Георгий Гапон о Кровавом воскресенье

Крова­вое воскре­се­нье — 9 (22) января 1905 года, поло­жив­шее начало Первой русской рево­лю­ции — нераз­рывно связано с именем Геор­гия Гапона, священ­ника, оратора, лидера рабо­чих орга­ни­за­ций, «прово­ка­тора». Во многом пара­док­саль­ная ориги­наль­ная личность Гапона сделала его имя нари­ца­тель­ным, а его деятель­ность, «гапо­нов­щину» — пред­ме­том исто­ри­че­ских мифов и поли­ти­че­ской публи­ци­стики.

После начала рево­лю­ции 1905 года он бежал за границу, где напи­сал и опуб­ли­ко­вал на англий­ском языке авто­био­гра­фию «Исто­рия моей жизни». На тот момент рево­лю­ци­он­ные барри­кады ещё стро­и­лись, и потому выска­зы­ва­ние Гапона было акту­аль­ным и, безусловно, крайне субъ­ек­тив­ным. Тем не менее, «Исто­рия моей жизни» полу­чила извест­ность. В 1925–1926 годах ленин­град­ское изда­тель­ство «Прибой» опуб­ли­ко­вало воспо­ми­на­ния Гапона на русском языке.

В 2019 году «Исто­рия моей жизни» вошла в сбор­ник «Геор­гий Апол­ло­но­вич Гапон» из серии «Доступ­ная исто­ри­че­ская библио­тека» изда­тель­ства «Пятый Рим». VATNIKSTAN публи­кует отры­вок воспо­ми­на­ний, связан­ный непо­сред­ственно с исто­рией Крова­вого воскре­се­нья.


Глава четырнадцатая
Последние приготовления

Гапон читает пети­цию в собра­нии рабо­чих. Рису­нок неиз­вест­ного худож­ника

Свои разъ­езды от отдела к отделу я делал в санках, запря­жён­ных быст­рою лоша­дью, управ­ля­е­мой предан­ным мне куче­ром, и, чтобы не быть узнан­ным, я наде­вал поверх рясы шубу и обык­но­вен­ную шапку. В поме­ще­нии второго отдела было до того жарко, что многие лиши­лись созна­ния, и собра­ние преры­ва­лось воскли­ца­ни­ями: «Я зады­ха­юсь!» А в поме­ще­нии рабо­чего клуба за Нарв­ской заста­вой от недо­статка воздуха погасли лампы, и мы должны были продол­жать наш митинг на дворе. Стоя на бочке, при осве­ще­нии фонаря, под откры­тым звёзд­ным небом, я читал 10-тысяч­ной толпе содер­жа­ние нашей пети­ции. Это было вели­че­ствен­ное и трога­тель­ное зрелище.

До 8 января, т.е. до того дня, когда после свида­ния с мини­стром юсти­ции я убедился, что власти, веро­ятно, захо­тят нас оста­но­вить, я пред­пи­сы­вал моим помощ­ни­кам самим не касаться и другим не позво­лять касаться в речах особы госу­даря, но в этот день я позво­лил им гово­рить открыто, что если к нам не отне­сутся друже­любно и миро­лю­биво, то вся вина в этом падёт на прави­тель­ство и на царя. В этот день возгласы: «Не надо царя, если он не хочет нас выслу­шать» впер­вые разда­лись на наших собра­ниях. Вече­ром 8 января в одном из поме­ще­ний рабо­чего клуба собра­лись многие пред­ста­ви­тели социал-демо­кра­ти­че­ской и социал-рево­лю­ци­он­ной партий. Несмотря на страш­ную уста­лость, я не мог не гово­рить с ними о нашем деле.

«Решено, что завтра мы идём, — сказал я им, — но не выстав­ляйте ваших крас­ных флагов, чтобы не прида­вать нашей демон­стра­ции рево­лю­ци­он­ного харак­тера. Если хотите, идите впереди процес­сии. Когда я пойду в Зимний дворец, я возьму с собою два флага, один белый, другой крас­ный. Если госу­дарь примет депу­та­цию, то я возвещу об этом белым флагом, а если не примет, то крас­ным, и тогда вы можете выки­нуть свои крас­ные флаги и посту­пать, как найдёте лучшим».

В заклю­че­ние я спро­сил, есть ли у них оружие, на что социал-демо­краты отве­тили мне, что у них нет, а соц.-рев. — что у них есть несколько револь­ве­ров, из кото­рых, как я понял, они приго­то­ви­лись стре­лять в войска, если те будут стре­лять в народ. Выра­бо­тать какой-либо план не было времени.

«Во всяком случае, — сказал я, — не трогайте царя, он должен быть вне опас­но­сти. Ещё лучше, если бы вовсе не было враж­деб­ных возгла­сов. Пусть спокойно возвра­ща­ется в Царское Село».

Рево­лю­ци­о­неры мне это обещали.

Из разго­во­ров с рабо­чими я вынес впечат­ле­ние, что боль­шая часть рабо­чего насе­ле­ния столицы соби­ра­ется принять участие в завтраш­ней демон­стра­ции. На одном из митин­гов одна старушка спро­сила меня: «А что, если царь-батюшка долго к нам не выйдет? Мне сказали, что его нет в Петер­бурге».

— Да, — отве­тил я, — но он неда­леко, в полу­часе езды от Петер­бурга. Мы должны ожидать его до глубо­кой ночи, и вам лучше взять с собой что поесть. И они взяли с собой хлеб, а не оружие. В тече­ние вечера я послал Кузина к извест­ным либе­ра­лам, в том числе и к Максиму Горь­кому, с прось­бою сделать что можно, чтобы предот­вра­тить крово­про­ли­тие. Те ходили к Свято­полк-Мирскому, к Витте, но безуспешно. Мои посе­ще­ния отде­лов союза окон­чи­лись в 7 час. вечера. Процес­сия наша пред­став­ля­лась мне очень внуши­тель­ной, и я созна­вал, что сделал всё, что было в моих силах. В этот день я сказал до 50 речей.

Геор­гий Гапон в свет­ской одежде. Обсто­я­тель­ства и точное время фото­гра­фии неиз­вестны (скорее всего, снято за грани­цей)

Все вожаки рабо­чих, всего около 18 чело­век, собра­лись в одном из трак­ти­ров, чтобы заку­сить и проститься друг с другом. Поло­вой, прислу­жи­вав­ший нам, прошеп­тал: «Мы знаем, что завтра вы идёте к царю, чтобы хлопо­тать о народе. Помоги вам Господи». Не чувствуя себя в безопас­но­сти в этом трак­тире, мы, заку­сив, пошли в дом одного из моих друзей. Меня подав­ляла мысль о том, что неужели я посы­лаю всех этих слав­ных людей на верную смерть. Они создали всё это чудное движе­ние. Что станет с этим движе­нием, если их всех убьют? В конце концов я решил идти впереди, решил и их послать. Ставка была слиш­ком велика, чтобы оста­нав­ли­ваться перед жерт­вами. Теперь я вижу, что я очень ошибался. Я пред­ло­жил каждому из вожа­ков избрать себе по два помощ­ника на случай, если они будут убиты, но я сомне­ва­юсь, чтобы они это сделали. Васи­льева я назна­чил заме­нить меня в случае, если меня убьют, и ещё одного, чтобы заме­нить Васи­льева. Затем мы стали выра­ба­ты­вать план демон­стра­ции, причем мы выяс­нили его только в глав­ных чертах, предо­став­ляя каждому отделу союза свободу само­сто­я­тельно действо­вать при орга­ни­за­ции своей процес­сии. Конеч­ная же цель — достиг­нуть Зимнего дворца — была для всех обяза­тельна.

Я побла­го­да­рил всех за оказан­ную мне помощь в нашем деле.

«Вели­кий момент насту­пил для нас, — сказал я, — не горюйте, если будут жертвы. Не на полях Манчжу­рии, а здесь, на улицах Петер­бурга, проли­тая кровь создаст обнов­ле­ние России. Не поми­найте меня лихом. Дока­жите, что рабо­чие умеют не только орга­ни­зо­вы­вать народ, но и умереть за него».

Все были глубоко потря­сены и пожи­мали друг другу руки. Затем стали писать адреса своих родствен­ни­ков и родных, чтобы те, кто оста­нется жив, мог поза­бо­титься о семей­ствах убитых. Потом мы послали за ближай­шим фото­гра­фом, кото­рый и явился немедля, но оказался тем самым, кото­рый снимал нас с Фулло­ном (петер­бург­ский градо­на­чаль­ник Иван Фуллон, поддер­жи­вал деятель­ность гапо­нов­ской рабо­чей орга­ни­за­ции. — Ред.); тогда я приду­мал какой-то пред­лог, чтобы отослать его, и мы пошли к другому фото­графу, кото­рый и снял нас при свете магния.

Ночь я провел в отделе союза за Невской заста­вой. Меня привел туда мой тело­хра­ни­тель Филип­пов, кузнец, громад­ного роста и хорошо воору­жён­ный. Это был парень атле­ти­че­ского сложе­ния, с боль­шой боро­дой. Он также пал жерт­вой «крова­вого воскре­се­нья». Пока мы шли, мы всё время слышали злове­щие звуки шагов воору­жён­ных солдат и конных каза­ков. Улицы кругом были пустынны, и только кое-где случай­ный прохо­жий бояз­ливо шагал по снегу.

Придя к месту назна­че­ния, мы нашли там боль­шую толпу, среди кото­рой нахо­дился и инже­нер с одного из боль­ших заво­дов. С самого начала заба­стовки он с боль­шим инте­ре­сом следил за разви­тием движе­ния и моим участием в нём. Он был одним из вожа­ков мест­ной рево­лю­ци­он­ной партии и хотел видеть меня, чтобы спро­сить, выра­бо­тал ли я опре­де­лён­ный план действий на случай столк­но­ве­ния с войсками.

Я крепко заснул в комнате одного из рабо­чих, верный Филип­пов спал на пороге моей комнаты, а несколько чело­век кара­у­лили всю ночь на дворе.


Глава пятнадцатая
Утро 9 января

Ночь прошла спокойно; я встал в 9 часов и напился чаю в обще­стве несколь­ких рабо­чих. Очевидно, поли­ция не знала, где я. В то время, как я пил чай, один из рабо­чих, от кото­рого все сторо­ни­лись, подо­зре­вая его в шпион­стве, вбежал в комнату и, увидев меня, оста­но­вился, пора­жён­ный, и, прежде чем его успели схва­тить, выбе­жал. Вскоре пришел послан­ный от Фуллона, кото­рый просил меня пого­во­рить с ним по теле­фону. Отго­ва­ри­ва­ясь недо­су­гом, я послал вместо себя одного рабо­чего, но рабо­чий вернулся, не дойдя до теле­фона, так как встре­тил мест­ного пристава, кото­рый сказал ему: «А, так отец Гапон здесь». Рабо­чий понял, что мне грозит опас­ность, и поспе­шил обратно.

Тогда я пошел в наш отдел союза. Там на двери всё ещё висело боль­шое объяв­ле­ние, пригла­шав­шее всех рабо­чих в Петер­бурге присо­еди­ниться к процес­сии к Зимнему дворцу. Объяв­ле­ние висело уже два дня, и поли­ция не обра­щала на него внима­ния. Факт этот давал мне и моим това­ри­щам повод думать, что или власти не наме­рены препят­ство­вать нам или что поли­ция не знает о наме­ре­ниях прави­тель­ства. Очевидно, и город­ское насе­ле­ние было того же мнения, и это поощ­ряло народ примкнуть к рабо­чей мани­фе­ста­ции.

В 10 часов, как я назна­чил, собра­лась огром­ная толпа. Все, безусловно, были трезвы и пристойны, очевидно, созна­вая все значе­ние этого дня как для рабо­чих, так и для народа. Те, кото­рые ещё не знали содер­жа­ния пети­ции, брали, чтобы прочесть её.

Крова­вое воскре­се­нье. Худож­ник Войцех Коссак

Послы­ша­лись первые раскаты грома гото­вой разра­зиться грозы. Пришло несколько рабо­чих, кото­рые с трево­гой, но ещё не прида­вая этому насто­я­щего значе­ния, расска­зы­вали, что ворота Нарв­ской заставы охра­ня­ются войсками. Перед выступ­ле­нием процес­сии один за другим прихо­дили гонцы, со слов кото­рых нам стало ясным, что за ночь весь Петер­бург превра­тился в воен­ный лагерь. По всем улицам двига­лись войска: кава­ле­рия, пехота, артил­ле­рия, сопро­вож­да­е­мые поход­ными кухнями и лаза­ре­тами. Всюду вокруг кост­ров стояли пикеты с оружием, постав­лен­ным в козлы. Даже гвард. пехота стояла наго­тове. «Крас­ные» казаки его вели­че­ства и синие атаманцы были расстав­лены в пред­ме­стьях города. Вся площадь перед Зимним двор­цом была занята войсками разного рода оружия, а в скве­рах распо­ло­жи­лись лаге­рем полки. Заняты войсками были и мосты через Неву, в особен­но­сти Троиц­кий, на кото­ром стояли казаки, уланы, грена­дёры и новго­род­ские драгуны. Из Петро­пав­лов­ской крепо­сти были выве­зены три пушки и постав­лены на мосту, кото­рый соеди­няет крепость с горо­дом. Даже в самой крепо­сти были сделаны разные приго­тов­ле­ния, как будто японцы, а не безоруж­ные поддан­ные царя грозили ей. Очевидно, власти боялись, что народ сделает попытку напасть на арсе­нал. По дошед­шим до меня сведе­ниям, все воен­ные распо­ря­же­ния исхо­дили от вел. кн. Влади­мира, но приказы отда­ва­лись от имени кн. Василь­чи­кова (вели­кий князь Влади­мир Алек­сан­дро­вич, коман­ду­ю­щий Петер­бург­ским воен­ным окру­гом; Сергей Василь­чи­ков, коман­до­вал 1-м гвар­дей­ским корпу­сом. — Ред.). Всюду были оста­нов­лены конки, но движе­ние на санях и пешее продол­жа­лось. Видя всё это, я поду­мал, что хорошо было бы придать всей демон­стра­ции рели­ги­оз­ный харак­тер, и немед­ленно послал несколь­ких рабо­чих в ближай­шую церковь за хоруг­вями и обра­зами, но там отка­за­лись дать нам их. Тогда я послал 100 чело­век взять их силой, и через несколько минут они принесли их. Затем я прика­зал прине­сти из нашего отдела царский порт­рет, чтобы этим подчерк­нуть миро­лю­би­вый и пристой­ный харак­тер нашей процес­сии.

Толпа выросла до громад­ных разме­ров. Мужчины прихо­дили со своими жёнами и детьми, одетыми по-празд­нич­ному. Случайно возни­кав­шие недо­ра­зу­ме­ния немед­ленно прекра­ща­лись словами: «Не время спорить».

В начале один­на­дца­того часа мы двину­лись с юго-запад­ной части города к центру, Зимнему дворцу. Это была первая из всех процес­сий, когда-либо шедших по улицам Петер­бурга, кото­рая имела целью просить госу­даря признать права народа. Утро было сухое, мороз­ное. Я преду­пре­ждал людей, что те, кото­рые поне­сут хоругви, могут пасть первыми, когда начнут стре­лять, но в ответ на это толпа людей броси­лась вперёд, оспа­ри­вая опас­ную пози­цию. Одна старушка, очевидно, желав­шая доста­вить своему 17-летнему сыну случай видеть царя, дала ему в руки икону и поста­вила в первый ряд. В первом же ряду стояли и нёсшие царский порт­рет в широ­кой раме, во втором ряду несли хоругви и образа, а посре­дине шел я. За нами двига­лась толпа, около 20 тысяч чело­век мужчин, женщин, старых и моло­дых. Несмотря на силь­ный холод, все шли без шапок, испол­нен­ные искрен­него жела­ния видеть царя, чтобы, по словам одного из рабо­чих, «подобно детям», жела­ю­щим выпла­кать своё горе на груди царя-батюшки.


Глава шестнадцатая
Бойня у Нарвской заставы

— Прямо идти к Нарв­ской заставе или околь­ными путями? — спро­сили меня. — Прямо к заставе, мужай­тесь, или смерть, или свобода, — крик­нул я. В ответ разда­лось громо­вое «ура». Процес­сия двига­лась под мощное пение «Спаси, Господи, люди твоя», причем, когда дохо­дило до слов «импе­ра­тору нашему Нико­лаю Алек­сан­дро­вичу», то пред­ста­ви­тели соци­а­ли­сти­че­ских партий неуместно заме­няли их словами «спаси Геор­гия Апол­ло­но­вича», а другие повто­ряли: «Смерть или свобода». Процес­сия шла сплош­ной массой. Впереди меня шли мои два тело­хра­ни­теля и один парень с чёрными глазами, с лица кото­рого тяжё­лая трудо­вая жизнь не стёрла ещё юноше­ских красок. По сторо­нам толпы бежали дети. Неко­то­рые женщины наста­и­вали идти в первом ряду, чтобы своими телами защи­щать меня, и боль­шого труда стоило угово­рить их. Не могу не упомя­нуть как о знаме­на­тель­ном факте, что, когда процес­сия двину­лась, поли­ция не только не препят­ство­вала нам, но сама без шапок шла вместе с нами, подтвер­ждая этим рели­ги­оз­ный харак­тер процес­сии. Два поли­цей­ских офицера, также без шапок, шли впереди нас, расчи­щая дорогу и направ­ляя в сторону встре­чав­ши­еся нам экипажи. Таким обра­зом подхо­дили мы к Нарв­ской заставе. Толпа стано­ви­лась всё больше, пение более внуши­тель­ным и вся сцена более драма­тич­ной. Нако­нец, мы нахо­ди­лись всего в двух­стах шагах от войск. Ряды пехоты преграж­дали нам путь, впереди пехоты стояла кава­ле­рия с саблями наголо. Неужели они тронут нас? На минуту мы смути­лись, но затем снова двину­лись вперёд.

Геор­гий Гапон во главе демон­стра­ции у Нарв­ской заставы. Рису­нок неиз­вест­ного худож­ника

Вдруг сотня каза­ков броси­лась на нас с обна­жен­ными саблями. Итак, значит, будет бойня. Сооб­ра­зить что-либо, отдать прика­за­ние, тем более выра­бо­тать план какой-либо не было времени. Раздался крик ужаса, когда казаки обру­ши­лись на нас. Перед­ние ряды рассту­пи­лись направо и налево, и казаки пронес­лись по обра­зо­вав­ше­муся проходу, рубя на обе стороны. Я видел, как поды­ма­лись сабли и мужчины, женщины и дети падали как подко­шен­ные. Стоны, прокля­тья и возгласы напол­нили воздух. По моему прика­за­нию перед­ние ряды снова сомкну­лись за каза­ками, кото­рые, прони­кая всё глубже и глубже в толпу, выехали, нако­нец, с проти­во­по­лож­ной стороны. Снова торже­ственно, но уже с яростью в сердце, мы двину­лись вперёд. Тем време­нем казаки, повер­нув лоша­дей, снова стали проре­зать толпу в обрат­ном направ­ле­нии. Промчав­шись, они напра­ви­лись к Нарв­ской заставе, где ряды пехоты, рассту­пив­шись, чтобы пропу­стить каза­ков, снова сомкну­лись. Мы все подви­га­лись вперёд, хотя ряды грозно свер­кав­ших штыков не сулили нам ничего доброго. Когда процес­сия ещё только двину­лась в путь, мой добрый друг, рабо­чий Кузин, сказал мне: «Мы прине­сём нашу жизнь в жертву». Да будет так.

Мы были не более как в 30 шагах от солдат, нас разде­лял только мост через Тара­ка­новку (кото­рая счита­ется грани­цей города), как вдруг, без всякого преду­пре­жде­ния, раздался залп. Как мне гово­рили потом, сигнал был дан, но за пением мы его не слышали, а если бы и слышали даже, то не знали, что он озна­чает.

Васи­льев, шедший со мной рядом и держав­ший меня за руку, внезапно выпу­стил мою руку и опустился на снег. Один из рабо­чих, несших хоругвь, также упал. Когда я сказал об этом одному из двух поли­цей­ских офице­ров, сопро­вож­дав­ших нас, тот немед­ленно крик­нул: «Что вы дела­ете, как вы смеете стре­лять в порт­рет госу­даря!» Но это не помогло, и, как я узнал позже, оба офицера пали, один убитый, а другой опасно ранен­ный.

Обер­нув­шись к толпе, я крик­нул, чтобы все легли на землю, и лёг сам. Пока мы лежали, залп разда­вался за залпом, и каза­лось, конца им не будет. Толпа стала сперва на колени, а потом легла плашмя, стара­ясь защи­тить головы от града пуль, задние же ряды обра­ти­лись в бегство. Дым от выстре­лов, подобно облаку, стоял перед нами и щеко­тал в горле. Старик Лаврен­тьев, несший царский порт­рет, был убит, а другой, взяв выпав­ший из его рук порт­рет, также был убит следу­ю­щим залпом. Умирая, он прого­во­рил: «Хоть умру, но в послед­ний раз увижу царя». Одному из несших хоругвь пулей пере­било руку. Малень­кий 10-летний маль­чик, нёсший фонарь, упал, пора­жён­ный пулей, но продол­жал крепко держать фонарь и пытался встать, но был убит второй пулей. Оба кузнеца, охра­няв­шие меня, также были убиты, как и все те, кто нёс образа и хоругви, теперь валяв­ши­еся на снегу. Солдаты продол­жали стре­лять во дворы приле­га­ю­щих домов, куда толпа стара­лась скрыться, и, как я узнал потом, пули через окна попа­дали и в посто­рон­них лиц.

Нако­нец стрельба прекра­ти­лась. С несколь­кими уцелев­шими стоял я и смот­рел на распро­стёр­тые вокруг меня тела. Я крик­нул им: «Встаньте», но они продол­жали лежать. Почему же они не встают? Я снова посмот­рел на них и заме­тил, как безжиз­ненно лежат руки и как по снегу бежали струйки крови. Тогда я всё понял. У ног моих лежал мёрт­вый Васи­льев.

Ужас охва­тил меня. Мозг мой прони­зала мысль: и всё это сделал «батюшка-царь». Мысль эта спасла меня, так как теперь я был убеж­ден, что с этого момента начнётся новая глава в исто­рии русского народа. Я встал, и вокруг меня собра­лись несколько рабо­чих. Огля­нув­шись назад, я увидел, что процес­сия наша расстро­и­лась и многие бежали. Напрасно было взывать к ним, и я стоял, дрожа от гнева, в центре неболь­шой кучки людей, на разва­ли­нах нашего рабо­чего движе­ния. Когда мы стояли, снова разда­лись выстрелы, и мы снова легли.

9 января 1905 года на Васи­льев­ском острове. Худож­ник Влади­мир Маков­ский

После послед­него залпа я встал невре­дим, но оказался один. В эту минуту отча­я­ния кто-то взял меня за руку и повёл в боко­вую улицу в несколь­ких шагах от места бойни. Сопро­тив­ляться не имело смысла. Что боль­шего мог я сделать? «Нет у нас больше царя», — восклик­нул я.

Неохотно отдался я в руки своих спаси­те­лей. Все, за исклю­че­нием неболь­шой кучки людей, были убиты или бежали в ужасе. Ведь мы были безоружны. Оста­ва­лось только ждать дня, когда винов­ные будут нака­заны, зло будет исправ­лено, дня, когда мы придём безоруж­ными только потому, что в оружии более не будет надоб­но­сти.

Из сосед­ней улицы к нам подо­шли несколько рабо­чих, и я узнал в моём спаси­теле того инже­нера, с кото­рым я виделся преды­ду­щею ночью у Нарв­ской заставы. Вынув из кармана ножницы, он обре­зал мне волосы, и рабо­чие поде­лили их между собой. Один из них снял с меня рясу и шляпу и дал мне свою поддёвку, но она оказа­лась в крови, тогда другой рабо­чий снял с себя своё рваное пальто и шляпу и настоял, чтобы я надел их. Все это заняло не больше 2–3 минут. Инже­нер торо­пил меня пойти с ним в дом одного из его друзей. Я согла­сился.

Тем време­нем солдаты стояли у Нарв­ской заставы и не только не помо­гали сами, но не позво­ляли никому помочь ране­ным. Только долго спустя стали укла­ды­вать мёрт­вых и ране­ных на санки и отво­зить в мерт­вец­кую или в боль­ницы. По свиде­тель­ству докто­ров, подав­ля­ю­щее боль­шин­ство серьёз­ных ран были в голову и корпус и весьма редко в руки и ноги. В неко­то­рых телах было по несколько пуль. Ни на одном из убитых не было найдено ника­кого оружия, даже камня в кармане. Один из докто­ров, в боль­ницу кото­рого было приве­зено 34 трупа, гово­рил, что вид их был потря­са­ю­щий, лица иска­жены ужасом и стра­да­нием и пол кругом покрыт лужами крови.



О сбор­нике «Геор­гий Апол­ло­но­вич Гапон» можно прочесть на сайте изда­тель­ства «Пятый Рим».

Обложка сбор­ника «Геор­гий Апол­ло­но­вич Гапон»

Поделиться