Никита Хрущёв о присоединении Западной Украины к СССР

В прошлый раз я пока­зал вам счаст­ли­вых и само­до­воль­ных поля­ков образца 1920 года, прихва­тив­ших себе Бела­русь до Бобруй­ска да Укра­ину аж до Киева, с мечтами «от можа до можа», и чувством победы и превос­ход­ства. Сего­дня мы пере­ме­стимся на 19 лет вперёд, опустимся на юг из Бела­руси в Гали­цию, и глазами Никиты Серге­е­вича Хрущёва, первого секре­таря ЦК КП (б) Укра­ины погля­дим, как эта часть древ­ней Руси, не жившая в одном госу­дар­стве с Моск­вой семь-восемь веков, а с Киевом — три века, пере­стала быть чужби­ной и стала чужби­ной уже самим поля­кам…

Этни­че­ская карта Польши, 1931 год

Бедные слом­лен­ные поляки, совет­ское сотруд­ни­че­ство с немцами, поль­ско-укра­ин­ские проти­во­ре­чия, репрес­сии и посадки своих же мест­ных комму­ни­стов из КПЗУ… Никита Серге­е­вич пишет всё довольно открыто, честно, без утайки и злобы. Это действи­тельно инте­ресно!

Журнал «Кроко­дил», выпуск за октябрь 1939 года, СССР

Свобод­ный и лёгкий тон мему­а­ров неслу­чаен. Хрущёв, первый глава СССР, ушед­ший с поста на пенсию, хотя и с драмой, но живым, без боль­шой грязи, крови или болезни. Он стал первым главой, севшим за собствен­ные мему­ары во второй поло­вине 1960-х гг. Запи­сы­вал он их на магни­то­фон у себя на даче, а затем отправ­лял на Запад, где они перво­на­чально были опуб­ли­ко­ваны…

Случился скан­дал. Никиту Серге­ича пожу­рили, но времена были траво­яд­ные. Всё утряс­лось, головы не поле­тели. Позже, в полном формате и без купюр, мему­ары выйдут на русском в пере­стройку в журна­лах «Огонёк» и «Вопросы Исто­рии» в 1990 году, где их полная публи­ка­ция окон­чится только в 1995 году, хотя уже весь мир успел прочесть их на 15 языках в далё­ких 1970-х гг.


Рада Аджу­бей (1929–2016) — дочь Никиты Серге­е­вича Хрущёва, супруга глав­ного редак­тора «Изве­стий» Алек­сея Аджу­бея, интер­вью 2008 года.


Фраг­мент из главы «Начало Второй миро­вой войны»

1965–1970 гг.,
Петрово-Даль­нее, Крас­но­ярск, Подмос­ко­вье.
Хрущёв Никита Серге­е­вич (1894–1971).

Когда 1 сентября немцы высту­пили против Польши, наши войска были сосре­до­то­чены на границе. Я тогда тоже нахо­дился в войсках как член Воен­ного совета Укра­ин­ского фронта, как раз с теми частями, кото­рые должны были действо­вать в направ­ле­нии на Терно­поль. Там же был и коман­ду­ю­щий войсками фронта Тимо­шенко, прежде возглав­ляв­ший Киев­ский Особый воен­ный округ. Когда немцы подсту­пили к той терри­то­рии, кото­рая по авгу­стов­скому дого­вору пере­хо­дила от Польши к СССР, наши войска были двинуты 17 сентября на поль­скую терри­то­рию. Польша к тому времени уже почти прекра­тила сопро­тив­ле­ние немцам. Изоли­ро­ван­ное сопро­тив­ле­ние оказы­вали им защит­ники Варшавы и в неко­то­рых других местах, но орга­ни­зо­ван­ный отпор поль­ской армии был слом­лен. Польша оказа­лась совер­шенно не подго­тов­лен­ной к этой войне. Сколько было проде­мон­стри­ро­вано форса, сколько прояв­лено гордо­сти, сколько выка­зано прене­бре­же­ния к нашему пред­ло­же­нию об объеди­не­нии анти­фа­шист­ских усилий, — и какой провал потер­пела поль­ская воен­ная машина!

Журнал «Кроко­дил», выпуск за октябрь 1939 года, СССР

Когда мы пере­шли границу, то нам факти­че­ски не оказы­ва­лось сопро­тив­ле­ния. Очень скоро наши войска дошли до Терно­поля. Мы с Тимо­шенко проехали по городу и оттуда возвра­ща­лись уже другой доро­гой, что было все же довольно нера­зумно, потому что оста­ва­лись еще поль­ские воору­жен­ные отряды, кото­рые могли задер­жать нас. Так мы с ним проехали через несколько месте­чек, насе­лен­ных укра­ин­цами, и город­ские поселки с довольно боль­шой поль­ской прослой­кой, причем там, где еще не было совет­ских войск, так что всякое могло случиться. Как только верну­лись к своим войскам, нам сказали, что Сталин требует нас к теле­фону. Мы доло­жили ему, как проте­кает опера­ция.

Не помню сейчас, сколько дней потре­бо­ва­лось нам для реаль­ного окон­ча­ния кампа­нии, кажется, два или три. Если уже в первый день мы подо­шли к Терно­полю, то ко Львову подсту­пили, навер­ное, на второй или третий день. Немцы тоже подо­шли к нему, но мы их несколько опере­дили, хотя ни они, ни мы во Львов еще пока не всту­пили. Тут возник вопрос, как бы не столк­нуться нашим войскам с немец­кими. Мы решили войти с ними в прямой контакт. Для этого от совет­ских войск был направ­лен Яковлев, кото­рый тогда коман­до­вал артил­ле­рией Киев­ского Особого воен­ного округа. Он немного знал немец­кий язык и лично всту­пил в пере­го­воры с коман­до­ва­нием войск, подо­шед­ших с запада ко Львову. Нашими частями там коман­до­вал Голи­ков. К нему я и прие­хал. Его штаб распо­ло­жился неда­леко от Львова, в поле под скир­дами. Пере­го­воры с немцами закон­чи­лись довольно быстро: они хотели войти первыми во Львов, чтобы успеть погра­бить его город­ские ресурсы. Но так как наши войска уже стояли рядом, то они не захо­тели в тот момент демон­стри­ро­вать враж­деб­ность, пока­зали, что придер­жи­ва­ются дого­вора, и заявили: «Пожа­луй­ста».


Совет­ский фильм 1940 года о Львове

Наши войска всту­пили во Львов, потом в Дрого­быч, Бори­слав, откуда немцы отошли назад, и мы вышли на границу, опре­де­лен­ную авгу­стов­ским дого­во­ром. Неко­то­рые терри­то­рии, наме­чен­ные как наши, были уже заняты немцами, но Гитлер играл с боль­шим разма­хом и не хотел «по мело­чам» созда­вать с нами конфликты. Напро­тив, он хотел тогда распо­ло­жить нас к себе и пока­зать, что он «чело­век слова». Поэтому немец­кие войска были частично отве­дены, и наши войска вышли на линию границы, обуслов­лен­ной дого­во­ром, подпи­сан­ным Риббен­тро­пом и Моло­то­вым. Так закон­чился первый этап этих собы­тий. Наблю­дался боль­шой подъем и в наших войсках, и в совет­ском народе в связи с воссо­еди­не­нием запад­ных земель. Укра­ина давно стре­ми­лась воссо­еди­нить в едином госу­дар­стве весь укра­ин­ский народ. Это были земли, исто­ри­че­ски действи­тельно укра­ин­ские и укра­ин­цами засе­лен­ные, хотя и за исклю­че­нием горо­дов. Так, Львов был насе­лен поля­ками, состав­ляв­шими там боль­шин­ство. Иногда это прини­мало харак­тер искус­ствен­ного засе­ле­ния. Напри­мер, во Львове укра­ин­цев не прини­мали на работу даже по моще­нию улиц. Прово­ди­лась явная дискри­ми­на­ция для того, чтобы было больше поль­ского насе­ле­ния в горо­дах и оно служило бы опорой власти вдоль границы, уста­нов­лен­ной в резуль­тате напа­де­ния войск Пилсуд­ского на Совет­скую Россию в 1920 году. Тогда в состав Польши вошли земли, кото­рые до Первой миро­вой войны входили в состав Россий­ской импе­рии. Совет­ская страна была слаба и не смогла в ту пору отсто­ять даже преж­них границ царской России с Австро-Венгрией. Поляки, заимев эти и другие терри­то­рии, насе­лен­ные укра­ин­цами и бело­ру­сами, распо­ло­жили по границе поль­ское насе­ле­ние, назвав этих лиц осад­ни­ками. Были среди них и крестьяне, тоже опора варшав­ской власти на границе с СССР.

Журнал «Кроко­дил», выпуск за октябрь 1939 года, СССР

Воссо­еди­не­ние наро­дов Укра­ины и Бело­рус­сии и вхож­де­ние затем восточно-прибал­тий­ских госу­дарств в состав Совет­ского Союза — эти собы­тия совет­ский народ воспри­нял правильно, и они выли­лись во всена­род­ное торже­ство. Мы тогда безого­во­рочно прослав­ляли прозор­ли­вость Сталина, его госу­дар­ствен­ную мудрость, его заботу о госу­дар­стве, умение решать вопросы укреп­ле­ния СССР и созда­ния еще боль­шей непри­ступ­но­сти наших, совет­ских границ. Шутка ли сказать, мы вышли к Балтий­скому морю, пере­несли на запад те границы, кото­рые прохо­дили близ Киева. Ну, а то, что мы заклю­чили с немцами пакт о нена­па­де­нии, то, думаю, абсо­лют­ное боль­шин­ство членов партии воспри­ни­мало это как такти­че­ский шаг. Это было правиль­ное пони­ма­ние, хотя мы об этом не могли гово­рить и не гово­рили открыто. Даже на партий­ных собра­ниях не гово­рили. Многие люди не могли допу­стить, что у нас, у комму­ни­стов, чьи идеи проти­во­по­ложны фашист­ским, могут быть какие-то дого­во­рен­но­сти, хотя бы о возмож­но­сти мирного сосу­ще­ство­ва­ния, с Гитле­ром. С немцами вообще — да, но с Гитле­ром подоб­ное невоз­можно.


Львов, 1939 год.

Сталин же считал, что с подпи­са­нием дого­вора война минует нас на какое-то время. Он пола­гал, что начнётся война между Герма­нией, с одной стороны, Фран­цией и Англией — с другой. Возможно, Америка тоже будет втянута в войну. Мы же будем иметь возмож­ность сохра­нить нейтра­ли­тет и, следо­ва­тельно, сохра­нить свои силы. А потом будет видно. Говоря «будет видно», я имею в виду, что Сталин вовсе не пред­по­ла­гал, что мы оста­немся нейтраль­ными до исте­че­ния этой войны: на каком-то этапе все равно вклю­чимся в нее. Вот моё пони­ма­ние собы­тий того времени при взгляде на них из насто­я­щего, вернее — уже из буду­щего.

Если уж гово­рить здесь о наци­о­наль­ных инте­ре­сах укра­ин­цев, то они еще не были полно­стью удовле­тво­рены назван­ным дого­во­ром. Изве­стен и другой дого­вор, кото­рый был подпи­сан после Первой миро­вой войны бывшими союз­ни­ками царской России. Он опре­де­лял запад­ные границы России как члена Антанты и их союз­ника и назы­вав­ши­еся линией Керзона. Линия Керзона отно­си­тельно линии, обозна­чен­ной по дого­вору Риббен­тропа — Моло­това, прохо­дила запад­нее. Поэтому укра­инцы считали, что они кое-что недо­по­лу­чили из тех своих земель, кото­рые были признаны за Укра­и­ной даже со стороны бывших союз­ни­ков России в резуль­тате разгрома в первой миро­вой войне герман­ского блока. А пока что временно завер­шился первый этап военно-поли­ти­че­ской напря­жен­но­сти, кото­рую мы пере­жи­вали, и для нас насту­пила неко­то­рая разрядка. Мы считали, что данный этап закон­чился в пользу СССР, хотя мы и не полу­чили всего, что нам исто­ри­че­ски пола­га­лось. «Лишнее» же было у нас, кажется, только где-то у Бело­стока, где издавна жило поль­ское насе­ле­ние.

После разгрома гитле­ров­ской Герма­нии во Второй миро­вой войне граница была там исправ­лена, и этот район мы пере­дали Польше. Впро­чем, к ней отошли и отдель­ные земли с чисто бело­рус­ским и укра­ин­ским насе­ле­нием. Видимо, Сталин для того, чтобы «задоб­рить» поль­ское само­лю­бие, усту­пил их: тут, я бы сказал, имел место акт боль­шой поли­ти­че­ской игры на новой основе, чтобы осла­бить непри­ят­ный осадок, кото­рый остался у поль­ского народа в резуль­тате дого­вора, подпи­сан­ного нами с Риббен­тро­пом. Ведь мы вроде бы отдали Польшу на растер­за­ние гитле­ров­ской Герма­нии и сами приняли в этом участие. Правда, Польша приоб­ре­тала одно­вре­менно на западе более жирный, грубо выра­жа­ясь, кусок: огром­ные и бога­тые терри­то­рии, значи­тельно пере­кры­вав­шие те, кото­рые верну­лись к Укра­ине и Бело­рус­сии; это запад­ные районы по границе вдоль рек Одер и Нейсе, а кроме того, еще город Штет­тин, кото­рый распо­ло­жен на левом берегу устья Одера. Он тоже отошел к Польше в резуль­тате нажима на наших союз­ни­ков со стороны СССР при пере­го­во­рах на Потс­дам­ской конфе­рен­ции.

А в 1939 г. мы были уверены, что поль­ский народ — рабо­чие, крестьяне и интел­ли­ген­ция правильно поймут необ­хо­ди­мость совет­ско-герман­ского дого­вора. Не наша была вина, что мы подпи­сали такой дого­вор: то вина нера­зум­ного тогдаш­него поль­ского прави­тель­ства, ослеп­лен­ного анти­со­вет­ской нена­ви­стью и враж­деб­ного также к рабо­чим и крестья­нам собствен­ного госу­дар­ства. Оно боялось войти в контакт с Совет­ским Союзом, чтобы не поощ­рить свобо­до­лю­би­вые идеи и не укре­пить Комму­ни­сти­че­скую партию Польши, кото­рой оно боялось больше всего. Ведь если бы мы объеди­нили тогда свои усилия с Поль­шей и столк­ну­лись с войной против Герма­нии, то судьба поль­ского прави­тель­ства зави­села бы от поль­ского народа. Я тоже считаю, что дого­вор 1939 г., подпи­сан­ный Моло­то­вым и Риббен­тро­пом, был для нас неиз­бе­жен в сложив­шейся ситу­а­ции. И не потому, что он был выго­ден для Совет­ского Союза: то был шахмат­ный ход. Его так и надо рассмат­ри­вать, потому что если бы мы этого не сделали, то все равно нача­лась бы война против нас, но, может быть, в обста­новке, менее благо­при­ят­ной для нас. Атак война уже начи­на­лась, мы же пока стояли в стороне, нам была предо­став­лена пере­дышка. Пола­гаю, что это было правиль­ным шагом, хотя и очень болез­нен­ным.

Особенно больно было то, что оказа­лось совер­шенно невоз­можно вразу­ми­тельно разъ­яс­нить людям выгоду этого дого­вора. Ведь что это лишь шахмат­ный ход, нельзя было сказать открыто, потому что надо было играть с Герма­нией. Игра же требо­вала не раскры­вать своих карт перед Гитле­ром. Прихо­ди­лось разъ­яс­нять дело так, как тогда у нас разъ­яс­няли: газет­ным языком. И это было противно, потому что никто разъ­яс­не­ниям не верил. Неко­то­рые люди прояв­ляли прямое непо­ни­ма­ние: они действи­тельно считали, что Гитлер искренне пошел на дого­вор с нами, а нам нельзя было объяс­нить через органы печати, что не надо верить ему. Одним словом, сложи­лась очень тяже­лая обста­новка для нашей пропа­ганды. А Гитлер тоже шел на такти­че­ский шаг, подпи­сы­вая с нами дого­вор, с тем чтобы выиг­рать время и пооди­ночке распра­виться с против­ни­ками. Сперва он хотел расчи­стить себе путь на восток, уничто­жив Польшу, и таким обра­зом войти в сопри­кос­но­ве­ние с нашими войсками, с совет­ской грани­цей. Он считал, видимо, что когда он молние­носно распра­вится с Поль­шей, то Англия и Фран­ция не посмеют объявить войну Герма­нии, хотя у них был дого­вор с Поль­шей, в кото­ром гово­ри­лось, что если Герма­ния напа­дет на Польшу, то они придут ей на помощь.

И действи­тельно, Англия и Фран­ция объявили войну Герма­нии. Именно это послу­жило нача­лом Второй миро­вой войны, но в ней мы еще не участ­во­вали, а только продви­нули свои войска запад­нее и заняли новую границу, то есть, как тогда мы объяс­няли людям, взяли под свою руку, под свою защиту брат­ские народы Запад­ной Укра­ины и Запад­ной Бело­рус­сии.

Итак, нача­лась Вторая миро­вая война, но «боль­шой» она еще не стала. После­до­вал период «стран­ной войны». Фран­цузы и англи­чане объявили Герма­нии войну, скон­цен­три­ро­вали свои войска, подтя­ги­вали резервы. Англия пере­бра­сы­вала войска с остро­вов на конти­нент, демон­стри­ро­ва­лось прове­де­ние плано­вых воен­ных опера­ций. Фран­цузы же, видимо, были очень уверены в непри­кос­но­вен­но­сти своей укреп­лен­ной «линии Мажино». Они стро­или ее много лет, и она действи­тельно имела боль­шое значе­ние для орга­ни­за­ции обороны страны. Но одна оборо­ни­тель­ная линия не обес­пе­чи­вает безопас­но­сти, это лишь мате­ри­аль­ное сред­ство. Оборо­нять страну должны люди, кото­рые зани­мают эту линию. Гитлер тоже построил свою линию, кото­рую назвал «линией Зигф­рида». Таким обра­зом, их войска стояли друг перед другом. Гитлер пока не пред­при­ни­мал актив­ных шагов против Англии и Фран­ции, а они не пред­при­ни­мали актив­ных воен­ных опера­ций против Герма­нии. Герма­ния бросила войска на восток, против Польши, и ей нужно было время для их пере­груп­пи­ровки.

Потом Муссо­лини открыл воен­ные действия против Греции и завяз в них. Далее Гитлер напал на Югосла­вию и распра­вился с ней, потому что Герма­ния была силь­нее; почти без выстре­лов окку­пи­ро­вал Данию и Норве­гию, прак­ти­че­ски без сопро­тив­ле­ния захва­тил Голлан­дию, вторгся в Бель­гию, в 1940 г. захва­тил боль­шую часть Фран­ции. Так он обес­пе­чил себе на довольно боль­шом простран­стве морскую линию, защиту от англий­ского флота и на севере подо­шел вплот­ную к нашему Мурман­ску. Есте­ственно, что Совет­ское прави­тель­ство тем време­нем реали­зо­вы­вало меры, выте­кав­шие из дого­вора, подпи­сан­ного Моло­то­вым и Риббен­тро­пом. Мы начали осенью 1939 г. пере­го­воры с Эсто­нией, Латвией и Литвой и предъ­явили им свои усло­вия. В сложив­шейся тогда ситу­а­ции эти страны правильно поняли, что им не усто­ять против Совет­ского Союза, и приняли наши пред­ло­же­ния, заклю­чив с нами дого­воры о взаи­мо­по­мощи. Потом произо­шла смена их прави­тельств. Само собой разу­ме­ется! Неко­то­рые их руко­во­ди­тели, напри­мер прези­дент Литвы Сметона, бежали в Герма­нию. Это уже было не столь важно. Одним словом, там были созданы прави­тель­ства, друже­ски настро­ен­ные к Совет­скому Союзу. Комму­ни­сти­че­ские партии этих стран полу­чили возмож­ность легально действо­вать. Прогрес­сив­ные силы шире развер­нули работу среди масс рабо­чих, крестьян и интел­ли­ген­ции за твер­дую дружбу с СССР. Кончи­лось это тем, что через какое-то время в этих стра­нах была уста­нов­лена Совет­ская власть.

А в Запад­ной Бело­рус­сии и Запад­ной Укра­ине сразу присту­пили к орга­ни­за­ции совет­ских орга­нов в райо­нах, кото­рые в 1939 г. вошли в состав СССР. Сначала новая власть была еще юриди­че­ски не оформ­лена, потому что только что пришли наши войска. Поэтому мы созда­вали времен­ные рево­лю­ци­он­ные мест­ные органы. Народ запад­ных обла­стей Укра­ины встре­чал нас очень хорошо. Правда, поль­ское насе­ле­ние чувство­вало себя угне­тен­ным, но укра­ин­ское насе­ле­ние чувство­вало себя осво­бож­ден­ным. На собра­ниях, кото­рые мы устра­и­вали, укра­ин­цами произ­но­си­лись весьма рево­лю­ци­он­ные речи, хотя, конечно, не всеми, потому что в этих обла­стях была сильна наци­о­на­ли­сти­че­ская прослойка. Она возникла еще в рамках Австро-Венгрии и теперь вела борьбу против комму­ни­стов, против совет­ского влия­ния, особенно во Львове, где имелась много­чис­лен­ная укра­ин­ская интел­ли­ген­ция. Во Львове действо­вал даже как бы свое­об­раз­ный филиал укра­ин­ской Акаде­мии наук. Возглав­лял его, кажется, акаде­мик Студин­ский. В эту же группу лиц входил сын писа­теля Ивана Франко Петр, на мой взгляд, он был самым неудач­ным произ­ве­де­нием укра­ин­ского клас­сика, очень нера­зум­ным чело­ве­ком. Он держался в отно­ше­нии нас довольно неустой­чиво: то вроде бы поддер­жи­вал нас, то скло­нялся к нашим против­ни­кам.

Журнал «Кроко­дил», выпуск за октябрь 1939 года, СССР

Во Львове и других запад­но­укра­ин­ских горо­дах была также боль­шая еврей­ская прослойка, как среди рабо­чих, так и среди интел­ли­ген­ции. Не помню, чтобы от этой части насе­ле­ния исхо­дило что-либо отри­ца­тель­ное, анти­со­вет­ское. Среди еврей­ских рабо­чих и интел­ли­ген­ции было много комму­ни­стов. Орга­ни­за­ция комму­ни­стов назы­ва­лась КПЗУ (Комму­ни­сти­че­ская партия Запад­ной Укра­ины). В нее входили и укра­инцы, и евреи. А когда мы собра­лись на митинг во Львов­ском опер­ном театре, то пригла­сили туда и укра­ин­цев, и евреев, и поля­ков, в основ­ном рабо­чих, хотя пришла и интел­ли­ген­ция. Высту­пали там среди других и евреи, и нам странно было услы­шать, как они сами гово­рили: «Мы, жиды, от имени жидов заяв­ляем…» и прочее. Дело заклю­ча­лось в том, что по-поль­ски евреев так назы­вают в обыден­ной речи, не имея в виду ничего дурного. Мы же, совет­ские люди, воспри­ни­мали это как оскорб­ле­ние еврей­ского народа. И потом, в кулу­а­рах собра­ния я спра­ши­вал: «Отчего вы так гово­рите о евреях? Вы произ­но­сите — „жиды“, это же оскор­би­тельно!». Мне отве­чали: «А у нас счита­ется оскор­би­тель­ным, когда нас назы­вают евре­ями». Для нас слышать такое было очень стран­ным, мы не привыкли к этому. Но если обра­титься к укра­ин­ской лите­ра­туре, то в ней слово «жид» тоже звучит не руга­тель­ным, а вроде опре­де­ле­ния наци­о­наль­но­сти. Укра­ин­ская песенка: «Продам тэбэ, жидов? рудому» озна­чает «Продам тебя, еврею рыжему». Этот эпизод запе­чат­лелся в моей памяти, потому что проти­во­ре­чил нашей прак­тике, нашей привычке.

Журнал «Кроко­дил», выпуск за октябрь 1939 года, СССР

Вообще же там нас встре­чали многие хоро­шие ребята, только я забыл их фами­лии. Это были люди, кото­рые прошли поль­ские тюрьмы, это были комму­ни­сты, прове­рен­ные самой жизнью. Однако их партия была по нашему же реше­нию распу­щена, и Комму­ни­сти­че­ская партия Польши, и КПЗУ. Отчего? Они, согласно нашему пони­ма­нию, требо­вали проверки, хотя их члены были комму­ни­стами и заво­е­вали это звание в клас­со­вой борьбе. Многие из них имели за плечами поль­ские тюрьмы, какая еще нужна проверка? Но тогда у нас были другие поня­тия. Мы смот­рели на них, как на нераз­об­ла­чен­ных аген­тов: их, дескать, не только надо прове­рять, но и прове­рять под особой лупой. И очень многие из них, полу­чив тогда осво­бож­де­ние от нашей Крас­ной Армии, попали потом в наши, совет­ские тюрьмы. К сожа­ле­нию, дело было именно так. Безусловно, среди них имелись и прово­ка­торы. Навер­ное, были и шпионы. Но нельзя же рассмат­ри­вать каждого чело­века, кото­рый с откры­той душой прихо­дит к нам, как подо­слан­ного, как агента, кото­рый приспо­саб­ли­ва­ется и втира­ется в дове­рие. Это пороч­ный круг мыслей. Если все осно­вы­вать на этом, то к чему это приве­дет? Об этом раньше я уже вел речь.

А как реаги­ро­вало на наш приход поль­ское насе­ле­ние? Оно реаги­ро­вало очень болез­ненно, и это мне понятно. Во-первых, поляки считали (а это факт), что они лиши­лись госу­дар­ствен­ной само­сто­я­тель­но­сти. Они гово­рили: «Какой это по счету раздел Польши? И опять же, кто делит? Раньше делили Герма­ния, Австрия и Россия, а теперь?» Так оцени­ва­лись собы­тия людьми, кото­рые были против нашей акции: «Опять Россия разде­лила Польшу, разда­вила ее неза­ви­си­мость, лишила само­сто­я­тель­но­сти, разде­лила между собой и Герма­нией!». Помню, из Дрого­быча поехал я в Бори­слав посмот­реть нефтя­ной завод (там нахо­ди­лись два нефте­пе­ре­ра­ба­ты­ва­ю­щих завода), на добычу нефти и газа, заодно и послу­шать людей. Прие­хал на хими­че­ский завод. Он был довольно осно­ва­тельно потре­пан. Это сделали немцы, уходя оттуда перед нашим прибы­тием, и не без умения. Они разру­шили глав­ные аппа­раты для пере­ра­ботки нефти. Когда я прие­хал, там было просто как бы пепе­лище, по кото­рому ходили люди. Я заго­во­рил с ними. Ими оказа­лись поляки сред­него возраста, морально очень угне­тен­ные. Я был в полу­во­ен­ной форме, то есть без знаков отли­чия, но в шинели и воен­ной гимна­стёрке, поэтому они меня рассмат­ри­вали именно как воен­ного.

Журнал «Кроко­дил», выпуск за октябрь 1939 года, СССР

Стал я их расспра­ши­вать, подчерк­нуто прояв­ляя вежли­вость. Один из них надлом­лен­ным голо­сом сказал: «Ну, как же мы теперь оказа­лись в таком поло­же­нии? Вот ведь нас…», и замол­чал. А потом, все наме­ками, выра­жал не то чтобы прямое недо­воль­ство, а как бы грусть, сожа­ле­ние о том, что произо­шло. Это мне было понятно. Там же нахо­дился один моло­дой чело­век, кото­рый заго­во­рил на укра­ин­ском языке. Он всту­пил в спор и очень резко стал возра­жать поляку. Тут я понял, что это был укра­и­нец, и спро­сил его, кто он. Он отве­тил: «Инже­нер, един­ствен­ный на этом пред­при­я­тии инже­нер-укра­и­нец. Вы не знаете, как трудно было нам в Поль­ском госу­дар­стве полу­чить обра­зо­ва­ние и как трудно, полу­чивши обра­зо­ва­ние, полу­чить затем работу». Поляк посмот­рел жалоб­ными, прося­щими глазами на этого укра­инца и стал апел­ли­ро­вать к его сове­сти: «Что Вы здесь гово­рите?». Он, видимо, испу­гался, что тот гово­рит пред­ста­ви­телю Совет­ской власти и воен­ному так нелестно о людях, с кото­рыми рабо­тал на этом пред­при­я­тии. Может быть, испу­гался за свою судьбу. Я начал дока­зы­вать поляку обрат­ное. Сейчас уже не помню своей аргу­мен­та­ции, но, видимо, гово­рил, что укра­и­нец прав, потому что поляки действи­тельно прово­дили нера­зум­ную внут­рен­нюю поли­тику отно­си­тельно укра­ин­цев. Мне это тоже было понятно, потому что рядом лежала Совет­ская Укра­ина, силь­ная часть Совет­ского Союза, и Поль­ское госу­дар­ство боялось ее воздей­ствия. А поль­ское прави­тель­ство рассмат­ри­вало укра­ин­цев как нераз­об­ла­чен­ных аген­тов Совет­ской Укра­ины и соот­вет­ственно реаги­ро­вало.

Соби­рали мы для собе­се­до­ва­ний и поль­скую интел­ли­ген­цию. Ее тоже оказа­лось немало на терри­то­рии, заня­той нашими войсками. Я узнал, что есть там писа­тель­ница Ванда Львовна Васи­лев­ская, чей голос хорошо слышен среди поль­ской интел­ли­ген­ции. Потом я с ней позна­ко­мился и очень сдру­жился. Она очень милая, умница и поря­доч­ный чело­век. Сначала была ППС-овкой, то есть членом Поль­ской соци­а­ли­сти­че­ской партии, потом стала комму­нист­кой. Эта ППС-овка писала книги, кото­рые вовсе не нахо­дили одоб­ре­ния у поль­ского ППС-овского прави­тель­ства, ибо она больше всего писала об укра­ин­ской и бело­рус­ской бедноте, прово­дила в тех райо­нах много времени, изучала быт, жизнь народа и отра­жала их в своих произ­ве­де­ниях, направ­лен­ных против власть имущих. Это и опре­де­лило ее поло­же­ние в поль­ском обще­стве. По-моему, она нахо­ди­лась даже одно время под арестом. Почему я задер­жи­ва­юсь здесь на Ванде Васи­лев­ской? У меня оста­лись добрые воспо­ми­на­ния об этой женщине, боль­шой обще­ствен­нице, предан­ней­шем граж­да­нине, чело­веке неумо­ли­мой чест­но­сти и прямоты. За это я ее весьма уважал. Я лично слышал, как она гово­рила Сталину в лицо очень непри­ят­ные вещи. Несмотря на это, он ее слушал, пригла­шал, и не раз, на офици­аль­ные беседы и на неофи­ци­аль­ные, това­ри­ще­ские обеды и ужины. Такой был у Васи­лев­ской харак­тер! А тогда мне сказали, что Васи­лев­ская нахо­дится в одном из райо­нов, заня­тых нашими войсками. Она убежала из захва­чен­ной немцами Варшавы и пришла к нам пешком, и мы ждали ее, я же был насто­ро­жен и заин­три­го­ван, инте­ре­су­ясь, что же это за Васи­лев­ская? Хотя и кроме Васи­лев­ской там было много других поль­ских писа­те­лей, но настро­ен­ных иначе.

Их пози­ция не была такой, кото­рая одоб­ря­лась нами. Они несли в себе пере­житки поль­ского наци­о­на­лизма и опре­де­лен­ных взгля­дов на укра­ин­цев, а нашу вынуж­ден­ную акцию пони­мали непра­вильно, заяв­ляли, что мы дого­во­ри­лись с немцами за счет поля­ков. Хотя офици­ально мы нико­гда не отка­зы­ва­лись навсе­гда от своих терри­то­рий, кото­рые временно вошли в состав Польши. Ведь это поль­ское прави­тель­ство нару­шило линию Керзона в ущерб инте­ре­сам Совет­ской страны. Польше было нера­зумно цепляться за эти земли, пытаться удер­жи­вать их и всегда при этом ожидать какой-либо акции, кото­рая восста­но­вила бы спра­вед­ли­вость и опре­де­лила более верные границы. Этно­гра­фия и исто­рия были не в пользу тех границ, кото­рые были уста­нов­лены между Поль­шей и Совет­ским Союзом. Этого многие поль­ские интел­ли­генты не пони­мали и зани­мали непра­виль­ную пози­цию. Но за исклю­че­нием Васи­лев­ской.

Ванда Львовна пришла во Львов в корот­ком полу­шубке и простых сапо­гах. Внеш­ность у нее была простая, хотя сама она из знат­ного поль­ского рода. Она была доче­рью того Васи­лев­ского, кото­рый при Пилсуд­ском был мини­стром, а кроме того, его ближай­шим другом. Васи­лев­ский — это как бы дове­рен­ный чело­век Пилсуд­ского. Мне неудобно тогда было спра­ши­вать об этом Васи­лев­скую, но ходили слухи, что Ванда Львовна — крест­ная дочь Пилсуд­ского. Насколько это соот­вет­ствует истине, не знаю, она же вовсе не стыди­лась ни прошлого, ни своего отца. Помню также и такой случай, уже после разгрома гитле­ров­ской Герма­нии. Подросла дочь Ванды Львовны Эва, полу­чила обра­зо­ва­ние и рабо­тала в Москве в какой-то библио­теке. Разби­рая архивы, пришла как-то к матери и гово­рит: «Я нашла книги моего дедушки и все их отпра­вила в подвал. Содер­жа­ние их явно анти­со­вет­ское». Я встре­чался с Эвой ещё при жизни ее мамы, когда Эва была лишь подрост­ком. Сейчас не знаю ее судьбы.

Васи­лев­ская сразу заняла четкую просо­вет­скую пози­цию, с пони­ма­нием отнес­лась к вступ­ле­нию наших войск на терри­то­рию, опре­де­лен­ную дого­во­ром Совет­ского Союза с Герма­нией, и стала разъ­яс­нять поль­ским това­ри­щам нашу пози­цию, чем оказала огром­ную помощь и ВКП(б), и мне лично как секре­тарю ЦК КП(б)У. Вскоре я прак­ти­че­ски пере­се­лился во Львов, орга­ни­зо­вы­вая там всю повсе­днев­ную работу. Нашлись затем и другие поляки, кото­рые активно с нами сотруд­ни­чали, но все же равных Ванде Васи­лев­ской не оказа­лось.

Что каса­ется дого­вора с Герма­нией, то он был у нас опуб­ли­ко­ван не полно­стью. Была опуб­ли­ко­вана лишь та часть, в кото­рой гово­ри­лось, что мы дого­во­ри­лись о нена­па­де­нии. Но, помимо этого, имелись пункты, кото­рые каса­лись поль­ской терри­то­рии и наших новых запад­ных границ. Польша утра­чи­вала неза­ви­си­мость, что не было огово­рено в тексте, однако выте­кало из его духа: она превра­ща­лась в немец­кий протек­то­рат. Следо­ва­тельно, наша граница полу­ча­лась уже не с Поль­шей, а с Герма­нией. Я лично всего текста дого­вора не видел, но знаю об этом из инфор­ма­ции от Сталина после подпи­са­ния дого­вора. Из дого­вора выте­кало также наше отно­ше­ние к Литве, Латвии, Эсто­нии, Финлян­дии и Бесса­ра­бии. Судьба их терри­то­рий тоже была огово­рена, причем эта часть тоже не была опуб­ли­ко­вана. Говорю об этом потому, что людям, кото­рым следует озна­ко­миться с этими мате­ри­а­лами, надо бы загля­нуть в дипло­ма­ти­че­ские доку­менты, в текст дого­вора. Я же считаю своим долгом выска­заться, чтобы было вполне ясно, как я пони­мал этот дого­вор и что им преду­смат­ри­ва­лось.

В те дни встре­ча­лись и анек­до­тич­ные, смеш­ные случаи. Хочу расска­зать и о них. Мы долго нахо­ди­лись под впечат­ле­нием работы, кото­рая была прове­дена по разоб­ла­че­нию «врагов народа» и их уничто­же­нию. Поэтому, когда мы заняли запад­ные терри­то­рии и сфор­ми­ро­вали там времен­ные рево­лю­ци­он­ные коми­теты, то самым ответ­ствен­ным местом у нас оказался Львов, столица Запад­ной Укра­ины. Там жило много укра­ин­ских интел­ли­ген­тов, раньше имев­ших австрий­ское поддан­ство, затем поль­ское. По своим настро­е­ниям они были проукра­ин­цами. В Польше их обви­няли в том, что они просо­вет­ские лица, хотя это надо было пони­мать с оговор­кой: все же они пред­по­чи­тали не Совет­скую Укра­ину, а просто Укра­ину. А если их спро­сить о столице, то они сказали бы, что лучше всего укра­ин­скую столицу иметь во Львове. Пред­се­да­те­лем Львов­ского город­ского ревкома был утвер­жден первый секре­тарь Винниц­кого обкома КП(б)У Мищенко. Как-то позд­ней осенью я зашёл к нему в каби­нет посмот­реть, как он рабо­тает. Там толпился народ, надо было срочно решать вопросы город­ского хозяй­ства: о трам­ваях, о моще­нии улиц, кото­рые были разру­шены, о водо­снаб­же­нии и элек­три­че­стве. Люди, кото­рые рабо­тали раньше на соот­вет­ству­ю­щих постах, глав­ным обра­зом поляки, хотели опре­де­лить свое поло­же­ние при новой власти и пришли за этим в рево­лю­ци­он­ный коми­тет, чтобы засви­де­тель­ство­вать, что они зани­мают вот такие-то и такие-то посты и хотят полу­чить указа­ния. Это было есте­ственно.

Журнал «Кроко­дил», выпуск за октябрь 1939 года, СССР

Что же я увидел? Сидел пред­се­да­тель ревкома одетым в полу­шу­бок, поверх кото­рого натя­нул шинель. Не знаю, как он сумел сделать это, потому что сам был огром­ного роста, круп­ный чело­век. На его ногах валенки, из шинели торчали два револь­вера. Одним словом, только пушки у него недо­ста­вало за плечами, потому что слиш­ком тяжела. Люди сидели и смот­рели на него. Закон­чился прием. Оста­лись мы одни, и я сказал ему: «Вы произ­во­дите плохое впечат­ле­ние не только насчет себя, но и о совет­ских орга­нах власти, о всех наших людях, о нашей трусо­сти. Что вы сдела­ете вашими писто­ле­тами, если кто-нибудь из терро­ри­стов придет и захо­чет вас убить? Он застре­лит вас вашими же писто­ле­тами. Зачем вы их демон­стри­ру­ете? Почему у вас торчат руко­ятки? Спрячьте их в карманы и одень­тесь попри­лич­нее». Мищенко был смущен и выра­жал явное непо­ни­ма­ние моих претен­зий. Ведь он прояв­лял свою «рево­лю­ци­он­ность», свою «непре­клон­ность»!

Пришлось нам спустя какое-то время пере­смот­реть назна­че­ния. Люди, кото­рые рабо­тали здесь временно, возвра­ти­лись на преж­ние посты. Мищенко тоже вернулся в Винницу. Во Львове были выдви­нуты новые люди, но это было слож­ным делом, потому что поль­ский аппа­рат власти не то что сабо­ти­ро­вал (я такого не припо­ми­наю), но был демо­ра­ли­зо­ван, морально пара­ли­зо­ван. Конечно, наш приход его не вооду­шев­лял и энту­зи­азма в работе не прибав­лял. Спустя много лет после войны, когда я бесе­до­вал с Гомул­кой, он расска­зал, что был в рабо­чей обороне в те дни, когда мы вошли в Польшу, а потом мы его моби­ли­зо­вали, и он еще какое-то время трудился в Киеве, на стро­и­тель­стве подзем­ных желез­но­до­рож­ных пере­хо­дов.

Сталин перед войной пред­ло­жил проде­лать желез­но­до­рож­ные тоннели под Днепром: один — север­нее Киева, другой — южнее. Рабо­тали там москов­ские метро­стро­евцы. Но мы не успели сделать пере­ходы до войны, а после войны в них отпала надоб­ность, и работы были прекра­щены. Остатки же тоннеля сейчас служат памят­ни­ком прошлому.

Наша деятель­ность по сове­ти­за­ции Запад­ной Укра­ины продол­жа­лась довольно успешно, сопро­тив­ле­ния мы тогда не встре­чали. Не помню актив­ных, тем более воору­жен­ных выступ­ле­ний против нас. Позд­нее стал прояв­лять актив­ность Степан Бандера. Когда мы заняли Львов, он сидел в мест­ной тюрьме, будучи осуж­ден­ным в связи с убий­ством поль­ского мини­стра внут­рен­них дел. Не помню сейчас, какой была роль Бандеры в этом: сам ли он стре­лял в мини­стра или был одним из тех, кто орга­ни­зо­вы­вал это убий­ство. Мы проявили тогда безрас­суд­ство, осво­бож­дая заклю­чен­ных без проверки. Не знаю, правда, имелась ли у нас возмож­ность произ­ве­сти такую проверку. Все заклю­чен­ные были осво­бож­дены, в том числе полу­чил свободу и Бандера. Тогда его действия нам импо­ни­ро­вали: он высту­пил против мини­стра внут­рен­них дел в реак­ци­он­ном Поль­ском госу­дар­стве. Не нам было опла­ки­вать гибель этого мини­стра. Но так как эти акции были произ­ве­дены груп­пами, кото­рые не были друзьями Совет­ского Союза, а были его против­ни­ками, наци­о­на­ли­стами, нена­ви­дев­шими совет­ский строй, то надо было бы это учесть. Позд­нее мы столк­ну­лись с Банде­рой, и он нам причи­нил очень много бед. Мы поте­ряли тысячи людей уже после войны, когда развер­ну­лась острая воору­жен­ная борьба укра­ин­ских наци­о­на­ли­стов против Совет­ской власти. Бандера оказался прямым аген­том Герма­нии. Когда Герма­ния гото­ви­лась к войне и после начала войны, эти агенты герман­ского импе­ри­а­лизма, наци­о­на­ли­сты-банде­ровцы активно помо­гали гитле­ров­цам.

Журнал «Кроко­дил», выпуск за октябрь 1939 года, СССР

Правда, когда Бандера увидел, что немцы и не думают выпол­нять данные ему обеща­ния об обра­зо­ва­нии неза­ви­си­мой Укра­ины, он повер­нул свои отряды против них, но при этом не пере­стал нена­ви­деть Совет­ский Союз. Под конец войны он сражался и против нас, и против немцев, а после войны возоб­но­вил борьбу с Совет­ской властью. Кто же такой Бандера? Не все это у нас знают. Степан Бандера был из духов­ного рода, отец его являлся священ­ни­ком в Стани­слав­ской обла­сти, не то в самом городе Стани­славе. Учился Бандера во Львов­ском поли­тех­ни­че­ском инсти­туте, имел обра­зо­ва­ние. Сначала он стал вождем укра­ин­ских наци­о­на­ли­стов в запад­ных обла­стях Укра­ины, а позже — обще­при­знан­ным вождем всего укра­ин­ского наци­о­на­лизма.

Журнал «Кроко­дил», выпуск за октябрь 1939 года, СССР

Когда после вступ­ле­ния Герма­нии в войну против Польши наши войска вышли на разгра­ни­чи­тель­ную границу, насту­пил боль­шой подъем настро­е­ния в укра­ин­ском народе, да и у всего совет­ского народа, с одной стороны, а с другой стороны — всех угне­тало пред­чув­ствие, что, видимо, скоро разра­зится война, и она не минует Совет­ский Союз. А если Совет­ский Союз будет вовле­чен в войну, то эти новые районы Запад­ной Укра­ины (как укра­инцы гово­рили «захид­ной»), вошед­шие в состав УССР, в первую голову попа­дут в сферу огня. Запад­ные укра­инцы по-разному пере­жи­вали насту­па­ю­щую угрозу. Укра­ин­ские наци­о­на­ли­сты, озлоб­лен­ные враги Совет­ского госу­дар­ства, ждали войну и гото­ви­лись к ней. Они радо­ва­лись, потому что им замо­ро­чил голову Геббельс тем, что в резуль­тате войны немцев против СССР Укра­ина полу­чит госу­дар­ствен­ную неза­ви­си­мость. Они были ослеп­лены наци­о­на­лиз­мом и не могли оценить вели­чие пере­до­вого совет­ского строя. Эти люди ждали войны и все делали для того, чтобы ее прибли­зить. Они гото­ви­лись к тому, чтобы облег­чить немцам окку­па­цию Укра­ины, считая, что Гитлер своими войсками очистит Укра­ину от «моска­лей» и препод­не­сет им торже­ственно, на блюде неза­лежну Укра­ину.

Потом укра­ин­ские наци­о­на­ли­сты увидели, чем все кончи­лось; их надежды рухнули, а Гитлер стал их самих сажать в тюрьмы и вести против них беспо­щад­ную борьбу. Неко­то­рые из них даже вынуж­дены были уйти в подпо­лье и перейти к терро­ри­сти­че­ским актам против немцев. Правда, эти терро­ри­сти­че­ские акты они совер­шали очень редко. Они накап­ли­вали силы, считая, что если Совет­ский Союз начнет насту­пать против Герма­нии, то им надо иметь свои войска, кото­рые бы на завер­ша­ю­щем этапе очистки терри­то­рии от немцев позво­лили им захва­тить власть и создать Укра­ину, «неза­лежну» от «моска­лей», от Москвы. Вот такая ситу­а­ция сложи­лась в то время, когда мы боро­лись за укреп­ле­ние Совет­ской власти в Запад­ной Укра­ине и гото­ви­лись к неиз­беж­ной войне.

Хочу расска­зать о неко­то­рых траги­че­ских случаях, кото­рые пришлось наблю­дать мне либо слышать о них; мне докла­ды­вали работ­ники Нарко­мата внут­рен­них дел. Нарко­мом внут­рен­них дел Укра­ины был в это время Серов. Он неза­долго до того окон­чил воен­ную акаде­мию. В порядке укреп­ле­ния орга­нов госбе­зо­пас­но­сти тогда было много моби­ли­зо­вано коман­ди­ров на эту работу. В числе моби­ли­зо­ван­ных и он попал к нам нарком­вну­де­лом Укра­ины. Опыта такой работы у него еще не имелось. Это было плохо, но это же было и хорошо, потому что уже нако­пился вред­ный для страны и для партии опыт, приоб­ре­тен­ный прово­ка­ци­ями и при арестах невин­ных людей, их допро­сах с ухищ­рен­ными истя­за­ни­ями для вынуж­де­ния призна­ний, буквально с распра­вами. Допра­ши­ва­ю­щие сами уже были превра­щены в машину и посту­пали так, руко­вод­ству­ясь мыслью: если я этого не сделаю, то это же мне сделают вскоре другие; лучше я сам сделаю, чем это сделают надо мной. Страшно пред­ста­вить в наше время, что комму­ни­сты вынуж­дены были руко­вод­ство­ваться в своих поступ­ках не созна­нием, не сове­стью, а каким-то живот­ным, зооло­ги­че­ским стра­хом за собствен­ную судьбу и, чтобы сохра­нить себе жизнь, губили жизни чест­ных, ни в чем не повин­ных людей…

Серов согласно служеб­ным обязан­но­стям уста­но­вил тогда контакты с гестапо. Пред­ста­ви­тель гестапо офици­ально прибыл по взаим­ной дого­во­рен­но­сти во Львов со своей аген­ту­рой. Не знаю точно, какая у него имелась сеть аген­тов, но она была боль­шой. Пред­ло­гом послу­жил «обмен людьми» между нами и Герма­нией: лица, кото­рые поки­нули терри­то­рию, заня­тую герман­скими войсками, и желав­шие вернуться по месту своего житель­ства до захвата немцами Польши, полу­чали такую возмож­ность. И наобо­рот: лица, кото­рые оста­лись на терри­то­рии, заня­той немец­кими войсками, но хотев­шие перейти на терри­то­рию, заня­тую совет­скими войсками, тоже могли возвра­титься к себе. Во время этой работы по обмену ко мне пришел Серов и расска­зал: «У пункта реги­стра­ции жела­ю­щих вернуться на поль­скую терри­то­рию стоят огром­ные очереди. Когда я подо­шел туда, мне стало больно: ведь глав­ным обра­зом очередь состо­яла из еврей­ского насе­ле­ния. Что с ним будет? И настолько люди преданы всяким там быто­вым мело­чам — квар­тире, вещам. Они давали взятки геста­пов­цам, чтобы те помогли им поско­рее выехать отсюда и вернуться к своим очагам». А геста­повцы охотно это делали, брали взятки, обога­ща­лись и препро­вож­дали их прямо в лагеря. Мы же ничего не могли поде­лать, потому что наш голос для этих несчаст­ных людей ничего не значил: они хотели попасть домой. Может быть, у кого-то оста­ва­лись там еще и родствен­ники. Одним словом, они хотели вернуться туда, где роди­лись и где жили, хотя и знали, как немцы у себя, в Герма­нии, распра­ви­лись с евре­ями. И все же поль­ские евреи, кото­рые волей судьбы оказа­лись на терри­то­рии, заня­той Совет­ским Союзом, всеми прав­дами и неправ­дами стре­ми­лись вернуться на землю, где уже господ­ство­вал фашизм и где им была угото­вана печаль­ная участь. С другой стороны, много людей, особенно евреев, бежало от фаши­стов и к нам. Они ведь следили, как фаши­сты отно­сятся к еврей­скому насе­ле­нию, как они громили евреев у себя в стране, уста­нав­ли­вали для них особые «знаки отли­чия», чинили униже­ния и изде­ва­тель­ства над еврей­ским наро­дом. Должен сказать здесь и о Серове. Он в свое время был нака­зан и осво­бож­ден от мини­стер­ской долж­но­сти, так как проявил неосто­рож­ность. Но он при всех своих ошиб­ках — чест­ный и непод­куп­ный чело­век. Я отно­сился к нему с уваже­нием и дове­рием.

А вот еще один случай, причины кото­рого я не понял и был им очень огор­чен. Во Львове оказа­лась Бандров­ска (не руча­юсь за точность фами­лии), извест­ная поль­ская опер­ная певица. Мне доло­жили, что она нахо­дится на нашей терри­то­рии. Я попро­сил людей, зани­мав­шихся вопро­сами куль­туры, прове­сти с ней пере­го­воры и, если она захо­чет, предо­ста­вить ей возмож­ность петь во Львов­ской опере; если же нет, то предо­ста­вить возмож­ность петь в киев­ской, харь­ков­ской или одес­ской опере. Одним словом, дать ей любую возмож­ность. Я думал, что это ее соблаз­нит и что она оста­нется у нас. Мне не хоте­лось, чтобы такая извест­ная певица верну­лась на поль­скую терри­то­рию, заня­тую фаши­стами. Ведь она там будет петь, и это станет как бы шагом, направ­лен­ным и против поль­ского народа, и против совет­ского народа. Но она не захо­тела остаться и верну­лась к себе. Когда вели с ней пере­го­воры, Бандров­ска проявила хитрость: она вела пере­го­воры с нами и как будто изъяв­ляла жела­ние принять наше пред­ло­же­ние, а в то же время вела тайные пере­го­воры с немцами. Они тайком пере­пра­вили ее на терри­то­рию, уже заня­тую ими. Пришел ко мне Серов и гово­рит: «Бандров­ской нет. Она в Кракове и уже высту­пала в театре перед офице­рами немец­кой армии».

Поль­ская интел­ли­ген­ция, оказав­ша­яся на терри­то­рии, заня­той Крас­ной Армией, по-разному воспри­ни­мала приход наших войск в Запад­ную Укра­ину и Запад­ную Бело­рус­сию. Многие интел­ли­генты, что понятно, были, как гово­рится, буквально огоро­шены. Они нахо­ди­лись в состо­я­нии какого-то шока. Их страна подверг­лась напа­де­нию гитле­ров­ского госу­дар­ства, и вот Польша разгром­лена, Варшава сильно разру­шена, другие города — тоже. Что будет дальше? Воспи­тан­ные на буржу­аз­ных тради­циях, буржу­аз­ном пони­ма­нии хода собы­тий, эти люди как бы теряли свою само­быт­ность, свое лицо. Они не могли понять, что поль­ская куль­тура и поль­ская нация продол­жают разви­ваться на терри­то­рии, отошед­шей к Совет­скому Союзу. Да, это была неболь­шая терри­то­рия, засе­лен­ная поля­ками, в срав­не­нии с терри­то­рией и насе­ле­нием, захва­чен­ными гитле­ров­ской Герма­нией. Есте­ственно, поляки воспри­ни­мали и пере­жи­вали все это очень глубоко и трагично. Неко­то­рые из них выби­рали из двух зол мень­шее. Они были против Совет­ской власти, но, срав­ни­вая ее с тем, что принес поля­кам Гитлер, пред­по­чи­тали Гитлеру Советы. Имелись и такие, кото­рые, оказав­шись на терри­то­рии, заня­той Крас­ной Армией, потом, даже вне всякого «обмена людьми», бежали на терри­то­рию, заня­тую немец­кими войсками. Кое-кто из них хотел таким спосо­бом укло­ниться от контак­тов с геста­пов­цами.

Во Львове в то время геста­пов­цев было очень много. Они попали туда по дого­во­рен­но­сти с нами, с целью содей­ствия обмену насе­ле­нием. Но возни­кали также случаи, как с Бандров­ской, когда геста­повцы не согла­со­вы­вали с нами списки отъез­жа­ю­щих и, поль­зу­ясь тем, что граница факти­че­ски была откры­той и ника­ких труд­но­стей для пере­хода не суще­ство­вало, выпи­сы­вали каким-то лицам фаль­ши­вые доку­менты.

Продол­жа­лась работа по уста­нов­ле­нию Совет­ской власти и норма­ли­за­ции поло­же­ния в запад­ных райо­нах Укра­ины. Глав­ным обра­зом она была направ­лена на созда­ние мест­ных орга­нов власти. В област­ные коми­теты и в район­ные было привле­чено много мест­ных акти­ви­стов. Не было недо­статка в кадрах, кото­рые стано­ви­лись на пози­ции совет­ской действи­тель­но­сти. Несмотря на силь­ные укра­ин­ско-наци­о­на­ли­сти­че­ские пози­ции, имелось немало сочув­ство­вав­ших нам комму­ни­стов, несмотря на роспуск КПЗУ и выра­жен­ное нами недо­ве­рие к ней. Вообще-то КПЗУ была разгром­лена еще во время «чисток» 1936–1937 годов. Руко­вод­ство комму­ни­сти­че­скими орга­ни­за­ци­ями Запад­ной Укра­ины прак­ти­че­ски было возло­жено на КП(б)У. Когда я еще в 1928–1929 гг. рабо­тал в Киеве на посту заве­ду­ю­щего орга­ни­за­ци­он­ным отде­лом окруж­ного коми­тета, секре­та­рем Киев­ского окруж­кома был Демченко. Именно он по реше­нию ЦК КП(б)У отве­чал за связь с КПЗУ и за руко­вод­ство ее деятель­но­стью. Демченко встре­чал людей «оттуда», они приез­жали неле­гально, полу­чали от него указа­ния и отбы­вали. Так велась орга­ни­за­ци­он­ная работа.

Демченко зани­мался также вопро­сами куль­туры. В Киеве нахо­ди­лась Укра­ин­ская АН, видный исто­рик Грушев­ский руко­во­дил в ней секцией исто­рии Укра­ины. Наблю­де­ние за АН УССР тоже было возло­жено на Демченко, и он уделял ей много внима­ния. Через акаде­мию он был связан и с учеными, кото­рые нахо­ди­лись во Львове, на поль­ской терри­то­рии. Помню из их числа две фами­лии: Студин­ский и Колесса. Это были авто­ри­тет­ные среди интел­ли­ген­ции люди, причем Колесса больше как ученый, а Студин­ский — как обще­ствен­ный деятель и хоро­ший оратор. Он, высту­пая в поль­ской печати, заре­ко­мен­до­вал себя как анти­поль­ская фигура, настро­ен­ная просо­вет­ски и проукра­ин­ски. Однако, когда мы с ним в 1939 г. встре­ти­лись, выяс­ни­лось, что он был в поли­ти­че­ских вопро­сах без проч­ных убеж­де­ний. Итак, КПЗУ была разгром­лена, а ее кадры, до кото­рых дотя­ну­лась наша рука, были уничто­жены как «прово­ка­торы, измен­ники, преда­тели и агенты Пилсуд­ского», уже умер­шего.

Комму­ни­сти­че­ская партия Польши тоже была разгром­лена и распу­щена Комин­тер­ном. Ее руко­вод­ство было уничто­жено, так как жило в Москве и рабо­тало Как раз в Комин­терне. Все, кто жил здесь, были аресто­ваны и погибли, и Ленский, и другие. Оста­лась лишь моло­дежь. Берут же уцелел, потому что был еще мало изве­стен у нас и вообще не нахо­дился на терри­то­рии СССР, а был в Польше. Совсем моло­дым был еще Гомулка. И вот их партия была разгром­лена, исчезло ее централь­ное руко­вод­ство, прак­ти­че­ски же ника­кого руко­вод­ства одно время не было. Гомулка до ареста его поль­скими властями рабо­тал, как он мне потом расска­зы­вал, в Дрого­быче; где рабо­тал Берут, не знаю. Когда мы заняли Дрого­быч, то буду­щий пред­се­да­тель Госсо­вета ПНР Завад­ский, очень хоро­ший чело­век, сидел в мест­ной тюрьме. Он и раньше неод­но­кратно сидел по разным поль­ским тюрь­мам и расска­зы­вал мне, что хорошо знает их режимы. Шутил, что «лучшей» тюрь­мой была дрого­быч­ская.

Я уже упоми­нал, что мы в те месяцы зани­ма­лись созда­нием выбор­ных орга­нов власти наро­дов, насе­ляв­ших восточ­ные обла­сти бывшей Польши. Теперь они должны были опре­де­лить свое юриди­че­ское поло­же­ние: с кем они будут? Хотят ли войти в состав Совет­ского госу­дар­ства? Прошли выборы народ­ных пред­ста­ви­те­лей. Я все это время нахо­дился во Львове и орга­ни­зо­вы­вал эту работу. Когда прохо­дило засе­да­ние народ­ных деле­га­тов, я сидел в ложе и наблю­дал. Сейчас уже не помню состав прези­ди­ума собра­ния, но это были люди из запад­ных обла­стей Укра­ины, хорошо нам извест­ные, с опре­де­лен­ными поли­ти­че­скими пози­ци­ями. Они открыто заяв­ляли об этом в своих выступ­ле­ниях, и устно, и в печати. То были не какие-то подстав­ные лица, если гово­рить грубо — не какие-то «наши агенты», нет! То были убеж­ден­ные комму­ни­сты. Когда они высту­пали, я не услы­шал ни одного оратора, кото­рый выра­жал бы хотя бы сомне­ние в том, что у них должна быть уста­нов­лена Совет­ская власть. Они с радо­стью, с пафо­сом заяв­ляли, что их завет­ная мечта — быть приня­тыми в состав Совет­ской Укра­ины.

Эти собра­ния прошли на боль­шом поли­ти­че­ском подъ­ёме. Не помню, сколько дней они длились. Но было приятно смот­реть на проис­хо­дя­щее, радо­ваться тому, что оно подтвер­ждало нашу точку зрения: народ — рабо­чие, крестьяне, трудо­вая интел­ли­ген­ция с пони­ма­нием отно­сятся к нашей идео­ло­гии, прини­мают ее и на ее основе хотят стро­ить свое буду­щее. Вот сила ленин­ских идей! Они жили в людях, несмотря на то, что поль­ские власти делали все, чтобы изоли­ро­вать их от СССР и извра­тить Лени­низм, пугали людей Совет­ской властью. Как раз в те годы развер­ну­лись репрес­сии, что тоже исполь­зо­ва­лось против нас с соот­вет­ству­ю­щим толко­ва­нием. Если мы писали и гово­рили, что все это дела­ется только для укреп­ле­ния Совет­ского госу­дар­ства, для расчистки путей к стро­и­тель­ству соци­а­лизма, то враги СССР давали, конечно, свои объяс­не­ния, вред­ные для нас. Такие точки зрения широко гуляли в Польше, в других буржу­аз­ных госу­дар­ствах. Однако, несмотря на столь усилен­ную обра­ботку умов, когда пришла Крас­ная Армия, народ принял нас, как близ­ких людей.

Собра­ние народ­ных пред­ста­ви­те­лей райо­нов, осво­бож­ден­ных Крас­ной Армией, прохо­дило во Львове очень торже­ственно. Люди, высту­пая, со слезами радо­сти гово­рили о том, что они нако­нец-то дожда­лись времени, когда возник­нет единая Укра­ина; что они воссо­еди­ни­лись с братьями-укра­ин­цами. То были торже­ствен­ные для нас дни, тем более что не только удовле­тво­ри­лись наци­о­наль­ные запросы укра­ин­цев, но и укреп­ля­лась запад­ная граница СССР. Она отодви­ну­лась дальше. Исправ­ля­лась исто­ри­че­ская неспра­вед­ли­вость в отно­ше­нии укра­ин­ского народа, кото­рый нико­гда прежде не был в составе единой Укра­ины. Теперь его чаяния сбылись. Правда, юриди­че­ски это еще не было оформ­лено, потому что пока что состо­я­лись лишь собра­ния во Львове. Пока что наблю­да­лось выра­же­ние чувств людей, кото­рые осво­бо­ди­лись от гнета, и еще не было офици­ально оформ­лено приня­тие их земель в СССР. Кроме того, еще оста­ва­лись укра­инцы, кото­рые жили за Карпа­тами, в Венгер­ском госу­дар­стве. Дело в том, что после ликви­да­ции Гитле­ром Чехо­сло­ва­кии Закар­пат­ская Укра­ина вошла в состав Венгрии. Это учиты­вали наши укра­инцы и гово­рили: «Закар­пат­ские укра­инцы пока не входят в нашу Укра­ин­скую Совет­скую державу, но наста­нет час, и они тоже будут вместе с нами». После Вели­кой Отече­ствен­ной войны так оно и произо­шло. После разгрома Гитлера Закар­пат­ская Укра­ина тоже вошла в состав УССР, так что Совет­ская Укра­ина объеди­нила всех укра­ин­цев, живу­щих на своих исто­ри­че­ских землях.

После львов­ского собра­ния народ­ных пред­ста­ви­те­лей мы пере­несли обсуж­де­ние этого вопроса в Киев. Засе­да­ние во Львове назы­ва­лось собра­нием упол­но­мо­чен­ных (что-то вроде Учре­ди­тель­ного собра­ния). Оно обра­ти­лось с прось­бой принять Запад­ную Укра­ину в состав УССР. В Киеве был созван респуб­ли­кан­ский Верхов­ный Совет, а затем завер­шила дело сессия Верхов­ного Совета СССР. Туда прибыли пред­ста­ви­тели запад­ных обла­стей и высту­пали с той же прось­бой. Этот акт совер­шался в торже­ствен­ной обста­новке. А я гордился тем, что от начала до конца нахо­дился в запад­ных обла­стях Укра­ины и орга­ни­зо­вы­вал все дело. Как проте­кали анало­гич­ные собы­тия в Бело­рус­сии, подробно не знаю, ибо поль­зо­вался только газет­ной инфор­ма­цией. Бело­русы тоже торже­ство­вали победу, тоже были рады исто­ри­че­скому акту воссо­еди­не­ния бело­рус­ского насе­ле­ния в одном госу­дар­стве. По-види­мому, у них были те же радо­сти и те же труд­но­сти, что и у нас. Я так думаю. А кто поже­лает, может найти мате­ри­алы о них в печати.

Журнал «Кроко­дил», выпуск за октябрь 1939 года, СССР

Публи­ка­цию подго­то­вил автор теле­грам-канала CHUZHBINA, с недав­них пор запу­стив­ший свой исто­ри­че­ский подкаст «Вехи», доступ­ный на Apple, Spreaker и YouTube, где недавно вышло два эпизода о совре­мен­ной Польше.


Читайте также «Поль­ский тран­зит. Русская эмигра­ция в межво­ен­ной Польше».

Поделиться