-одна-ая-я-я как соба-а-ака-а!!!» — отец фило­соф­ски мне сказал: «А что ты думала? В любой армии всегда голодно… У нас в Перми, помню, плес­нут тебе щей в миску, а там три синих пленочки плавают вместо мяса…».

Ну, ввали­ва­ется ребе­нок и, едва сполос­нув руки, набра­сы­ва­ется на картошку…

— Что ж ты голую картошку-то… — пыта­юсь я сердо­больно встрять, пред­став­ляя, как же оголо­дала девочка, если ей одной лишь картошки довольно… — Вот, возьми бакла­жаны.

Она с полным ртом:

— Какие бакла­жаны?! Я их уже видеть не могу! У нас каждый день пять видов заку­сок с бакла­жа­нами…

— Ну, рыбку возьми…

Она выта­ра­щи­вает глаза:

— У меня рыба уже из ушей лезет! То тунец, то форель, то карп, то копче­ная, то соле­ная…

Я несколько оторо­пела.

— А курицу будешь?

— Мам, ну сколько можно эту курицу есть! Каждый день курица?!

— Минутку, ты сказала, что голод­ная… Я поняла, что вас плохо кормят.

— Ужасно! Ужасно кормят!

Тут я взялась за допрос серьезно.

— Так. Давай с самого начала. Молоко дают?

Она удиви­лась:

— Молоко? А зачем? Оно на столах стоит, конечно, но только для кофе. Зачем его пить? Есть же йогурты, творог разный, кефир, ряженка, то-се…

— А именно что — то-се?

— Ну, сыры там всякие, какие-то каши дурац­кие… Салаты… Яйца… омлеты в основ­ном. Глазу­нью сделать как следует не умеют. Я говорю: «Дуду, не зажа­ри­вай слиш­ком, я так не люблю!». А он, как назло, зажа­ри­вает и зажа­ри­вает! Когда с луком, так еще ничего, а когда с грибами — тут он вообще не умеет…

— Понятно… — ледя­ным тоном сказала я. — А выпечка?

— А что выпечка? Кому нужны эти круас­саны и пироги — кило­граммы наби­рать? Это вообще еда нездо­ро­вая. И гарниры все эти… Я вместо них просто овощи и фрукты ем.

— Знаешь что, — сказал мне отец. — Гони ты отсюда в три шеи эту зажрав­шу­юся буржуйку! Дай сюда ее картошку, я доем!

— Не-е-ет! — заорала дочь, обни­мая тарелку. — Карто­шечка моя люби­мая, такую только мама гото­вит!

…Помню, в самом нашем начале здеш­нем, лет пятна­дцать назад, когда мы только обос­но­ва­лись на съем­ной квар­тире, когда я железно знала, что могу потра­тить на продукты в супер­мар­кете только 20 шеке­лей в день и ни копей­кой больше, к нам в гости прие­хал из Тверии (не из Твери) мой старый друг. К тому времени он жил в Изра­иле уже год и даже успел прослу­жить полгода в армии. И вот тогда он с возму­ще­нием расска­зы­вал нам о здеш­них армей­ских «поря­доч­ках».

— Ужас! — гово­рил он, — нет сил смот­реть, душа болит: то, что не съеда­ется за завтра­ком, выбра­сы­ва­ется мгно­венно. Не дай бог выста­вить банку йогурта в обед — нака­жут самым жест­ким обра­зом. И глав­ное — запе­ча­тан­ные, далеко не просро­чен­ные йогурты — все смета­ется в помой­ный бак!

Мы ахали, качали голо­вами, приго­ва­ри­вали: «Как же так, почему бы не раздать неиму­щим?! Какое попу­сти­тель­ство, какое разба­за­ри­ва­ние добра!». И нам каза­лось, что только бывше­со­вет­ский разум может наве­сти в этой стране надле­жа­щий поря­док.

А без нас пропа­дут, захля­нут, выки­нут, разба­за­рят…

— Как тебе не стыдно, — говорю я дочери. — Помнишь, на Малой Полянке нас оста­но­вил солда­тик, попро­сил 5 рублей, у него в авоське болта­лись булка и баночка кефира? Вот ему бы выпечку, кото­рую ты не съеда­ешь! Или йогурты, кото­рые вы смета­ете в помой­ный бак.

— Мама! — строго отве­чает она. — Ты с ума сошла? Это запре­щено! В армии продукты должны быть наисве­жай­шими! У нас и так проблем выше макушки. Еще не хватает, чтоб от тухля­тины на марше весь полк обосрался!

Мне нечего ей отве­тить.

— Но почему именно картошка? — только спра­ши­ваю я.

— А это у кого что мамино люби­мое… Ирка по пель­ме­ням тоскует, Юдит ждет субботы из-за «пэсто»… Кто чего, словом…

И я лишь плечами пожи­маю. Но с утра в пятницу первым делом станов­люсь в свой кухон­ный наряд. Сково­рода наго­тове.

Жду: вот-вот зазво­нит теле­фон, и голос дочери пропоёт нетер­пе­ливо:

— Еду-еду! Кар-то-о-ошечку-у-у!!!


Публи­ка­цию подго­то­вил автор теле­грам-канала «Cоро­кин на каждый день» при поддержке редак­тора рубрики «На чужбине» Климента Тара­ле­вича (канал CHUZHBINA).


Читайте также рассказ «„Паро­ход­ный заяц“ Ольги Скопи­ченко»

Поделиться