«Кири-Кири» Виктора Морта

В своё время мне очень запала в душу фраза нашего совре­мен­ника Дмит­рия Быкова, что каждый чело­век в состо­я­нии напи­сать хотя бы одну хоро­шую книгу — о своей жизни. И, я думаю, Дмит­рий весьма близок к истине! Ведь легче всего писать о пере­жи­том лично, и инте­рес­ней всего читать про то, «как оно было на самом деле».

Одно из моих люби­мых досто­инств худо­же­ствен­ной лите­ра­туры — возмож­ность путе­ше­ство­вать в неве­до­мые миры прошлого и насто­я­щего. Миры реаль­ные, не фанта­сти­че­ские. Напри­мер, мир Ирвина Вэлшла — Эдин­бург торч­ков конца XX века, или его аналог — Питер тех же лет и тех же людей, воспе­тый Глебом Олисо­вым, или мир совет­ских эмигран­тов Нью-Йорка 1970-х и 1980-х гг., задо­ку­мен­ти­ро­ван­ный Эдич­кой Лимо­но­вым и Сергеем Довла­то­вым. Мир, в кото­рый я сего­дня пред­ла­гаю пере­ме­ститься, вам мало знаком, и такими глазами вы не него ещё не смот­рели. Но и глаза здесь свои, и мир тоже не чужой.

Я пред­став­ляю вам корот­кий рассказ писа­теля второй волны Виктора Констан­ти­но­вича Морта «Кири-Кири». В центре сюжета простая полтав­ская крестьянка: угнан­ная немцами с сыном на работы в Герма­нию, остав­ша­яся после войны на Западе и уехав­шая в США, внезапно она оказа­лась в той самой мате­ри­а­ли­сти­че­ской сказке, кото­рую обещал ей комму­низм. Только не в далё­ком 2000 году, а сразу же по приезду в Штаты — в конце 1940-х и 1950-х гг.

«Mama», 1977 год, William Kurelek (1927−1977 гг.).

Не первый раз мы знако­мим вас с Викто­ром и сей эпохой сквозь очи эмигран­тов второй волны, но в отли­чии от преды­ду­щих трагич­ных исто­рий, сей рассказ — лёгкий и пози­тив­ный. Он об обыва­тель­ском восторге от небы­ва­лого благо­по­лу­чия амери­кан­ской после­во­ен­ной жизни. Амери­канцы уже мечтают о той Америке. Слоган «Make America Great Again!» — это именно про 1945–1960 годы. И если о том времени (не моде, а каче­стве жизни) мечтают сего­дняш­ние амери­канцы, пред­ставьте себе как глядели на то время совет­ские граж­дане родом из суро­вых межво­ен­ных лет?

Тот амери­кан­ский мир всеоб­щего благо­ден­ствия, «где всё принад­ле­жат к сред­нему классу», сего­дня уже подхо­дит к концу. О перспек­ти­вах крова­вой граж­дан­ской войны гово­рят не причуд­ли­вые пожи­лые совет­ские дипло­маты в отставке, а амери­кан­ские лидеры обще­ствен­ного мнения, как, напри­мер, самый попу­ляр­ный теле­ве­ду­щий лагеря консер­ва­то­ров — Такер Карлсон с «Фокс Ньюс» или публи­цистка Энн Коул­тер — люди, к чьему мнению прислу­ши­ва­ется сам Трамп.


Такер Карлсон в его ежеднев­ной программе на «Фокс Ньюс» гово­рит, что теку­щая имми­гра­ци­он­ная поли­тика элит — рецепт граж­дан­ской войны. Такер не просто какой-то журна­лист — запом­ните это имя. Ходят слухи о том что он может быть глав­ным канди­да­том в прези­денты от респуб­ли­кан­цев на выбо­рах 2024 года.

Но это сего­дня. Давайте вернёмся во вчера, когда в нашем Датском Коро­лев­стве всё ещё было спокойно и «амери­кан­ская мечта» была не фигу­рой речи…

«Material Success», 1967 год, William Kurelek (1927−1977 гг.), Canada. Картина Вильяма Дмытро­вича Кури­лика, канад­ского укра­инца, можно сказать, посвя­щена героям рассказа — укра­ин­ской эмигрант­ской семье. Един­ствен­ное отли­чие, что семья с полотна это «свидо­мые» укра­инцы, а не сове­ти­зи­ро­ван­ные мало­россы. Здесь видно порт­ре­тики Ивана Франко и Тараса Шевченко, но в осталь­ном мир героев рассказа «Кири-Кири» был неот­ли­чим от картин­ного.

«Кири-Кири»

Из сбор­ника «Гримасы Жизни» (1978 год)
Виктор Констан­ти­но­вич Морт (1900−1992 гг.), Вашинг­тон.

Вот спаси­бочки, что зашли на празд­ни­чек. У нас в России все б сидели за столом, пили б, ели б, как люди, чест­ное слово. А тут мой Кирюша подхва­тит свою поло­вину, нырнут в машину и поехали на «партию». И так кожен вечер «партия» и «партия». А меня от одного этого слова тошнит. А ведь он был всегда беспар­тий­ный… Да, сади­тесь же, Господи, я сейчас сардины вскрою, севен-апа налью.

Я женщина простая, необ­ра­зо­ван­ная. Если и у кого обра­зо­ва­ние высо­кое или повы­шен­ное, то у меня и пони­жен­ного нету. И ничего живу. По обсто­я­тель­ствам вам хорошо извест­ным муж оказался кула­ком, я, конечно, подку­лач­ни­цей, а дети, как шиши повы­рас­тали. Всех нас судьба пораз­бро­сала, а со мной, как утеше­ние Кирилла, моего млад­шень­кого оста­вила… Вот как.

Прогер­ман­ский пропа­ган­дист­ский плакат 1941–1944 гг., Рейхс­ко­мис­са­риат Укра­ины.

А как нача­лась война, то с родной Полтав­щины повезли нас с ним к Гитлеру служить. От одного дерьма вырва­лись, а к другому попали. Но, слава Богу, когда война кончи­лась, пришли амери­канцы и мой весё­лый и рабо­тя­щий Кирюша сразу к ним устро­ился на работу, а те, святые души, не долго думая, взяли и помогли нам выехать в эти Уеди­нен­ные Штаты. Да, вы, кушайте, пожа­луй­ста. И вот привёл Господь вместо родного Днепра на какую-то Миси­писи заехать, к фермеру. Я доила коров выклю­ча­те­лем, а Кируся на себе всю тяжё­лую работу тащит, а вече­ром ещё на баяне играет и поёт и до того складно, что хозяй­ские дочки в него повлюб­ля­лись. А он у меня такой: если рабо­тает, то за троих, а если влюб­ля­ется, то в четы­рёх сразу. Фермер видит, что дело плохо и дочки пере­де­рутся — нас в город спла­вил.

Берите ветчинку, без жиру, без косточки. А в городе сынок там днём у столяра, а вече­ром в ресто­ране посуду моет. И уже по-амери­кан­ски тарах­тит, откуда только берётся. И доллары соби­рает.

— Мамаша, — гово­рит, — держи­тесь, сын в люди выхо­дит.

А жили мы просто: две комнаты и кухня, как там нико­гда не жили. Тихо, просторно, удобно. И вот, одна­жды, приез­жает мой Кирик на грузо­вике и снимает отту­дова белый ящик, как гроб, чест­ное слово.

— Мамуля, — кричит, — прини­майте обжи­ра­тор!

И объяс­няет, что это мол для прохлады продук­тов. А если кому жарко, то влазит, поси­дит и осты­нет. Дурень то мой не поду­мал напе­рёд. А если женится? Надо было двух­спаль­ный брать… Но ничего, вещь хоро­шая: молоко поста­вишь — кусками в чай броса­ешь, а если мясо, запих­нешь, то потом можно чело­века убить — камень-камнем!


Цвет­ные домаш­ние записи амери­кан­цев 1950-х гг.

— Да, вы пейте тоже. Для вас откры­вала этую «кокую-колу». Потом, уже без него, привезли комод, с дыркой по сере­дине, а вместо неё стекло мутное встав­лено. Сын вече­ром приклю­чил к стене и смеется.

— Имеете теле­гры­зор. 299 долля­рив, как из пушки.

— За теле­гры­зор?! Господи, да ведь блоха тоже делает, а она в два раза дешевле. Несмыш­лё­ныщ-то мой дорвался до денег и тратит их, не спро­сясь матери. Безрас­су­док какой-то. Лучше б спод­ние купил.

— Мамаша, — хохо­чет, — это ещё семечки. Дом купим, машину, радио, мебель — зака­ча­е­тесь!

Но правда, не пьет, не курит, не гуляет, всё копит. Как отец прямо. А раз ложимся спать, а он мне на сон гряду­щий:

— Не обижай­тесь, мама, за намёк, а стирали вы сего­дня в послед­ний раз.

— Как это? — кричу. Ты в гряз­ном ходить прика­жешь? Или прачку нанял?

— Уже, — гово­рит. В самую точку. Завтра будет.

Я аж всю ночь не спала. Мне ни слова не сказал, а угово­рил какую-то бабу. Да, она нас на одних харчах по миру пустит. А у нас на книжке всего тыща.


20-минут­ный амери­кан­ский фильм про жизнь в субур­бии — приго­ро­дах с котте­дж­ными домами — в 1950-х гг.

Утром, чуть свет, умчался на работу, а я в окно. Когда, думаю, та явится, я её и выгоню. Слова не дам сказать и выгоню. А она и не пришла, дога­да­лась, видно… Вы совсем не куша­ете. Ешьте прошу вас… Но уж к вечеру явля­ется сын с бочкой.

— Посто­ро­ни­тесь, посто­ро­ни­тесь, спираль­ная машина прие­хала!

— Что за ново­сти?

— Старо­сти, мама­хен. Вот, допу­стим, вы носите платье. День, два, неделю, месяц. Стирать надо, а снимать жалко. Тогда вы лезете в бочку, в этую, напус­ка­ете воды мыль­ной, закру­чи­ва­е­тесь крыш­кой и втыка­ете ток. Спираль­ная начи­нает крутиться и через полчаса вы выхо­дите высти­ран­ная, выгла­жен­ная, как будто и не крути­лась вовсе. Ну, плохо?

— Жену свою поса­дишь, пускай покру­тится, балда еловая! А мать как-нибудь обой­дётся рубе­лем и качал­кой!

— Аж запла­кала от обиды. А он обнял поце­ло­вал и пошёл спать, Кирюша-то мой.
И теперь наша квар­тира стала на кнопки: там втыка­ешь — горит, тут — нажи­ма­ешь — шумит. Там вклю­чишь — стирает, тут повер­нёшь — воняет… Техника. Но самое горе пришло, когда и не ждала. Раз вече­ром запро­пал мой сынок. Вдруг, роскош­ная авто­мо­биль­ная машина, — а я у окна сижу — подка­ты­вает под подъ­езд. Гудит, откры­ва­ется и выла­зит он, а за ним верти­хвостка какая-то. Худая, тонкая, как чайная ложечка.

— Мути, — кричит в окно, — это кобе­ляк 51-го года!

А я ему:

— За что ты её так? Обидится.

— Да, это и не ее, вовсе. Это машина такая. Модель, — и захо­дят. Та тарах­тит, тарах­тит, а, мой подта­рах­ты­вает. А я как пень, конечно, а она ему:

— Кири, Кири! — Как котёнка, чест­ное слово. Потом поце­ло­вала в щёку, след оста­вила и брысь.

— Это как же пони­мать, визит этот? — спра­ши­ваю.

— Не могу, — отве­чает, — точно сказать, но собы­тия надви­га­ются. Хозяй­ская дочка это.

— Столя­рова или ресто­ран­щика?

— Это Столя­рова, а та на очереди, но может и не дойдёт.

— Амери­канка? — кричу, — русских тебе нету?

— Мне, маманя, надо врас­тать в ихнюю середу, пускать корни тут. Америка, ведь.
Что вам, милые долго голову моро­чить? Женился. Женился и гово­рит:

— Мамуля, не скучайте. Едем в медо­вое путе­ше­ствие, к её дяде, в город Сам-Прокисло. А вы пока слова учите.

Запла­кала я — дайте и я с вами выпью — и смири­лись. Мать, ведь. А когда верну­лись, то звали к себе пере­ехать, а я нет, тут оста­лась и все машины мне побро­сал. А на кой они мне ляд, старухе-то?.. Но с визи­том пошла всё-таки. Тая финти­флюшка лежит на диване, а ноги задрала выше колен, а сынок объяс­няет:

— В Америке так принято. Лучшее в теле крово­те­че­ние проис­хо­дит. Видели? А она куку­рузу жрёт и пепси-колой запи­вает. А он, сын мой, в перед­нике, с пуле­со­сом по полу елозит. А та ему:

— Кири, Кири, там посмотри, там полезь.

Загнала его под этажерку, а сама сбоку контро­ли­рует. А мой-то выгля­ды­вает из под неё (из под этажерки, конечно) и спра­ши­вает:

— Уелл? Хорошо, мол?

А? До чего довела парня? За полгода, домра­бот­ни­цей стал. Вот тебе и Америка. Мы с ней чай пьём, а он подаёт и убирает, а? А потом она мне по-русски:

— Вы хочете бить бабюшка? — а я ей:

— Бить тебя не надо, а в руки взять следует, — а сын мне:

— Мамаша вы не поняли. Она гово­рит, что вы скоро бабушка будете.

— Ой, — кричу я, — окей, олрайт, плиз! Как нарочно эти слова выучила. Ну, вы поду­майте, как знали моё слабое место. Навер­ное для меня и поста­ра­лись. Отвёз меня сынок домой, а я потом и прихвор­нула и поехала к ним, когда внуку два месяца было. Вот на этое Рожде­ство ему полгода стук­нет. Захожу, а невестка опять на диване, а этот чудак… Ну, чтобы вы поду­мали? Сына грудью кормит. Обал­дели люди окон­ча­тельно. Но это мне пока­за­лось только. Просто пристроил его себе на грудь и с буты­лочки кормит. Формула назы­ва­ется.


Америка в 1957 году. 7-минут­ный доку­мен­таль­ный фильм.

— В Америке, — гово­рит — так принято.

— Не дам, — кричу, — внука на муче­ния. Давай сюда! А жена его:

— Давай его, Кири, давай бабюшке.

То-то, брат, это тебе не куку­рузу жрать и говорю её мужу, сыну моему:

— Чтобы не смел ты своими гряз­ными руками за внука моего, браться. Для этого у него мать и бабушка есть. А ты на кухню ступай. А мне комнату приго­товь — пере­ез­жаю. А то вы тут, со своей Амери­кой до того дойдёте, что у вас скоро отцы детей рожать будут.

— Мамаша, — смеётся, — в этой стране, — это дело времени и техники.

Плюнула я, взяла внука на руки и понесла купать. И говорю ему:

— Сын-то у меня хоро­ший, а отец у тебя нику­дыш­ний!

А внук смеется. Понял бабку, хоть я ему и по-русски сказала… Да вы бросьте кушать-то идёмте, я вам его покажу. Спит сейчас. Вы ещё таких детей не видали; ей-Богу, не вру!


Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала CHUZHBINA.


Читайте также отры­вок из книги Петра Кова­лев­ского «Зару­беж­ная Россия 1920−1970»: «Русские во Фран­ции: между нало­гами и армией»

Поделиться