«Контрабандисты» Альфреда Хейдока

Русская Мань­чжу­рия в межво­ен­ный период была по-своему уникаль­ным местом: во-первых, она была един­ствен­ным круп­ным центром эмигра­ции, напря­мую грани­чив­шим с Россией. Во-вторых, совет­ско-мань­чжур­ская граница была одним из немно­гих реги­о­нов страны, где можно было отно­си­тельно легко пере­сечь её неле­гально. Напри­мер, писа­тель Арсе­ний Несме­лов, чьи рассказы мы уже выкла­ды­вали и ещё обяза­тельно выло­жим, в 1924 году с друзьями просто дошёл пешком от Влади­во­стока до Китая.

Конечно, можно было пере­сечь границу и на Кавказе, в Сред­ней Азии, может быть, где-нибудь в Каре­лии, где рельеф очень слож­ный и потому контро­ли­ро­вать мест­ность слож­нее. В любом случае, поли­тика боль­ше­ви­ков вместе с их неспо­соб­но­стью жёстко следить за грани­цей привели к необы­чай­ному расцвету контра­банды. Из России в Китай пере­би­ра­лись беглецы, а в обрат­ном направ­ле­нии направ­ля­лись спирт, какая-то простая сель­хоз­про­дук­ция и даже неко­то­рые пром­то­вары, кото­рые в Китае стоили гораздо дешевле.


15-минут­ный чёрно-белый англо­языч­ный видео­сю­жет 1920-х гг. с видами Мань­чжу­рии.

А в Харбине русским людям жилось всё же довольно тяжело. Повсюду были нарко­тики, прости­ту­ция и безра­бо­тица, поэтому, чтобы не умереть с голоду, многим прихо­ди­лось идти в контра­бан­ди­сты или даже хунхузы. Сего­дняш­ний рассказ именно о таких людях. И хотя сюжет его совсем простень­кий, его можно пере­ска­зать в четы­рёх-пяти пред­ло­же­ниях, тем замет­нее здесь писа­тель­ский дар харбин­ского русского писа­теля Альфреда Петро­вича Хейдока и его умение писать очень инте­ресно о простых, в общем-то, вещах. Отдельно вызы­вает восторг его умение созда­вать подроб­ные яркие описа­ния, не пере­гру­жая их дета­лями, всегда выдер­жи­вая меру.

Читайте и насла­ждай­тесь. Уверен, вам этот рассказ тоже очень понра­вится.

Юбилей­ный 500-ый номер харбин­ского журнала «Рубеж», где печа­тался весь цвет даль­не­во­сточ­ной эмигра­ции вклю­чая Альфреда Хейдока, Бориса Юльского и Арсе­ния Несме­лова. 28 авгу­ста 1937 года


«Контра­бан­ди­сты»

Альфред Петро­вич Хейдок (1892−1990 гг.)

Впер­вые опуб­ли­ко­вано
в журнале «Рубеж»
№ 32, 1930 год.
Харбин, Китай.

I

Шиха­нов придер­жи­вался того мнения, что чело­век, путе­ше­ству­ю­щий пешком, имеет перед авто­мо­би­лем громад­ное преиму­ще­ство: у пеше­хода гораздо реже портится мотор…

Кроме того, если идущий устал, он всегда может внушить себе, что место, где он сейчас нахо­дится, — как нельзя лучше подхо­дит для отдыха, и что именно здесь он и пред­по­ла­гал оста­но­виться. Бездуш­ная же машина к само­вну­ше­нию не способна.

Рево­лю­ция — безмер­ная покро­ви­тель­ница спорта неко­то­рых видов, как, напри­мер, стрельбы по живым мише­ням и сума­сшед­шего стай­ер­ского бега, когда по пятам гонится целый отряд Г. П. У., — ещё более развила в Шиха­нове природ­ную склон­ность к пешему хожде­нию и сделала его вели­ко­леп­ным ходо­ком.

Крас­но­ар­меец на вран­глев­ском фронте как олице­тво­ре­ние Рево­лю­ции, совет­ский плакат 1920 года.

Отча­сти эта способ­ность, а отча­сти неудачи по приис­ка­нию снос­ной службы в Север­ной Мань­чжу­рии — привели его в среду уссу­рий­ских контра­бан­ди­стов.
Там он встре­тил Гришина, чело­века, счита­ю­щего контра­банду един­ствен­ной игрой, кото­рая не остав­ляет его в дура­ках: при благо­по­луч­ном исходе он сносно зара­ба­ты­вал, а при небла­го­по­луч­ном… ну, что ж — его пристре­лят, и он поте­ряет сущий пустяк…

— Кто эта божья коровка? — спро­сил Шиха­нов Гришина, указы­вая на плету­ще­гося позади всех груз­ного мужчину, одного из партии примор­ских бегле­цов, кото­рых оба прия­теля взялись пере­пра­вить через совет­ско-китай­скую границу.

— Читай по приме­там: жирный живот и тощие мускулы… — он ел больше, чем двигался. Во время войны — «рабо­тал на оборону» в тыло­вом учре­жде­нии и во всю глотку пел «Боже, царя храни»; при совет­чи­ках — служил хозяй­ствен­ни­ком, доно­сил на сослу­жив­цев и клялся в проле­тар­ском проис­хож­де­нии. Теперь, навер­ное, присвоил казён­ную валюту и удирает за границу. Если его сердце не лопнет на трид­ца­той версте пере­хода, то завтра, на китай­ской стороне, он первый раз в жизни съест честно зара­бо­тан­ный завтрак и будет считать себя героем!

Харак­те­ри­стика, данная контра­бан­ди­стом совслу­жа­щему Боро­дину, была кратка и выра­зи­тельна, а плевок, кото­рым Гришин запу­стил в поко­сив­шийся пень, выра­жал совер­шен­ное и искрен­нее презре­ние.

— Посмот­ришь — он ещё доста­вит нам хлопот!.. — приба­вил Гришин. Затем он оста­но­вился, с суро­вым видом пропу­стил мимо себя всю партию и заша­гал сзади.

Вече­рело. Они шли цели­ной. Лепе­тали узор­ные листья в зарос­лях дубняка.

Попа­дав­ши­еся на пути холмы стано­ви­лись всё выше. Убега­ю­щие со скатов тени обго­няли путни­ков и чёрным покро­вом засти­лали волну­ю­ще­еся море травы на топкой низине.

Они долго хлюпали по тине, а когда нако­нец взобра­лись на возвы­шен­ность — везде, куда хватал глаз, лежали пригра­нич­ные сопки с зазуб­рен­ными хреб­тами. Первая гряда — тёмная и мрач­ная, с насу­пив­шимся кедров­ни­ком, вторая — с фиоле­то­вым оттен­ком, а третья, слива­ясь с ночным небом, синела и кури­лась струй­ками тумана в голу­бо­ва­той дали.

Где-то между этими грядами зале­гала ощети­нив­ша­яся штыками охраны, смер­то­нос­ная, тщательно охра­ня­е­мая черта — граница!

Партия двига­лась молча. Чем ближе к запрет­ной черте, чем насто­ро­жен­нее стано­ви­лись лица. Мрак густел; под его тёмным покро­вом хруст ветки под ногой, шурша­ние заде­ва­е­мых кустов — всё болез­ненно стегало напря­жён­ный слух.

Боро­дин отста­вал всё больше и больше. Гришин, неумо­ли­мый и суро­вый, подтал­ки­вал иногда его сзади и изощ­рял над ним злоб­ное остро­умие.

На полпути подъ­ёма на сопку засве­ти­лась грань вершины, и оттуда пролился слабый свет: взошла луна. Почти одно­вре­менно, где-то совсем близко, стук­нуло железо о камень.

Партия замерла. Напря­жён­ный слух стал улав­ли­вать конский топот. Похоже было, что наверху движется разъ­езд…

Как стая испу­ган­ных живот­ных, все броси­лись в кустар­ник и залегли. Сдер­жи­вая рвуще­еся из груди дыха­ние, они отсчи­ты­вали заост­рён­ные, как иголки, секунды опас­ных мгно­ве­ний.

Над ними фанта­сти­че­скими птицами пронес­лись две гигант­ские тени всад­ни­ков.
Всад­ники проехали молча; их тени уже колы­ха­лись скач­ками над сосед­ним овра­гом и дроби­лись по кустам следу­ю­щего склона, а беглецы всё ещё продол­жали лежать, придав­лен­ные к земле крыльями пронёс­шейся гибели…

Сдер­жан­ное «Пошли!» донес­лось сверху, где нахо­дился Шиха­нов.

Тёмные фигуры вылезли из кустар­ника и быстро двину­лись ему вслед. И чем дальше они уходили от опас­ного места, тем больше уско­ряли шаг: их гнал страх… Нако­нец, этот шаг пере­шёл почти в бег…

Подобно тощим волкам, кото­рые призрач­ными тенями носятся в лунные ночи по уссу­рий­ской тайге, — кучка обтрё­пан­ных людей сколь­зила по осве­щён­ным лужай­кам, меж чащами кустар­ника и исче­зала в прова­лах тени… И, подобно серым бродя­гам тайги, силь­ные уходили вперёд, а слабые отста­вали.

Совер­шенно изму­чен­ный, Боро­дин плёлся далеко позади. Он двигался стран­ной, раска­чи­ва­ю­щейся поход­кой чело­века, кото­рый смер­тельно устал и борется с непре­одо­ли­мым иску­ше­нием — упасть на землю, лежать и не двигаться. Даже если бы это стоило жизни — всё-таки не двигаться…

Два раза уже к нему возвра­ща­лись оба контра­бан­ди­ста, тормо­шили его и угово­рами и угро­зами застав­ляли его двигаться быст­рей. И, хотя уста­лый чело­век ясно созна­вал, что оста­нав­ли­ваться здесь нельзя, что тут чаще всего граница обна­ру­жи­вает спря­тан­ные клыки засад, — он всё-таки оста­но­вился нако­нец и… рухнул наземь.

Когда же контра­бан­ди­сты, посо­ве­щав­шись, решили бросить задер­жи­ва­ю­щую обузу и уже повер­ну­лись, чтобы идти к партии, начался торг — стран­ный торг: лежав­ший на земле чело­век не хотел умирать… Он хотел жить во чтобы то ни стало! Он имел деньги, боль­шие деньги, и стал посы­лать вслед уходя­щим крыла­тые цифры… Он требо­вал, чтобы один провод­ник остался с ним… Он отдох­нёт и опять будет двигаться… В край­нем случае — они вдвоём могут проле­жать следу­ю­щий день в кустах… Но без провод­ника — он погиб­нет!

Контра­бан­ди­сты хмуро возвра­ща­лись к партии, кото­рая издали делала нетер­пе­ли­вые знаки руками.

А крыла­тые цифры, выбра­сы­ва­е­мые сдав­лен­ным, шёпо­том всё летели им вслед… Они всё росли и будили в уходя­щих глубоко запря­тан­ные сны.
В созна­нии людей, избрав­ших риск своей профес­сией, вспых­нули огни далё­кого города и заис­кри­лось зову­щее насла­жде­ние…

Гришин круто оста­но­вился.— Я оста­нусь! Что полу­чим — попо­лам!

— Нет! Оста­нусь я: ты хуже знаешь распо­ло­же­ние постов. Ты пове­дёшь партию!
Они обме­ня­лись крат­ким руко­по­жа­тием.

— Только, — приба­вил Гришин, — бери деньги сейчас, а то потом не даст!

Он быстро помчался к поте­ряв­шей терпе­ние партии, а Шиха­нов вернулся к Боро­дину.
Посте­пенно таяли лунные тени. Поблёк и сам месяц. Вместе с рассве­том могу­чая свежесть разли­лась в воздухе.

Уже по китай­ской земле медленно шла партия бегле­цов. Страх растаял в сужен­ных зрач­ках исто­мив­шихся людей, и шире раскры­ва­лись глаза навстречу прихо­дя­щему дню и мира­жам обман­чи­вой надежды…

Но хмуро и сумрачно по-преж­нему шагал Гришин. Он мало наде­ялся на благо­по­луч­ный исход им же зате­ян­ного пред­при­я­тия, за кото­рое теперь взялся Шиха­нов. Перейти границу средь бела дня, с чело­ве­ком, в конец измо­тав­шимся, — было безу­мием…

Он чутко прислу­ши­вался, не разда­дутся ли далё­кие выстрелы на пути следо­ва­ния друга, но всё было тихо.

Беглецы плашмя броси­лись отды­хать на осве­щён­ную солн­цем полянку. Гришин присло­нился к дереву и устало прижму­рил глаза.

— Прокля­тые деньги!..

Вдруг он вздрог­нул: слабо доно­си­лась приглу­шён­ная даль­ним рассто­я­нием стрельба… Но он тут же успо­ко­ился: стре­ляли далеко в стороне, Шиха­нов не мог быть там — кого-то другого рвала острыми клыками ощети­нив­ша­яся граница…

«Чинта­мани». 1935–1936 гг., Нико­лай Констан­ти­но­вич Рерих (1874−1947 гг.). Помимо того, что это горно китай­ско-монголь­ский пейзаж, какой могли лице­зреть герои Хейдока, сам Хейдок был лично знаком с Рери­хом.

II

У неболь­шой стан­ции, не доез­жая до Харбина, маши­нист так круто затор­мо­зил поезд, что спящие пасса­жиры сделали на своих ложах неволь­ный полу­по­во­рот.

От толчка Шиха­нов проснулся. Элек­три­че­ские лампочки горели, но свет от них стано­вился неви­дим: было уже утро.

Он отыс­кал глазами Гришина и удивился, что послед­ний не спал. Гришин сидел у окна и, каза­лось, пристально вгля­ды­вался в пробе­гав­шие мимо дере­вья и бугорки.

— Ты не спишь?

В ответ Гришин кротко улыб­нулся.

— Нет.

— Пони­маю, тебя беспо­коит отто­пы­рен­ный карман пиджака: как бы не стащили неожи­дан­ного богат­ства!

— Совсем не то! — Гришин проте­сту­юще поднял обе руки. — Не то! Я думаю… Если хочешь, я скажу тебе… — он замялся и нере­ши­тельно замолк.

— Говори! Говори! — подбод­рил его Шиха­нов, соска­ки­вая с верх­ней полки.

— Видишь ли… — как будто нехотя начал Гришин. — Я соби­ра­юсь сделать чудо!.. Да, да — чудо!.. Что ты скажешь насчёт подлин­ного чуда?

— Ты уже сделал его: у тебя есть деньги, и ты — не пьян! — зевая и потя­ги­ва­ясь, сказал Шиха­нов.

— Не смейся! Я вот вчера подал теле­грамму своим стари­кам в Харбин: едет, мол, с таким-то поез­дом блуд­ный сын — возвра­ща­ется… Отец у меня — чистень­кий такой стари­чок, сторо­жем в банке служит. И всю жизнь чело­век мечту имел — постро­ить за горо­дом домика, садик разве­сти… Ну, там ещё коровку, что ли, для мами­ного удоволь­ствия… И всё старик на меня, на сына, наде­ялся… Ну, а я, как исклю­чили меня из шестого класса гимна­зии за непла­тёж, шатался по разным местам, в конторы посту­пал, да нигде ужиться не мог… Скуч­ное это дело целый день цифры по гросс­бу­хам разно­сить! Неделю пора­бо­та­ешь, а в воскре­се­нье — сперва в кино сходишь, а потом — пьян напьёшься… Всё больше от страху напи­вался: неужели вся жизнь так, у гросс­буха, и прой­дёт?! А потом бросил всё к чёрту и пошёл шататься по белу свету. Старику, конечно, пришлось всякие надежды на меня оста­вить… Так вот, думаю, пришли неожи­дан­ные деньги — я их старик на руки и отдам: вот тебе твоя мечта! Строй дом!.. Не обма­нулся тебя сын твой!.. А, чем это будет не чудо!


трёх­ми­нут­ная видео­за­пись 1928 года с видами Харбина, где видно, что это все ещё русский город.

Шиха­нов молча затя­ги­вался из трубки. У него не было ника­ких опре­де­лён­ных планов на буду­щее. Не было и роди­те­лей. Но мысль, выска­зан­ная Гриши­ным, взвол­но­вала его.

Где-то были малень­кие, скром­ные люди — старички. И всю-то жизнь шли они краеш­ком, краеш­ком… С шумом и грохо­том — к насла­жде­ниям — мимо них проно­си­лась наряд­ная толпа, и обда­вали пылью побед­ные золо­тые колес­ницы…

А малень­кие — всё продол­жали плестись краеш­ком, бережно пряча скром­ные надежды и вели­кие разо­ча­ро­ва­ния…

Стоило, стоило зажечь радость на их пути!..

— Сотвори чудо, Гриша! — глухо произ­нёс Шиха­нов.

Разго­вор как-то оборвался. Крат­ким молча­нием двое мужчин упла­тили дань неожи­дан­ному откры­тию, что у них оказа­лись кое-какие чувства, а затем Гришин с весё­лым смехом заго­во­рил опять:

— Нет, ты вооб­рази, какой кавар­дак произ­вела там моя теле­грамма! Столько лет я не был дома!.. Мать, навер­ное, броси­лась мыть пол, как к празд­нику, пере­тёрла все вазочки на комоде и завела пирог… Разрази меня гром, если обоих старич­ков не будет на перроне к нашему прибы­тию! Ты их увидишь там… У отца будет тщательно выгла­жен­ная рубашка. А сейчас он, навер­ное, сердится на непо­рядки, что поезд опаз­ды­вает, и докла­ды­вает обо всём матери. Она буде озабо­ченно слушать и забот­ливо попра­вит старику сбив­шийся галстук. Впро­чем, они оба будут сиять…

— Ваши билеты, господа! — точно пропел кондук­тор, явив­шийся на пред­по­след­ней стан­ции.

Гришин сунул руку в карман, и в его глазах появился мгно­вен­ный испуг. Пока кондук­тор, отби­рав­ший билеты, не повер­нулся прямо к нему, он продол­жал рыться по всем карма­нам.

— Ваш биле­тик! — повто­рил бесстраст­ный голос кондук­тора.

— У меня нет билета: бумаж­ник укра­ден! — запле­та­ю­щимся языком произ­нёс Гришин и бессильно опустился на сиде­нье.

— Что?!. Как?!. Бумаж­ник украли? — сразу заго­во­рили пасса­жиры и испу­ганно ухва­ти­лись за свои места хране­ния денег. Убедив­шись, что у них всё цело, они с тихой радо­стью начали стас­ки­вать с полок свой багаж, не пере­ста­вая давать постра­дав­шему полез­ные советы о том, где, собственно говоря, следо­вало хранить деньги… Нача­лась сума­тоха перед высад­кой из вагона, потому что поезд, лязгая по стрел­кам, уже подхо­дил к вокзалу

— Ну вас к чёрту! — злобно отмах­нулся Гришин от состра­да­тель­ных совет­ни­ков и вдруг, с жалкой улыб­кой обра­тив­шись к Шиха­нову, произ­нёс:

— Лопнуло моё чудо?

Шиха­нов ничего ему не отве­тил: он пристально смот­рел на плыву­щий мимо окон перрон и увидел там то, чего искал: двух скром­нень­ких старич­ков, кото­рые стояли рядыш­ком, тесно прижав­шись друг к другу, и тревож­ным взгля­дом впива­лись в каждое лицо, появ­ля­ю­ще­еся в окнах ваго­нов.

Они были точно такие, какими описал их Гришин: озабо­чен­ные, но с зата­ён­ным сиянием счастья, гото­вым вспых­нуть, как только увидят долго­ждан­ное лицо…

Гришин тоже увидел их и рванулся со своего места, где сидел, понуря голову, чтобы идти навстречу роди­те­лям, но рука Шиха­нова вцепи­лась в его пиджак и поса­дила обратно.

И Шиха­нов заго­во­рил быстро и тороп­ливо:

— Твоё чудо ещё не лопнуло: на — тебе мои деньги и отдай их, кому хотел!..

Да не смотри на меня такими дурац­кими глазами! Чудес не бывает, а поэтому их надо созда­вать!.. Не благо­дари же меня, черт возьми! Я это делаю вовсе не для тебя, а для них… Я в выиг­рыше, поверь… Это я похи­тил у тебя чудо! На этом ты можешь успо­ко­иться, если иначе нельзя… Ну иди же, иди — там ждут!..

Он со счаст­ли­вым смехом стал вытал­ки­вать Гришина из вагона…

Улица Китай­ская, Харбин, 1930-е гг., Мань­чжу­рия.

Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала «Письма из Влади­во­стока» при поддержке редак­тора рубрики «На чужбине» Климента Тара­ле­вича (канал CHUZHBINA).


Читайте также наш мате­риал «Русская повесть о Сан-Фран­циско»

Поделиться