Гапон и Ленин за границей

Отры­вок из воспо­ми­на­ний Геор­гия Гапона о Крова­вом воскре­се­нье вызвал у наших чита­те­лей инте­рес, и VATNIKSTAN решил поин­те­ре­со­ваться: а что было с Гапо­ном после этих собы­тий? Публи­куем отры­вок из воспо­ми­на­ний Надежды Круп­ской, супруги Ленина, кото­рая наблю­дала за корот­ким пери­о­дом деятель­но­сти «рево­лю­ци­он­ного попа» в Швей­ца­рии, а также за его обще­нием с боль­ше­ви­ками и лично Влади­ми­ром Ильи­чом. Местами Гапон кажется «неук­лю­жим» и неда­лё­ким рево­лю­ци­о­не­ром, а иногда — случай­ным чело­ве­ком в поли­ти­че­ском вихре, кото­рый захва­тил и увлёк его. Так или иначе, эти детали позво­ляют разба­вить усто­яв­ше­еся сего­дня клише о Гапоне как «прово­ка­торе».

Этот фраг­мент — часть трёх­том­ных мему­а­ров Круп­ской «Воспо­ми­на­ния о Ленине», вышед­ших в 1930-е годы.


Вскоре прие­хал в Женеву Гапон. Попал он сначала к эсерам, и те стара­лись изоб­ра­зить дело так, что Гапон «их» чело­век, да и всё рабо­чее движе­ние Питера также дело их рук. Они страшно рекла­ми­ро­вали Гапона, восхва­ляли его. В то время Гапон стоял в центре всеоб­щего внима­ния, и англий­ский «Times» (газета «Время») платил ему беше­ные деньги за каждую строчку.

Через неко­то­рое время после приезда Гапона в Женеву к нам пришла под вечер какая-то эсеров­ская дама и пере­дала Влади­миру Ильичу, что его хочет видеть Гапон. Усло­ви­лись о месте свида­ния на нейтраль­ной почве, в кафе. Насту­пил вечер. Ильич не зажи­гал у себя в комнате огня и шагал из угла в угол.

Так выгля­дела Женева в 1900-е годы.

Гапон был живым куском нарас­тав­шей в России рево­лю­ции, чело­ве­ком, тесно связан­ным с рабо­чими массами, безза­ветно верив­шими ему, и Ильич волно­вался этой встре­чей.

Один това­рищ недавно возму­тился: как это Влади­мир Ильич имел дело с Гапо­ном!

Конечно, можно было просто пройти мимо Гапона, решив напе­рёд, что от попа не будет нико­гда ничего доброго. Так это и сделал, напри­мер, Плеха­нов, приняв­ший Гапона крайне холодно. Но в том-то и была сила Ильича, что для него рево­лю­ция была живой, что он умел всмат­ри­ваться в её лицо, охва­ты­вать её во всем её много­об­ра­зии, что он знал, пони­мал, чего хотят массы. А знание массы дается лишь сопри­кос­но­ве­нием с ней. Ильича инте­ре­со­вало, чем мог Гапон влиять на массу.

Влади­мир Ильич, придя со свида­ния с Гапо­ном, расска­зы­вал о своих впечат­ле­ниях. Тогда Гапон был еще обвеян дыха­нием рево­лю­ции. Говоря о питер­ских рабо­чих, он весь заго­рался, он кипел него­до­ва­нием, возму­ще­нием против царя и его приспеш­ни­ков. В этом возму­ще­нии было немало наив­но­сти, но тем непо­сред­ствен­нее оно было. Это возму­ще­ние было созвучно с возму­ще­нием рабо­чих масс. «Только учиться ему надо, — гово­рил Влади­мир Ильич. — Я ему сказал: „Вы, батенька, лести не слушайте, учитесь, а то вон где очути­тесь, — пока­зал ему под стол“».

8 февраля Влади­мир Ильич писал в № 7 «Вперёд»: «Поже­лаем, чтобы Г. Гапону, так глубоко пере­жив­шему и пере­чув­ство­вав­шему пере­ход от воззре­ний поли­ти­че­ски бессо­зна­тель­ного народа к воззре­ниям рево­лю­ци­он­ным, удалось дора­бо­таться до необ­хо­ди­мой для поли­ти­че­ского деятеля ясно­сти рево­лю­ци­он­ного миро­со­зер­ца­ния».

Гапон нико­гда не дора­бо­тался до этой ясно­сти. Он был сыном бога­того укра­ин­ского крестья­нина, до конца сохра­нил связь со своей семьёй, со своим селом. Он хорошо знал нужды крестьян, язык его был прост и близок серой рабо­чей массе; в этом его проис­хож­де­нии, в этой его связи с дерев­ней, может быть, одна из тайн его успеха; но трудно было встре­тить чело­века, так насквозь проник­ну­того попов­ской психо­ло­гией, как Гапон. Раньше он нико­гда не знал рево­лю­ци­он­ной среды, а по натуре своей был не рево­лю­ци­о­не­ром, а хитрым попом, шедшим на какие угодно компро­миссы. Он расска­зы­вал как-то: «Одно время нашли на меня сомне­ния, поко­ле­ба­лась во мне вера. Совсем расхво­рался, поехал в Крым. В то время был там старец, гово­рили, святой жизни. Поехал я к нему, чтобы в вере укре­питься. Пришел я к старцу; у ручья народ собрав­шись, и старец моле­бен служит. В ручье ямка, будто конь Геор­гия Побе­до­носца тут ступил. Ну, глупость, конечно. Но, думаю, не в этом дело, — вера у старца глубока. Подхожу после молебна к старцу благо­сло­виться. А он скидает ризу да гово­рит: „А мы тут лавку свеч­ную поста­вили, натор­го­вали сколько!“ Вот те и вера! Еле живой я домой дошёл. Был у меня прия­тель тогда, худож­ник Вере­ща­гин, гово­рит: „Брось священ­ство!“ Ну, поду­мал я: сейчас на селе роди­те­лей уважают, отец — стар­шина, ото всех почёт, а тогда станут все в глаза бросать: сын — расстрига! Не сложил я сана».

В этом рассказе весь Гапон.

В центре — Гапон и петер­бург­ский градо­на­чаль­ник Иван Фуллон на откры­тии Коло­мен­ской секции Союза фабрич­ных рабо­чих. Ноябрь 1904 года.
О Фуллоне Гапон упоми­нает в своих мему­а­рах.

Учиться он не умел. Он уделял немало времени, чтобы учиться стре­лять в цель и ездить верхом, но с книж­ками дело у него плохо лади­лось. Правда, он, по совету Ильича, засел за чтение плеха­нов­ских сочи­не­ний, но читал их как бы по обязан­но­сти. Из книг Гапон учиться не умел. Но не умел он учиться и из жизни. Попов­ская психо­ло­гия засти­лала ему глаза. Попав вновь в Россию, он скатился в бездну прово­ка­тор­ства.

С первых же дней рево­лю­ции Ильичу стала сразу ясна вся перспек­тива. Он понял, что теперь движе­ние будет расти как лавина, что рево­лю­ци­он­ный народ не оста­но­вится на полпути, что рабо­чие ринутся в бой с само­дер­жа­вием. Побе­дят ли рабо­чие, или будут побеж­дены, – это видно будет в резуль­тате схватки. А чтобы побе­дить, надо быть как можно лучше воору­жён­ным.

У Ильича было всегда какое-то особое чутье, глубо­кое пони­ма­ние того, что пере­жи­вает в данную минуту рабо­чий класс.

Мень­ше­вики, ориен­ти­ру­ясь на либе­раль­ную буржу­а­зию, кото­рую надо было ещё раска­чи­вать, толко­вали о том, что надо «развя­зать» рево­лю­цию, — Ильич знал, что рабо­чие уже реши­лись бороться до конца. И он был с ними. Он знал, что оста­но­виться на полдо­роге нельзя, что это внесло бы в рабо­чий класс такую демо­ра­ли­за­цию, такое пони­же­ние энер­гии в борьбе, принесло бы такой громад­ный ущерб делу, что на это нельзя было идти ни под каким видом. И исто­рия пока­зала, что в рево­лю­ции пятого года рабо­чий класс потер­пел пора­же­ние, но побеж­ден не был, его готов­ность к борьбе не была слом­лена. Этого не пони­мали те, кто напа­дал на Ленина за его «прямо­ли­ней­ность», кто после пора­же­ния не умел ничего сказать, кроме того, что «не нужно было браться за оружие». Оста­ва­ясь верным своему классу, нельзя было не браться за оружие, нельзя было аван­гарду остав­лять свой борю­щийся класс.

И Ильич неустанно звал аван­гард рабо­чего класса — партию — к борьбе, к орга­ни­за­ции, к работе над воору­же­нием масс. Он писал об этом во «Вперёд», в пись­мах в Россию.

«Девя­тое января 1905 года обна­ру­жило весь гигант­ский запас рево­лю­ци­он­ной энер­гии проле­та­ри­ата и всю недо­ста­точ­ность орга­ни­за­ции социал-демо­кра­тов», — писал Влади­мир Ильич в начале февраля в своей статье «Должны ли мы орга­ни­зо­вать рево­лю­цию», каждая строка кото­рой дышит призы­вом перейти от слов к делу.

Ильич не только пере­чи­тал и самым тщатель­ным обра­зом прошту­ди­ро­вал, проду­мал всё, что писали Маркс и Энгельс о рево­лю­ции и восста­нии, — он прочёл немало книг и по воен­ному искус­ству, обду­мы­вая со всех сторон технику воору­жен­ного восста­ния, орга­ни­за­цию его. Он зани­мался этим делом гораздо больше, чем это знают, и его разго­воры об удар­ных груп­пах во время парти­зан­ской войны, «о пятках и десят­ках» были не болтов­ней профана, а обду­ман­ным всесто­ронне планом.

Ленин в библио­теке.

Служа­щий «Société de lecture» был свиде­те­лем того, как раненько каждое утро прихо­дил русский рево­лю­ци­о­нер в подвёр­ну­тых от грязи на швей­цар­ский манер дешё­вень­ких брюках, кото­рые он забы­вал отвер­нуть, брал остав­лен­ную со вчераш­него дня книгу о барри­кад­ной борьбе, о технике наступ­ле­ния, садился на привыч­ное место к столику у окна, пригла­жи­вал привыч­ным жестом жидкие волосы на лысой голове и погру­жался в чтение. Иногда только вста­вал, чтобы взять с полки боль­шой словарь и отыс­кать там объяс­не­ние незна­ко­мого термина, а потом ходил всё взад и вперед и, сев к столу, что-то быстро, сосре­до­то­ченно писал мелким почер­ком на четвер­туш­ках бумаги.

Боль­ше­вики изыс­ки­вали все сред­ства, чтобы пере­прав­лять в Россию оружие, но то, что дела­лось, была капля в море. В России обра­зо­вался Боевой коми­тет (в Питере), но рабо­тал он медленно. Ильич писал в Питер: «В таком деле менее всего пригодны схемы, да споры и разго­воры о функ­циях Боевого коми­тета и правах его. Тут нужна беше­ная энер­гия и ещё энер­гия. Я с ужасом, ей-богу, с ужасом, вижу, что о бомбах гово­рят больше полгода и ни одной не сделали! А гово­рят учёней­шие люди… Идите к моло­дёжи, господа! Вот одно един­ствен­ное, всес­па­са­ю­щее сред­ство. Иначе, ей-богу, вы опоз­да­ете (я это по всему вижу) и окаже­тесь с „учёными“ запис­ками, планами, черте­жами, схемами, вели­ко­леп­ными рецеп­тами, но без орга­ни­за­ции, без живого дела… Не требуйте ника­ких формаль­но­стей, наплюйте, христа ради, на все схемы, пошлите вы, бога для, все „функ­ции, права и приви­ле­гии“ ко всем чертям».

И боль­ше­вики делали в смысле подго­товки воору­жён­ного восста­ния немало, прояв­ляя нередко колос­саль­ный геро­изм, рискуя каждую минуту жизнью. Подго­товка воору­жён­ного восста­ния — таков был лозунг боль­ше­ви­ков. О воору­жён­ном восста­нии толко­вал и Гапон.

Вскоре по приезде он высту­пает с проек­том боевого согла­ше­ния рево­лю­ци­он­ных партий. В № 7 «Вперёд» (от 8 февраля 1905 г.) Влади­мир Ильич даёт оценку пред­ло­же­ния Гапона и подробно осве­щает весь вопрос о боевых согла­ше­ниях.

Гапон взял на себя задачу снаб­дить питер­ских рабо­чих оружием. В распо­ря­же­ние Гапона посту­пали всякого рода пожерт­во­ва­ния. Он заку­пал в Англии оружие. Нако­нец дело было слажено. Найден был паро­ход — «Джон Граф­тон», капи­тан кото­рого согла­сился везти оружие и сгру­зить его на одном из остро­вов невда­леке от русской границы. Не имея пред­став­ле­ния, как ведутся неле­галь­ные транс­порт­ные дела, Гапон пред­став­лял себе дело гораздо проще, чем оно было в действи­тель­но­сти. Чтобы орга­ни­зо­вать дело, он взял у нас неле­галь­ный паспорт и связи и отпра­вился в Питер. Влади­мир Ильич видел во всём пред­при­я­тии пере­ход от слов к делу. Оружие нужно рабо­чим во что бы то ни стало. Из всего пред­при­я­тия, однако, ничего не вышло. «Граф­тон» сел на мель, и вообще подъ­е­хать к наме­чен­ному острову оказа­лось невоз­мож­ным. Но и в Питере Гапон ничего не смог сделать. Ему пришлось скры­ваться в убогих квар­ти­рах рабо­чих. Пришлось жить под чужим именем, все сноше­ния были страшно затруд­нены, адреса эсеров, где надо было усло­виться о приеме транс­порта, оказа­лись мифи­че­скими. Только боль­ше­вики послали на остров своих людей. На Гапона всё это произ­вело ошелом­ля­ю­щее впечат­ле­ние. Жить неле­гально, впро­го­лодь, никому не пока­зы­ва­ясь, совсем не то, что высту­пать, ничем не рискуя, на тысяч­ных собра­ниях. Нала­жи­вать конспи­ра­тив­ную доставку оружия могли лишь люди совер­шенно иного рево­лю­ци­он­ного закала, чем Гапон, гото­вые идти на всякую безвест­ную жертву…


Гапону посвя­щён эпизод из сери­ала «Импе­рия под ударом» (2000), где священ­ника сыграл Алек­сандр Домо­га­ров.

Другой лозунг, выдви­ну­тый Ильи­чом, это — поддержка борьбы крестьян за землю. Эта поддержка дала бы рабо­чему классу возмож­ность опираться в своей борьбе на крестьян­ство. Крестьян­скому вопросу Влади­мир Ильич всегда уделял много внима­ния. В своё время, при обсуж­де­нии программы партии ко II съезду, Влади­мир Ильич выдви­нул — и горячо его отста­и­вал — лозунг возвра­ще­ния крестья­нам «отрез­ков» земли, отре­зан­ной у них при реформе 1861 года.

Ему каза­лось, что для того, чтобы увлечь за собой крестьян­ство, надо выста­вить возможно более близ­кое крестья­нам конкрет­ное требо­ва­ние. Подобно тому как агита­цию среди рабо­чих начи­нали социал-демо­краты с борьбы за кипя­ток, за сокра­ще­ние рабо­чего дня, за свое­вре­мен­ную выплату зара­бот­ной платы, так и крестьян­ство надо сорга­ни­зо­вать вокруг конкрет­ного лозунга.

Пятый год заста­вил Ильича пере­смот­реть этот вопрос. Беседы с Гапо­ном — крестья­ни­ном по проис­хож­де­нию, сохра­нив­шим связь с дерев­ней; беседы с Матю­шенко — матро­сом с «Потём­кина», с рядом рабо­чих, приез­жав­ших из России и близко знав­ших, что дела­ется в деревне, пока­зали Ильичу, что лозунг об «отрез­ках» уже недо­ста­то­чен, что нужно выдви­нуть более широ­кий лозунг — конфис­ка­ции поме­щи­чьих, удель­ных и церков­ных земель. Неда­ром Ильич в своё время так усердно рылся в стати­сти­че­ских сбор­ни­ках и детально вскры­вал эконо­ми­че­скую связь между горо­дом и дерев­ней, между круп­ной и мелкой промыш­лен­но­стью, между рабо­чим клас­сом и крестьян­ством. Он видел, что настал момент, когда эта эконо­ми­че­ская связь должна послу­жить базой могу­ще­ствен­ного поли­ти­че­ского влия­ния проле­та­ри­ата на крестьян­ство. Рево­лю­ци­он­ным до конца клас­сом он считал лишь проле­та­риат.

Запом­ни­лась мне такая сценка. Одна­жды Гапон попро­сил Влади­мира Ильича прослу­шать напи­сан­ное им воззва­ние, кото­рое он начал с боль­шим пафо­сом читать. Воззва­ние было пере­пол­нено прокля­ти­ями царю. «Не нужно нам царя, — гово­ри­лось в воззва­нии, — пусть будет один хозяин у земли — бог, а вы все у него будете арен­да­тели!» (в то время крестьян­ское движе­ние ещё шло как раз по линии борьбы за пони­же­ние аренд­ной платы). Влади­мир Ильич расхо­хо­тался, — больно уж наивен был образ, а с другой стороны, очень уж выпукло высту­пило то, чем Гапон был близок массе: сам крестья­нин, он разжи­гал у рабо­чих, напо­ло­вину ещё сохра­нив­ших связь с дерев­ней, искон­ную зата­ён­ную жажду земли.

Смех Влади­мира Ильича смутил Гапона. «Может, не так что, — сказал он, — скажите, я поправлю». Влади­мир Ильич сразу стал серьё­зен. «Нет, — сказал он, — это не выйдет, у меня весь ход мысли другой, пишите уж своим языком, по-своему».

Вспо­ми­на­ется другая сцена. Дело было уже после III съезда, после восста­ния «Потём­кина». Потём­кинцы были интер­ни­ро­ваны в Румы­нии, страшно бедство­вали. Гапон в то время полу­чал много денег, — и за свои воспо­ми­на­ния, и пожерт­во­ва­ния ему всякие пере­да­вали на дело рево­лю­ции, — он целыми днями возился с закуп­кой одежды для потём­кин­цев. Прие­хал в Женеву один из самых видных участ­ни­ков восста­ния на «Потём­кине» — матрос Матю­шенко. Он сразу сошелся с Гапо­ном, ходили они нераз­лучно.

В то время прие­хал к нам парень из Москвы (я не помню уж его клички), моло­дой крас­но­щё­кий приказ­чик из книж­ного склада, недавно став­ший социал-демо­кра­том. Привез пору­че­ние из Москвы. Парень расска­зал, как и почему он стал социал-демо­кра­том, а потом стал распро­стра­няться, почему правильна программа социал-демо­кра­ти­че­ской партии, и изла­гать её — с горяч­но­стью вновь обра­щён­ного – пункт за пунк­том. Влади­миру Ильичу стало скучно, и он ушёл в библио­теку, оста­вив меня поить парня чаем и выужи­вать из него что можно. Парень продол­жал изла­гать программу. В это время пришли Гапон и Матю­шенко. Я было и их собра­лась поить чаем, да парень в это время дошел как раз до изло­же­ния «отрез­ков». Услыша изло­же­ние этого пункта, причём парень стал дока­зы­вать, что дальше борьбы за отрезки идти крестьяне не должны, — Матю­шенко и Гапон вски­пели: «Вся земля народу!»

Не знаю, до чего бы это дело дошло, если бы не пришел Ильич. Быстро разо­брав­шись, о чём идет спор, он не стал гово­рить по суще­ству, а увёл Гапона и Матю­шенко к себе. Я поста­ра­лась поско­рее спла­вить парня.

Поделиться