Портреты русских коллаборантов Бориса Ширяева

Веро­ятно, быть мари­о­нет­кой в чьих-то руках мучи­тельно тяжело. Ещё тяже­лее в здра­вом уме осозна­вать себя ею и тем не менее продол­жать подда­ваться тому, что тебя водят за нос, поль­зу­ясь твоим правед­ным гневом и фоби­ями. Ты тешишь себя надеж­дами (будем жить в демо­кра­тии!), отго­вор­ками (побе­дим режим, а после легко прого­ним амери­кан­цев или немцев!), а в это время земля у тебя уходит из-под ног. Двое­мыс­лие никуда не делось, а только смени­лось на новое… Ноги, как о тебя выти­рал преж­ний режим, так выти­рает и новый… Но теперь ты даже не можешь пикнуть, ведь теперь — ты «свобо­ден»!

Так чувство­вали себя русские колла­бо­ра­ци­о­ни­сты в Вели­кую Отече­ствен­ную войну, а вместе с ними и поддер­жав­шие амери­кан­цев иракцы, афганцы, южные вьет­намцы, или же поддер­жав­шие британ­цев и фран­цу­зов арабы Осман­ской Импе­рии, и сотни других анало­гич­ных «движе­ний» уже сгинув­ших в пучине исто­рии. У них имелись собствен­ные леги­тим­ные причины страстно нена­ви­деть свой тира­ни­че­ский (с кавыч­ками или без них — в зави­си­мо­сти от вашего вкуса) ancient regime, но новая жизнь, чаще всего, оказы­ва­лась ещё пога­ней, чем преж­няя.

«Русский колла­бо­ра­ци­о­низм» — звучит громоздко, а обыва­телю, возможно, и просто непри­вычно. Чаще их вели­чали куда проще: фаши­сты, преда­тели, кара­тели, палачи. И в то же время, это были не штам­по­ван­ные роботы, а живые насто­я­щие люди, чьё коли­че­ство изме­ря­лось милли­о­нами наших людей: русских, укра­ин­цев, бела­ру­сов и других сынов много­на­ци­о­наль­ной русской земли. Чем они жили? Что они видели? Как пришли к такой жизни? О чём они писали? Что они пере­жи­вали?

Герман­ский анти­со­вет­ский плакат, 1941–1944 гг.

Для меня лично, как для русского исто­рика и интел­ли­гента — это траги­че­ская, но также и безумно любо­пыт­ная стра­ница исто­рии Второй Миро­вой Войны. Сей мир суще­ство­вал как мини­мум три года. Примерно с лета 1941 и по 1944 год (когда фронт стал сдви­гаться в сторону Герма­нии). Велик ли срок? К примеру, ровно столько лет учатся студенты в британ­ских ВУЗах. Для личной жизни это вполне себе мини-эпоха, остав­ля­ю­щая след на чело­веке на всю жизнь.

Гидом в этот стран­ный тёмный мир высту­пит русский писа­тель, эмигрант II волны, а также.…коллаборант — Борис Ширяев (1899−1959 гг.) Из его двух подго­тов­лен­ных мною произ­ве­де­ний, вы узна­ете: быт русского (колла­бо­ранта) при немцах, внут­рен­нюю кухню РОА (Русской Осво­бо­ди­тель­ной Армии Власова), а также что за настро­е­ния бродили в стане тех русских людей, кто решил, что ему не по пути с совет­ской властью.


«Своя Русская Линия» (Из днев­ника журна­ли­ста)

Опуб­ли­ко­вано в газете «Наша Страна»

Буэнос Айрес № 60, суббота, 23 декабря 1950 года, с. 4–5

Борис Нико­ла­е­вич Ширяев (1899−1959 гг.)

Передо мной пачка смятых, изорван­ных тетра­дей. Многое прочесть уже нельзя, иное стер­лось, иное запи­сано нераз­бор­чиво. Писал в тряс­ком товар­ном вагоне, в хаосе разру­шен­ных горо­дов‚ в полу­тьме бомбо­убе­жищ…

1942–1950. Дата времени.

Став­ро­поль-Берлин-Рим. В этих пунк­тах постав­лены глав­ные вехи прой­ден­ного пути, пути поис­ков и мета­ний, жуткого скорб­ного пути «нового» эмигранта…

5 авгу­ста 1942 г. Совхоз Демин Хутор близ Став­ро­поля.

Немец и казак на обложке немец­кого армей­ского журнала Wehrmacht, 14 октября 1942 года.

Поза­вчера город взяли немцы. Проис­хо­дит инте­рес­ный процесс: спадают маски. Наш бухгал­тер оказался священ­ни­ком, трак­то­рист — убежав­шим из Колымы каза­ком, кладов­щик — тоже беглым из какой-то ссылки тамбов­ским крестья­ни­ном. Я тоже снял свою — сторожа совхоз­ного сада.

Маски спадают и с душ. Когда мимо совхоза пронесся первый патруль немец­ких мото­цик­ли­стов, наш зоотех­ник, моло­дой парень, акти­вист и глав­ный оратор на всех собра­ниях, облег­ченно вздох­нул:

— Ситу­а­ция ясная. Кончи­лась чортова совет­ская власть.

Мы собра­лись в опустев­шей совхоз­ной конторе.

— Что теперь будет?

— Известно что! — отозвался казак, — под немцем будем. Он поря­док. наве­дет.

— Поря­док, это конечно, — рассуж­дает тамбо­вец, — мы не против того. Поря­док нужен. Только ведь он для себя стараться будет. Не иначе.

— И тебе оста­нется. Хуже не будет..

— А Россий­ской Державы не уста­но­вит? Какая была при царском режиме?

— Чего захо­тел! А царя где возь­мешь? Всю Фами­лию пере­били.

— При НЭП-е сооб­щали в газе­тах об импе­ра­торе Кирилле, — гово­рит священ­ник-бухгал­тер. — Только, кажется, помер он.

— Может сыны от него оста­лись? — допы­ты­ва­ется тамбо­вец.

— Неиз­вестно.

— Эх, кабы своего! Что б, свою линию гнул… для народа!

12 сентября 1942 год‚ Став­ро­поль.

Немец­кий тыл на Восточ­ном Фронте на обложке журнала Wehrmacht, 14 сентября 1942 года.

Я вернулся в город и, поль­зу­ясь хаосом первых дней новой власти, занял комнату в б. райкоме. Кругом немцы. Много офице­ров. Узнав, что я говорю по-немецки, они охотно знако­мятся, расспра­ши­вают и сами расска­зы­вают. С неко­то­рыми из них я даже сбли­зился. Вот‚ напри­мер, д-р Шуле, глава их пропа­ганды, вдум­чи­вый, глубо­кий и хорошо знаю­щий нашу эмигранта в Герма­нии. Это мне особенно инте­ресно.

— О, да! Русская коло­ния в Берлине очень значи­тельна, — расска­зы­вает он мне, — там живут ваши гене­ралы: Бискуп­ский, Лампе… Много русских ресто­ра­нов, церкви, газеты, изда­тель­ства…

— А поли­ти­че­ская жизнь?

— Конечно‚ вы, русские, не можете жить без поли­тики. Есть группы, партии.

— Какое тече­ние преоб­ла­дает?

— Трудно сказать. Пожа­луй, монар­хи­сты.

— Значит, есть возмож­ный монарх? Претен­дент? Кто он?

Лицо д-ра Шуле разом каме­неет.

— Я далек от русской поли­ти­че­ской жизни. Не знаю.

Слово­охот­ли­вость немцев всегда имеет предел. В каждом из них сидит «орднунг».

***

26 декабря 1942 г., Став­ро­поль.

Узнал. В сочель­ник один бывший «русский» немец подвы­пил и пробол­тался.
Он есть. Его зовут Влади­мир. Он сын Кирилла. Где Он — узнать не удалось.
Стран­ное дело. Немцы охотно и даже откро­венно гово­рят со мною, даже «Майн Кампф» дали прочесть, что русским строго запре­щено, но, как только речь захо­дит о русской монар­хии — молчок.

— Ваша монар­хия умерла и не может возро­диться.

То же и в нашей газете. Цензура немцев, — слабая‚ но при малей­шем упоми­на­нии о монар­хии‚ статья летит в корзину, и, обычно любез­ный цензор превра­ща­ется в цербера. Почему?

Спро­сил об этом одного из немно­гих просо­чив­шихся к нам русских эмигран­тов, «пере­вод­чика горных стрел­ков «Эдель­вайс». Тот рассме­ялся.

— Да разве вы не пони­ма­ете?

Ведь Русская Монар­хия — сино­ним вели­кой и могу­чей России, т. е. именно того‚ чего немцы, да и не только немцы, как огня боятся. С комму­ни­стами они‚ в случае победы, сгово­рятся легко. Два сапога — пара. С соци­а­ли­стами тоже пола­дят‚ а вот с монар­хией компро­мисс невоз­мо­жен. Они это прекрасно пони­мают.

Да. Это так. Мне вспо­ми­на­ется наш совхоз­ник-кладов­щик и его «чтобы царь свою линию гнул».

Немцы тоже знают эту «линию».

Влади­мир Кирил­ло­вич «Его Импе­ра­тор­ское Высо­че­ство, Глава Россий­ского Импе­ра­тор­ского Дома и Вели­кий Князь» на встрече с пред­ста­ви­те­лями РОА. Герма­ния, 1943 год.

***
30 июня 1943 г.‚ Симфе­ро­поль.

В русской газете «Голос Крыма» сооб­ще­ние об орга­ни­за­ции Русской Осво­бо­ди­тель­ной Армии. В город­ском театре был посвя­щен­ный ей митинг в присут­ствии всего немец­кого гене­ра­ли­тета. Зал был пере­пол­нен, у дверей театра — толпа.

Вырезка из колла­бо­ра­ци­о­нист­ской газеты «Голос Крыма», выпуск от января 1942 года.

Открыто бюро записи в РОА. Пова­лили валом и русские и татары, хотя у них есть свои наци­о­наль­ные форми­ро­ва­ния.

Я провёл целый день в бюро, присмат­ри­ва­ясь и прислу­ши­ва­ясь.

В боль­шин­стве запи­сы­ва­ется моло­дежь, но есть и старики. Видел даже деда, отца и внука, запи­сав­шихся разом. Между прочим — армяне. Инте­ресны крым­чаки. Один, лет трид­цати, креп­кий, само­уве­рен­ный, оратор­ствует:

— Гене­рал Власов? Пожа­луй­ста! Война есть — гене­рал очень нужен. Пожа­луй­ста! Мир будет — на гене­рала царь нужен. На всю Россию один царь. Царь есть — хоро­шая жизнь есть. Царя не будет — опять колхоз будет, комму­нист будет. Пожа­луй­ста!

Опять, она, «линия».

***

15 сентября 1949 г. Лагерь Баньоли. Италия.

Фото­гра­фия из лагеря для пере­ме­щён­ных лиц, 1951 год, Италия.

Русских в лагере много. Пере­зна­ко­мился. Самым инте­рес­ным оказался Алек­сандр Ивано­вич, шахтер из Донбаса.

В первый раз мы встре­ти­лись с ним на меди­цин­ском осмотре. Я залю­бо­вался его могу­чим обна­жён­ным торсом. Он заме­тил, распра­вил плечи и напряг туже желваки бицеп­сов:

— Ничего, есть силёнка!

Потом мы подру­жи­лись. Ему 33 года. С детства рабо­тал в шахтах. Грамоте научился уже здесь, в Италии, куда пришел пешком из Чехии, вырвав­шись из окру­же­ния при ликви­да­ции РОА. А в РОА попал, пере­бе­жав потому, что «Иоська со своими холу­ями попе­рёк горла стал».

Основ­ные черты Алек­сандра Ивано­вича — сила и упор­ство; целе­устрем­лен­ность. За что возь­мется — уж не выпу­стит из рук. Теперь взялся за само­об­ра­зо­ва­ние: учится у меня русской грам­ма­тике; медленно, но осно­ва­тельно прочел очерки по русской исто­рии.

Мозги у него, как жернова: тяжё­лые, непо­во­рот­ли­вые, но всё в муку пере­трут. Хороша — прогло­тит! Плоха — по ветру пустит. На веру, не пере­те­рев, ничего не берет. Призна­юсь, я полю­бил эту цель­ную, само­быт­ную натуру.

Мы с ним купа­емся в море и подолгу бесе­дуем.

— Вот Вы, Борис Нико­ла­е­вич, все за монар­хию пишете. Это верно, что без царя у нас, если и Иоську свер­нут, так лет на двадцать ещё безоб­ра­зия хватит. И то верно, что при царе народу лучше было. Мне это батька мой, да и другие — подтвер­ждали. Только…

— Что только, Алек­сандр Ивано­вич?

— Только тогда время другое было и народ другой был. Тогда легко было царю править. Вся орга­ни­за­ция его была. И то из десяти импе­ра­то­ров пяте­рых убили.

— Ну‚ так что же?

— А то, что очень это тяже­лая профес­сия. Хуже удар­ного бата­льона. На такое дело особен­ный чело­век нужен. Теперь же тем более, когда всю орга­ни­за­цию надо заново стро­ить.

— Дого­ва­ри­вайте.

— Я вот что скажу. Я не против Вели­кого Князя. А сам-то Он захо­чет на такую тяже­лую работу идти?

— Вы же читали Его обра­ще­ние к русским людям? Значит, прини­мает на себя всю тяжесть служе­ния.

Алек­сандр Ивано­вич молчит и пере­ти­рает такую-то мысль своими жерно­вами.

— Все это так. Только…

— Опять, только?

— Только из Мадрида смот­реть‚ это одно, а в России совсем другое будет. Тут боль­шая сила нужна, смелость нужна, тоже и любовь… к народу… вот какие каче­ства требу­ются. Чтобы взял свою линию, да и держал бы её крепко. Иоська на коммуну ведет, а царь должен на народ весть. Тогда дело будет. Только здесь особен­ный чело­век нужен.

— Что ж… и пове­дет.

— Как вы это гово­рите? А вы его видали?

— Нет.

— То-то и оно. Тут видеть надо. Самому удосто­ве­риться.

— Бог даст. увидим и услы­шим.

— Вы, может быть, увидите, а я нет. После­зав­тра в Австра­лию. Оттуда не увидишь.

— Ну‚ если я увижу, то напишу вам, тогда пове­рите?

— Вам-то? А как же! Вы мне это время вроде отца были.

— И прие­дете, когда Он позо­вет?

— Будьте на этот счет спокойны, — расправ­ляет широ­кие плечи Алек­сандр Ивано­вич.

***
14 октября 1950 г., Рим.

Сего­дня я имел честь пред­ста­виться Главе Дина­стии и долго бесе­до­вать с Авгу­стей­шей Четой.

***
На этом мои записки конча­ются. Я откла­ды­ваю тетради и пишу письма.

Алек­сан­дру N…, Мель­бурн, Австра­лия.

Доро­гой Алек­сандр Ивано­вич! Я долго не отве­чал Вам, т. к. был это время в Риме. Помните наш разго­вор перед Вашим отъез­дом? Таи вот, в Риме я видел Вели­кого Князя и Его Супругу. Видел не на торже­ствен­ном приеме‚ не на банкете, а запро­сто и гово­рил с Ними тоже просто и откро­венно, так же, как мы с Вами гово­рили когда-то. Теперь я могу расска­зать Вам то, что обещал.

Гово­рят, что первое впечат­ле­ние о чело­веке всегда самое верное. Мое первое впечат­ле­ние от Вели­кого Князя я опре­де­лил бы двумя словами: Его простота в обра­ще­нии, умение стать близ­ким к каждому, понять его, и могу­чая сила, не физи­че­ская (хотя этим Его тоже Бог не обидел), а духов­ная, внут­рен­няя сила. Такой чело­век, если уж возь­мет на свои плечи бремя, так выдер­жит, выне­сет. Помните, в Баньоли, я расска­зы­вал Вам сказку о бога­тыре Свято­горе? Она Вам тогда очень понра­ви­лась. Вот и в Вели­ком Князе эта Свято­го­рова кровь чувству­ется. Не побо­ится взять на себя всю тягу земли Россий­ской. По колени в землю врас­тет, а выдер­жит! Наше это, народ­ное, русское, Алек­сандр Ивано­вич! Мое, Ваше и многих ещё милли­о­нов. Я расска­зы­вал Ему о тех русских людях, среди кото­рых мы с Вами жили, о тех, что поги­бают за прово­ло­кой конц­ла­ге­рей, о голод­ных колхоз­ни­ках, обо всем, что мы с Вами знаем, что сами испы­тали. И в Его ответ­ных словах, в Его вдум­чи­вых, глубо­ких вопро­сах я услы­шал. почув­ство­вал, увидел то, о чем мы гово­рили с Вами при Вашем отъезде: любовь к народу, вели­кую, безмер­ную любовь к, нему, к Вам, но мне, к многим, многим милли­о­нам, любовь боль­шой, высо­кой, царствен­ной души. Значит, те «каче­ства», о кото­рых Вы гово­рили, имеются, а, если так, то и «линию пове­дёт» правильно, на народ и на тягу земную, для кото­рой «особен­ный чело­век» нужен.

И Вели­кая Княгиня Ему под стать. Если бы Вы её глаза видели, когда я о Солов­ках расска­зы­вал, так и в душу бы к вей загля­нули. Она вся свети­лась в её глазах.

Простите за корот­кое письмо. Не скучайте по России в Австра­лии, как. Вы пишете. Вернёмся ещё!

По-преж­нему любя­щий Вас

Борис Ширяев.

1 ноября 1950 г.

Офицеры Русской Осво­бо­ди­тель­ной Армии капи­тан Белов (бело­эми­грант, бывший шофер) и пору­чик Дави­денко. Париж, 1943 год.

«Павший на Керженце»

Глава из книги «Неуга­си­мая лампада», 1954 год

Борис Нико­ла­е­вич Ширяев (1899−1959 гг.)

Пору­чика Дави­ден­кова я встре­тил впер­вые в мае 1943 г. в Дабен­дорфе, близ Берлина, в только что орга­ни­зо­ван­ном централь­ном лагере Русской Осво­бо­ди­тель­ной Армии. Он сидел в кружке офице­ров и с непод­ра­жа­е­мым комиз­мом расска­зы­вал, вернее, импро­ви­зи­ро­вал анек­до­ти­че­ский рассказ о допросе армя­нина его бывшим прия­те­лем — следо­ва­те­лем НКВД. В самой теме — часто приме­няв­шейся к мужчи­нам прими­тив­ной, но очень мучи­тель­ной пытке — вряд ли содер­жа­лась хоть капля юмора, но форма, в кото­рую был обле­чён рассказ, обороты речи, психо­ло­ги­че­ские штрихи были насы­щены таким искри­стым непод­дель­ным комиз­мом, что слуша­тели хохо­тали до слёз. В авторе-рассказ­чике ясно чувство­вался боль­шой талант, вернее, два: писа­теля и актёра. Как когда-то у Горбу­нова.

Tаков был внеш­ний, показ­ной фасад неза­у­ряд­ной натуры пору­чика Нико­лая Серге­е­вича Дави­ден­кова. Действен­ный до предела, нико­гда не пребы­вав­ший в состо­я­нии покоя, подвиж­ный, неис­то­щимо игри­стый, претво­ряв­ший в пени­стое вино всё попа­дав­шее в круг его зрения, порою шалый, неурав­но­ве­шен­ный, поры­ви­стый и разно­сто­ронне талант­ли­вый.

В беспре­рыв­ном движе­нии пребы­вало не только его тело, но и его мысль, его душа. Каждое явле­ние окру­жав­шей его жизни немед­ленно нахо­дило в нём отклик. Он не мог оста­ваться пассив­ным. Веро­ятно, этим были обуслов­лены и разно­об­раз­ные прояв­ле­ния его одарён­ной натуры. Углуб­лён­ная науч­ная работа в обла­сти физио­ло­гии соче­та­лась в нём с яркими прояв­ле­ни­ями сцени­че­ского таланта; всту­пив в журна­ли­стику, он проявил себя красоч­ными реали­сти­че­скими расска­зами из воен­ного быта и насы­щен­ными подлин­ным темпе­ра­мен­том лите­ра­турно-крити­че­скими статьями. Языками он овла­де­вал шутя: немец­кий он знал до прибы­тия в Герма­нию, но незна­ко­мому ему фран­цуз­скому научился за три месяца жизни в Париже, позже итальян­ский потре­бо­вал ещё меньше времени, причем учился он им без книг, по слуху…

За несколько лет до войны он окон­чил Ленин­град­ский универ­си­тет, и его блестя­щая диплом­ная работа открыла ему двери в инсти­тут акаде­мика Павлова. Гени­аль­ный старик, зорко присмат­ри­вав­шийся к своим моло­дым сотруд­ни­кам, заметно выде­лял его. Он уловил кипу­чий ритм твор­че­ских устрем­ле­ний, клоко­тав­ших в его самом млад­шем по возрасту асси­стенте. Это кипе­ние было созвучно душе старика, остав­шейся юной в твор­че­стве до послед­них дней жизни.

Порт­рет И. П. Павлова — картина Миха­ила Васи­лье­вича Несте­рова, напи­сан­ная в сентябре 1935 года. В 1941 году за созда­ние этого порт­рета худож­ник полу­чил Сталин­скую премию.

Уходив­ший в могилу учёный прилас­кал всту­пав­шего в науку неофита. Тот отпла­тил ему любо­вью, в кото­рой сынов­нее чувство тесно спле­та­лось с прекло­не­нием влюб­лен­ного. Эту любовь Дави­ден­ков пронёс сквозь горнило каторги и войны. Об акаде­мике Павлове пору­чик Дави­ден­ков не мог гово­рить так, как о других людях, кроме ещё одного старика позже всту­пив­шего в его жизнь.

Старый мысли­тель был для его ученика не только гени­аль­ным физио­ло­гом, он осуществ­лял в себе то, что тогда ещё подсо­зна­тельно, но властно и неудер­жимо влекло к себе эту пламен­ную натуру. Павлов был для Дави­ден­кова частью той России, кото­рой он не видел своими физи­че­скими глазами, но воспри­нял, ощутил духов­ным зрением, подсо­зна­нием.

— В Павлове соче­та­лись все элементы русской науч­ной мысли, — гово­рил он позже, — дерзост­ные тита­ни­че­ские устрем­ле­ния Ломо­но­сова, проро­че­ское пред­ви­де­ние Менде­ле­ева, высо­кий гума­низм Пиро­гова… Мозг и сердце пуль­си­ро­вали в нём, слива­ясь в единой дивной гармо­нии. Эта нераз­рыв­ность и есть основ­ная черта русской, только русской науч­ной мысли.

Павлов давал Дави­ден­кову само­сто­я­тель­ные темы. Зависть толк­нула кого-то из това­ри­щей на донос. В резуль­тате тюрьма и Соловки в тот период, когда они уже стали малень­кой частью огром­ной системы соци­а­ли­сти­че­скою совет­ского рабо­вла­де­ния, утра­тив свой перво­на­чаль­ный харак­тер свалки недо­би­тых врагов рево­лю­ции.

Попав на каторгу, Дави­ден­ков воспри­нял её, как продол­же­ние своей работы в инсти­туте акаде­мика И. П. Павлова. Он не мог и не хотел пере­стро­ить свой духов­ный уклад в соот­вет­ствии с изме­не­нием окру­жа­ю­щего.

— Каторга была для меня гигант­ской лабо­ра­то­рией, в кото­рой, вместо собак и мышей, под моим наблю­де­нием были живые, подлин­ные люди. Их рефлексы были обна­жены, вскрыты до предела, до полной ясно­сти. Подопыт­ный мате­риал давил меня своим обилием. Я не успе­вал анали­зи­ро­вать и фикси­ро­вать его в моём созна­нии. Мне удалось ясно увидеть, понять лишь два основ­ных рефлекса, вернее, комплекса рефлек­сов, владев­ших действи­ями этой массы. Первый, услов­ный, выра­бо­тан­ный рядом насло­е­ний после­до­ва­тель­ных влия­ний, это — рево­лю­ция, совет­чина. Второй, глубин­ный, зало­жен­ный в генах, не подчи­нён­ный воздей­ствиям извне — Россия, русскость. Эти комплексы были двумя поляр­но­стями, пребы­вав­шими в беспре­рыв­ной борьбе. Первый давил извне, второй изнутри. Ареной этой борьбы была личность.

В духов­ный строй самого Дави­ден­кова каторга внесла прояс­не­ние. Подсо­зна­тель­ное влече­ние к России пере­шло в созна­ние и офор­мило в нём путь поиска её, по кото­рому он пошел, руко­вод­ству­ясь компа­сом мето­дов, указан­ных ему Павло­вым.

Вспых­нув­шая война его осво­бо­дила. Каторж­ным лейте­нан­там резерва пред­ло­жили «заслу­жить проще­ние народа». Воевал Дави­ден­ков, очевидно, на совесть: в плен был взят ране­ным в боль­шом окру­же­нии под Минском.

В РОА он всту­пил одним из первых и скоро был зачис­лен в отдел пропа­ганды и в состав редак­ции газеты «Добро­во­лец», кото­рым руко­во­дил тогда нераз­га­дан­ный до сих пор капи­тан Зыков, бывший круп­ный сотруд­ник «Изве­стий», зять старого боль­ше­вика, уничто­жен­ного Стали­ным — Бубнова, несо­мненно, очень талант­ли­вый, разно­сто­рон­ний, широко эруди­ро­ван­ный журна­лист, стояв­ший в резкой оппо­зи­ции к Сталину, но не изжив­ший в себе «роди­мых пятен» марк­сизма.

Андрей Серге­е­вич Бубнов (1884−1938 гг.), второй нарком просве­ще­ния (преем­ник Луна­чар­ского) между Климен­том Воро­ши­ло­вым и Кема­лем Ататюр­ком, 1933 год

Чуткий Дави­ден­ков разом уловил эту двой­ствен­ность, скорее почув­ство­вал её, чем осознал, потому что всей силой одарен­ной натуры любил и искал подлин­ную, не фаль­си­фи­ци­ро­ван­ную, свобод­ную от чар оборотня Русь. Смол­чать или пойти на компро­мисс он не мог. Между ним и Зыко­вым возник конфликт, в кото­рый потом был вовле­чен сам гене­рал Власов. Пору­чик Дави­ден­ков к этому времени имел уже неко­то­рую извест­ность, совер­шив вместе с профес­со­ром Грото­вым агита­ци­он­ное турне по Фран­ции и Бель­гии, где его выступ­ле­ния перед старой русской эмигра­цией имели успех. Гене­рал Власов с этим считался и пытался прими­рить против­ни­ков, но не смог угасить разго­рев­ши­еся стра­сти. Дело кончи­лось тем, что моло­дой пору­чик поспо­рил с глав­но­ко­ман­ду­ю­щим на его квар­тире в Далеме и порвал с РОА.

Пред­ста­ви­тели РОА — лейте­нант Дави­ден­ков и капи­тан Белов — среди участ­ни­ков анти­боль­ше­вист­ского конгресса в Брюс­селе. 1943 год.

С РОА, но не с Россией. К ней, только к ней безраз­дельно и беспо­во­ротно стре­мился трид­ца­ти­лет­ний асси­стент акад. И. П. Павлова, соло­вец­кий каторж­ник, лейте­нант РККА и пору­чик РОА Дави­ден­ков; к её идей­ной сущно­сти, к её осно­вам. К её нетлен­ному сердцу искал он пути. В этих поис­ках он добился коман­ди­ровки в Париж и там смог встре­титься с неко­то­рыми лицами из веду­щего слоя эмигра­ции двадца­тых годов.

Он вернулся в Берлин уста­лый, поху­дев­ший, неудо­вле­тво­рён­ный.

— Ничего! Пусто! Одни утра­тили ощуще­ние России и постро­или себе взамен её эфемер­ную иллю­зию, далё­кую от реаль­ного бытия. Другие пыта­ются подойти к ней через услов­ное приня­тие сове­тизма, третьи неопре­де­лённо идут к тому, от чего мы уходили, не пони­мая нас, не анали­зи­руя, скользя по поверх­но­сти. Ближе всех к ней, быть может, Бердяев. Но у него всё от ума — книж­ное, отвле­чен­ное… А сердца-то, сердца-то нет… Не бьётся оно, не слышно его.

***

Но сердце билось. Это слабое, едва улови­мое биение его Дави­ден­ков услы­шал в далё­ком от России враж­деб­ном ей Берлине, на Викто­ри­а­штрассе 12, в редак­ции журнала «На каза­чьем посту». Там он встре­тился с тихим, сосре­до­то­ченно углуб­лен­ным в себя, бедно одетым чело­ве­ком. Этот чело­век был писа­те­лем и солда­том. Солда­том, рыца­рем и мене­стре­лем, отдав­шим служе­нию идее всю жизнь. В лите­ра­туре его знали под именем Е. Тарус­ский. В послуж­ном списке он значился Рышко­вым. В выкри­стал­ли­зо­вав­шемся тогда в Берлине неболь­шом кружке «иска­те­лей России» он носил кличку «Рыцарь бедный» и был достоин этого высо­кого имени.

Вслед за этим первым сбли­же­нием после­до­вало второе, более глубо­кое, давшее роко­вой финаль­ный аккорд пате­ти­че­ской сонате корот­кой жизни иска­теля России пору­чика Нико­лая Дави­ден­кова.

Второй старик, второй оско­лок разби­той в её исто­ри­че­ском бытии, но неру­ши­мой в идей­ной сущно­сти России встал на пути Дави­ден­кова. Его имя — гене­рал Пётр Нико­ла­е­вич Крас­нов.

Гене­рал Пётр Нико­ла­е­вич Крас­нов, 1941–1945 годы.

Сбли­же­ние с ним почти точно повто­рило взаи­мо­от­но­ше­ния акаде­мика Павлова с его асси­стен­том. Та же закат­ная ласка умуд­рён­ного долгой жизнью уходив­шего из неё старика, та же пылкая влюб­лён­ность всту­пав­шего в жизнь борца за Россию.

Дави­ден­ков обоб­щал, почти сливая воедино, этих двух, так мало схожих по внеш­ним призна­кам людей. Он чувство­вал их внут­рен­нее сход­ство, неуло­ви­мое для менее чутких, чем он сам. В откро­вен­ных бесе­дах пору­чик Дави­ден­ков гово­рил:

— Оба они насы­щены каждый своей внут­рен­ней целост­ной гармо­нией. Их чувства и их мысли нераз­рывны с действи­ями каждого из них, а эти действия нико­гда и ни в чём не проти­во­ре­чат их духов­ной настро­ен­но­сти. Полная гармо­ния, и в ней зенит их красоты. Понять до конца И. П. Павлова может только тот, кто отдаст себя до конца во власть мысли, а понять также Крас­нова спосо­бен лишь возвед­ший своё чувство, свой комплекс эмоций на ступень высо­чай­шей напря­жен­но­сти.

Какая красоч­ная жизнь прожита этим малень­ким, прихра­мы­ва­ю­щим стари­ком! Честь, доблесть, подвиг, жерт­вен­ность для него не отвле­чён­ные поня­тия, а действия, пове­де­ние, фикса­ция идеи в факте. Его любовь к России? Ведь она вся излита им в действии. Это не отвле­чён­ный, сухой, книж­ный и бездуш­ный патри­о­тизм, не пропись, но актив­ное, мате­ри­аль­ное прояв­ле­ние рели­ги­оз­ного воспри­я­тия идеи, того, чего не посмел коснуться даже сам Павлов, сказавши об этом в лицо боль­ше­вику Буха­рину.

Какая гармо­ния мысли, чувства и действия! Я говорю о его жизни, а не о лите­ра­тур­ной работе. Лите­ра­тура была для него лишь допол­не­нием, одним из фраг­мен­тов…

Вот в этой-то одно­вре­менно внут­рен­ней и внеш­ней гармо­нич­но­сти каждого из них в отдель­но­сти и кроется сход­ство их безко­нечно далё­ких друг другу натур. Они оба части одного и того же, а это целое — Россия в её идее и бытии. Но они только две её части. Это далеко ещё не всё. Должны быть и иные, столь же гармо­нич­ные и актив­ные. Где они? Каковы они? Выра­жают ли они теперь себя твор­че­ски или пребы­вают в состо­я­нии анаби­оза? Или погибли, удушены?

Вместе с ген. Крас­но­вым, в каче­стве его ближай­шего адъютанта, даже чего-то вроде приём­ного сына, пору­чик Дави­ден­ков прибыл в Север­ную Италию. Здесь, весной 1945 г., в пред­го­рьях Фриулий­ских Альп прозву­чали послед­ние аккорды недо­пе­той им песни. Она оборва­лась в Лиенце 1-го июня 1945 г., одно­вре­менно с биением другого созвуч­ного ей сердца, сердца «Рыцаря бедного» — Евге­ния Тарус­ского. «Полный чистою любо­вью, верный сладост­ной мечте» уронил тот свой щит с начер­тан­ным на нем именем его Дамы — России и молча­ливо ушёл из жизни: пове­сился на пояс­ном ремне, выдан­ный англи­ча­нами сталин­ским пала­чам. Немно­гим позже ушёл из неё расстре­лян­ный ими Дави­ден­ков, оста­вив в залог гряду­щему горячо люби­мую краса­вицу-жену и первенца под её серд­цем…

Но эти послед­ние два месяца жизни, прове­ден­ные им в «Каза­чьем стане», в Север­ной Италии, были не горе­нием, а взры­вом твор­че­ской силы Дави­ден­кова. Его деятель­ность развёр­ты­ва­лась глав­ным обра­зом в плос­ко­сти идей­ного оформ­ле­ния недол­гого по времени, но бога­того собы­ти­ями каза­чьего движе­ния 1942–45 гг. Вопреки попыт­кам немцев оторвать каза­ков от России, он стре­мился влить их поток в обще­рус­ское русло, как одну из глав­ных, наибо­лее чистых струй.

Порт­рет про-немец­кого казака Ивана Нико­ла­е­вича Коно­нова. На момент 1941 года он был майо­ром, коман­ди­ром 436 полка 155-й стрел­ко­вой диви­зии.

Защи­щая русскую идею от атак со стороны прогит­ле­ров­ских само­стий­ни­ков, он был принуж­дён не менее энер­гично бороться и на другом фланге против псев­до­на­ци­о­наль­ных, но маски­ро­ван­ных под наци­о­на­лизм выла­зок неосо­ве­ти­стов. Они нередко появ­ля­лись в Толмеццо и пыта­лись там взорвать тради­ци­он­ную каза­чью орга­ни­за­цию сокра­щён­ным повто­ре­нием пресло­ву­того «приказа № 1». Против них он вёл свои послед­ние бои и одер­жи­вал свои послед­ние победы в конце апреля 1945 г.

Стерж­нем его работы в эти послед­ние месяцы жизни было созда­ние курсов пропа­ган­ди­стов, куда он вовлёк лучшие слои интел­ли­ген­ции в кадры лекто­ров и лучшую моло­дёжь в число слуша­те­лей. Ученик акаде­мика И. П. Павлова, биолог и физио­лог Н. С. Дави­ден­ков при помощи первых вкла­ды­вал в созна­ние вторых гены единого исто­ри­че­ского и орга­ни­че­ского бытия России в её прошлом, насто­я­щем и гряду­щем.

Ярки и пламенны были его статьи в мест­ной газете.

Он уехал на север вместе с ген. Крас­но­вым. С ним же он был в Лиенце. С ним совер­шил и послед­ний путь до Москвы.

Отяго­щен­ная жизнен­ным опытом старость и пламен­ная, поры­ви­стая юность вместе взошли на Голгофу, под общим крестом подвига жерт­вен­но­сти и любви к родине.

Этот путь пору­чик Дави­ден­ков и писа­тель Тарус­ский видели и знали прежде, чем всту­пили на него. Знали и не сделали ни единой попытки от него укло­ниться. Они прошли по нему с полной ясно­стью неиз­беж­ного конца во имя идеи, кото­рой служили, единой любви и единой нена­ви­сти.

За несколько дней до круше­ния итальян­ского фронта Герма­нии мы — Дави­ден­ков, Тарус­ский и я — лежали на горном уступе под ярким весен­ним солн­цем…

Кругом нежно зеле­нели горы. Подснеж­ники и фиалки проби­ва­лись сквозь пелену палой прошло­год­ней хвои. Жизнь природы всту­пала в свои держав­ные права. Каждый из нас думал о своем личном близ­ком конце и вместе с тем не верил в неиз­беж­ность этого конца. Не мог пове­рить. Но для того, чтобы гово­рить именно о нём, мы и зашли в эту горную глушь.

— Власовцы опери­руют иллю­зией «третьей силы», — быстро и страстно, как всегда, гово­рил Дави­ден­ков, — неле­пость, грани­ча­щая с прово­ка­цией. Вернее, то и другое вместе. Новая фаза просо­ве­тизма. Полторы диви­зии РОА. без базы, без снаб­же­ния — «третья сила», могу­щая заин­те­ре­со­вать оцен­щи­ков торговли пушеч­ным мясом. Дичь! Неле­пость!

— Значит, конец? — тихо, зная ответ, спро­сил Тарус­ский.

— Нет ещё. По край­ней мере для нас, каза­ков. Есть един­ствен­ный шанс заин­те­ре­со­вать гене­рала Алек­сан­дера собою, каза­ками, поль­зу­ясь его личной друж­бой с Крас­но­вым… Заин­те­ре­со­вать исполь­зо­ва­нием каза­ков в каче­стве дешё­вых коло­ни­аль­ных войск… Един­ствен­ный…

— И столь же шаткий, — глухо отозвался Тарус­ский, — проще и чест­нее сказать, конец. Петля захлест­нута. Это всё… Да и пора… устал я… впереди пусто.

— Прокля­тая — хлоп­нул по лило­вому цветку цикла­мена Дави­ден­ков.

— Кого вы, Нико­лай Серге­е­вич? Пчелу? Что она вам сделала?

— Нена­вижу их!.. Вы не биолог и не знаете жизнен­ного процесса пчёл, этого страш­ного преду­пре­жде­ния, данного приро­дой чело­веку. Предо­сте­ре­же­ния, кото­рого он не понял. Я расскажу вам вкратце. Обык­но­вен­ная пчела — это робот, искус­ственно создан­ный их безли­ким коллек­ти­вом. Она кастри­ро­вана и огра­ни­чена в разви­тии ещё будучи личин­кой, зало­жен­ной в умень­шен­ную ячейку, на недо­ста­точ­ный корм.

«Каждого гения мы заду­шим в младен­че­стве»… Шига­лёв­щина в твор­че­ском процессе природы.

Их «царица» — не вожак, не силь­ней­ший и прекрас­ней­ший, как у волков или оленей. Нет, это тот же робот, но лишь приспо­соб­лен­ный к продол­же­нию рода. Она любит лишь раз в жизни и потом рождает сотни тысяч, беспре­рывно, не зная мате­рин­ства, не забо­тясь о своих детях. Родиль­ная машина — и только!
Семьи нет. Мужчины истреб­ля­ются по мино­ва­нии в них надоб­но­сти Сокра­ще­ние лишних ртов. Режим эконо­мии!

Пчёлы нико­гда не спят. Вся их жизнь — сплош­ной беспре­рыв­ный трудо­вой процесс. Но их труд чужд твор­че­скому устрем­ле­нию. Они произ­во­дят лишь стан­дарты.

Не смеши­вайте их с мура­вьями. Каждый мура­вей обла­дает иници­а­ти­вой. Нет двух одина­ко­вых мура­вей­ни­ков, но все соты во всём мире стро­ятся в одной форме, в одних разме­рах ячеек. Каждый улей — прото­тип Солов­ков, прооб­раз всей прекрас­ней­шей страны сове­тов, всего гряду­щего комму­ни­сти­че­ского царства.

Их труд направ­лен лишь на потребу желудка. Даже гнёзд для себя, жилищ они стро­ить уже не способны…

Святой труд, черт бы его побрал! Пчела — благост­ный символ!
Подмена! Дьяволь­ский обман! Свят только твор­че­ский труд, веду­щий к надже­лу­доч­ным целям. Библия беско­нечно мудра: «в поте лица ешь свой хлеб»… Труд во имя желудка — прокля­тие!

Труд прекра­сен не сам по себе, но тем именем, ради кото­рого он совер­ша­ется. Соло­вец­кие иноки труди­лись во имя Божие, ради высшей из доступ­ных чело­веку идей.

Они совер­шали подвиг. Став­шие на их место прину­ди­ловцы этой идеи не имели, и труд для них превра­тился в прокля­тие, жизнь — в смерть. До конц­ла­геря я не пони­мал этого. Осмыс­лил только там, где ужаса­ю­щая ясность прогрес­сивно-норми­ро­ван­ного раци­она била в глаза. Понял и возне­на­ви­дел.

Итальян­ский пропа­ган­дист­ский постер 1944 года.

Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала CHUZHBINA.


Читайте интер­вью иссле­до­ва­те­лей Дмит­рия Жукова и Ивана Ковтуна об анти­се­мит­ской пропа­ганде на окку­пи­ро­ван­ных терри­то­риях во время войны «“Где есть парти­зан — там и еврей, и где есть еврей — там и парти­зан”»

Поделиться