«Кавказ» Ивана Бунина

Сего­дня я выбрал рассказ чело­века, само имя кото­рого стало сино­ни­мом русской эмигра­ции. Произ­но­сите «эмигра­ция» — и сами невольно пред­став­ля­ете Ивана Бунина. Чело­век, при полу­че­нии Нобе­лев­ской премии указав­ший своё граж­дан­ство как «русский изгнан­ник», Иван Алек­се­е­вич до послед­них дней своей жизни оста­вался лицом без граж­дан­ства и жил с нансе­нов­ским паспор­том, но душой он всё это время был в России, по кото­рой страшно тоско­вал. Именно в России проис­хо­дит действие боль­шин­ства расска­зов из цикла «Тёмные аллеи», напи­сан­ного в эмигра­ции, и посвя­щён­ного тёмным, груст­ным и порой жесто­ким момен­там любви.

Побе­ди­тель Нобе­лев­ской премии по лите­ра­туре 1933 года — Иван Алек­се­е­вич Бунин на обложке журнала «Иллю­стри­ро­ван­ная Россия», Ноябрь 1933 года.

Этот рассказ Бунин опуб­ли­ко­вал в глав­ной газете русского зару­бе­жья — париж­ских «Послед­них ново­стях», бессмен­ным главре­дом кото­рых был Павел Милю­ков.

Пере­до­вица «Послед­них Ново­стей» за 30 мая 1935 года, Париж.

Больше всего меня в нём впечат­лила пора­зи­тель­ная плав­ность языка Бунина, удиви­тель­ное изяще­ство его речи. Кроме того ещё совре­мен­ники отме­чали точность описа­ния разных ситу­а­ций, из-за кото­рой никто не верил, что автор выду­мал их от начала и до конца. Все вокруг были убеж­дены, что Бунин сам пере­жил что-то подоб­ное и лишь хорошо воспро­из­вёл по памяти. Иван Алек­се­е­вич на это обижался.


«Кавказ»

12 ноября 1937

Прие­хав в Москву, я воров­ски оста­но­вился в неза­мет­ных номе­рах в пере­улке возле Арбата и жил томи­тельно, затвор­ни­ком — от свида­ния до свида­ния с нею. Была она у меня за эти дни всего три раза и каждый раз входила поспешно со словами:

— Я только на одну минуту…

Фото доре­во­лю­ци­он­ной Москвы 1910-х годов.

Она была бледна прекрас­ной блед­но­стью любя­щей взвол­но­ван­ной женщины, голос у неё срывался, и то, как она, бросив куда попало зонтик, спешила поднять вуальку и обнять меня, потря­сало меня жало­стью и востор­гом.

— Мне кажется, — гово­рила она, — что он что-то подо­зре­вает, что он даже знает что-то, — может быть, прочи­тал какое-нибудь ваше письмо, подо­брал ключ к моему столу… Я думаю, что он на всё спосо­бен при его жесто­ком, само­лю­би­вом харак­тере. Раз он мне прямо сказал: «Я ни перед чем не оста­нов­люсь, защи­щая свою честь, честь мужа и офицера!» Теперь он почему-то следит буквально за каждым моим шагом, и, чтобы наш план удался, я должна быть страшно осто­рожна. Он уже согла­сен отпу­стить меня, так внушила я ему, что умру, если не увижу юга, моря, но, ради бога, будьте терпе­ливы!

План наш был дерзок: уехать в одном и том же поезде на кавказ­ское побе­ре­жье и прожить там в каком-нибудь совсем диком месте три-четыре недели. Я знал это побе­ре­жье, жил когда-то неко­то­рое время возле Сочи, — моло­дой, одино­кий, — на всю жизнь запом­нил те осен­ние вечера среди чёрных кипа­ри­сов, у холод­ных серых волн… И она блед­нела, когда я гово­рил: «А теперь я там буду с тобой, в горных джун­глях, у тропи­че­ского моря…» В осуществ­ле­ние нашего плана мы не верили до послед­ней минуты — слиш­ком вели­ким счастьем каза­лось нам это.

В Москве шли холод­ные дожди, похоже было на то, что лето уже прошло и не вернётся, было грязно, сумрачно, улицы мокро и черно блестели раскры­тыми зонтами прохо­жих и подня­тыми, дрожа­щими на бегу верхами извоз­чи­чьих проле­ток. И был тёмный, отвра­ти­тель­ный вечер, когда я ехал на вокзал, всё внутри у меня зами­рало от тревоги и холода. По вокзалу и по плат­форме я пробе­жал бегом, надви­нув на глаза шляпу и уткнув лицо в ворот­ник пальто.

В малень­ком купе первого класса, кото­рое я зака­зал зара­нее, шумно лил дождь по крыше. Я немедля опустил окон­ную зана­веску и, как только носиль­щик, обти­рая мокрую руку о свой белый фартук, взял на чай и вышел, на замок запер дверь. Потом чуть приот­крыл зана­веску и замер, не сводя глаз с разно­об­раз­ной толпы, взад и вперёд сновав­шей с вещами вдоль вагона в тёмном свете вокзаль­ных фона­рей. Мы усло­ви­лись, что я приеду на вокзал как можно раньше, а она как можно позже, чтобы мне как-нибудь не столк­нуться с ней и с ним на плат­форме. Теперь им уже пора было быть. Я смот­рел всё напря­жён­нее — их всё не было. Ударил второй звонок — я похо­ло­дел от страха: опоз­дала или он в послед­нюю минуту вдруг не пустил её! Но тотчас вслед за тем был пора­жён его высо­кой фигу­рой, офицер­ским карту­зом, узкой шине­лью и рукой в замше­вой перчатке, кото­рой он, широко шагая, держал её под руку. Я отшат­нулся от окна, упал в угол дивана, рядом был вагон второго класса — я мысленно видел, как он хозяй­ственно вошёл в него вместе с нею, огля­нулся, — хорошо ли устроил её носиль­щик, — и снял перчатку, снял картуз, целу­ясь с ней, крестя её… Третий звонок оглу­шил меня, тронув­шийся поезд поверг в оцепе­не­ние… Поезд расхо­дился, мота­ясь, кача­ясь, потом стал нести ровно, на всех парах… Кондук­тору, кото­рый прово­дил её ко мне и пере­нёс её вещи, я ледя­ной рукой сунул деся­ти­руб­лё­вую бумажку…

Войдя, она даже не поце­ло­вала меня, только жалостно улыб­ну­лась, садясь на диван и снимая, отцеп­ляя от волос шляпку.

— Я совсем не могла обедать, — сказала она. — Я думала, что не выдержу эту страш­ную роль до конца. И ужасно хочу пить. Дай мне нарзану, — сказала она, в первый раз говоря мне «ты». — Я убеж­дена, что он поедет вслед за мною. Я дала ему два адреса, Гелен­джик и Гагры. Ну вот, он и будет дня через три-четыре в Гелен­джике… Но бог с ним, лучше смерть, чем эти муки…

Утром, когда я вышел в кори­дор, в нём было солнечно, душно, из убор­ных пахло мылом, одеко­ло­ном и всем, чем пахнет людный вагон утром. За мутными от пыли и нагре­тыми окнами шла ровная выжжен­ная степь, видны были пыль­ные широ­кие дороги, арбы, влеко­мые волами, мель­кали желез­но­до­рож­ные будки с кана­ре­еч­ными кругами подсол­неч­ни­ков и алыми маль­вами в пали­сад­ни­ках… Дальше пошёл безгра­нич­ный простор нагих равнин с курга­нами и могиль­ни­ками, нестер­пи­мое сухое солнце, небо, подоб­ное пыль­ной туче, потом призраки первых гор на гори­зонте…

Постер совет­ского агент­ства «Инту­рист», 1930-е годы.

Из Гелен­джика и Гагр она послала ему по открытке, напи­сала, что ещё не знает, где оста­нется.

Потом мы спусти­лись вдоль берега к югу.

Мы нашли место перво­быт­ное, зарос­шее чина­ро­выми лесами, цвету­щими кустар­ни­ками, крас­ным дере­вом, магно­ли­ями, грана­тами, среди кото­рых подни­ма­лись веер­ные пальмы, чернели кипа­рисы…

Я просы­пался рано и, пока она спала, до чая, кото­рый мы пили часов в семь, шёл по холмам в лесные чащи. Горя­чее солнце было уже сильно, чисто и радостно. В лесах лазурно светился, расхо­дился и таял души­стый туман, за даль­ними леси­стыми верши­нами сияла пред­веч­ная белизна снеж­ных гор… Назад я прохо­дил по зной­ному и пахну­щему из труб горя­щим кизя­ком базару нашей деревни: там кипела торговля, было тесно от народа, от верхо­вых лоша­дей и осли­ков, — по утрам съез­жа­лось туда на базар множе­ство разно­пле­мен­ных горцев, — плавно ходили черке­шенки в чёрных длин­ных до земли одеж­дах, в крас­ных чувя­ках, с заку­тан­ными во что-то чёрное голо­вами, с быст­рыми птичьими взгля­дами, мель­кав­шими порой из этой траур­ной запу­тан­но­сти.

Потом мы уходили на берег, всегда совсем пустой, купа­лись и лежали на солнце до самого завтрака. После завтрака — всё жарен­ная на шкаре рыба, белое вино, орехи и фрукты — в зной­ном сумраке нашей хижины под чере­пич­ной крышей тяну­лись через сквоз­ные ставни горя­чие, весё­лые полосы света.

Когда жар спадал, и мы откры­вали окно, часть моря, видная из него между кипа­ри­сов, стояв­ших на скате под нами, имела цвет фиалки и лежала так ровно, мирно, что, каза­лось, нико­гда не будет конца этому покою, этой красоте.

На закате часто громоз­ди­лись за морем удиви­тель­ные облака; они пылали так вели­ко­лепно, что она порой ложи­лась на тахту, закры­вала лицо газо­вым шарфом и плакала: ещё две, три недели — и опять Москва!

Ночи были теплы и непро­глядны, в чёрной тьме плыли, мерцали, светили топа­зо­вым светом огнен­ные мухи, стек­лян­ными коло­коль­чи­ками звенели древес­ные лягушки. Когда глаз привы­кал к темноте, высту­пали вверху звёзды и гребни гор, над дерев­ней выри­со­вы­ва­лись дере­вья, кото­рых мы не заме­чали днём. И всю ночь слышался оттуда, из духана, глухой стук в бара­бан и горло­вой, зауныв­ный, безна­дежно-счаст­ли­вый вопль как будто всё одной и той же беско­неч­ной песни.

Неда­леко от нас, в прибреж­ном овраге, спус­кав­шемся из лесу к морю, быстро прыгала по каме­ни­стому ложу мелкая, прозрач­ная речка. Как чудесно дробился, кипел её блеск в тот таин­ствен­ный час, когда из-за гор и лесов, точно какое-то дивное суще­ство, пристально смот­рела позд­няя луна!

Иногда по ночам надви­га­лись с гор страш­ные тучи, шла злоб­ная буря, в шумной гробо­вой черноте лесов то и дело развер­за­лись волшеб­ные зелё­ные бездны и раска­лы­ва­лись в небес­ных высо­тах допо­топ­ные удары грома. Тогда в лесах просы­па­лись и мяукали орлята, ревел барс, тявкали чекалки… Раз к нашему осве­щён­ному окну сбежа­лась целая стая их, — они всегда сбега­ются в такие ночи к жилью, — мы открыли окно и смот­рели на них сверху, а они стояли под блестя­щим ливнем и тявкали, проси­лись к нам… Она радостно плакала, глядя на них.

Он искал её в Гелен­джике, в Гаграх, в Сочи. На другой день по приезде в Сочи, он купался утром в море, потом брился, надел чистое бельё, бело­снеж­ный китель, позав­тра­кал в своей гости­нице на террасе ресто­рана, выпил бутылку шампан­ского, пил кофе с шартре­зом, не спеша выку­рил сигару. Возвра­тясь в свой номер, он лёг на диван и выстре­лил себе в виски из двух револь­ве­ров.


Читайте также наш мате­риал «Труд­ный день пору­чика Мухина»


Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала «Письма из Влади­во­стока» при поддержке редак­тора рубрики «На чужбине» Климента Тара­ле­вича (канал CHUZHBINA).

Поделиться