«Кошмар в степи» Альфреда Хейдока

Русский харби­нец Альфред Петро­вич Хейдок (1892−1990 гг.) — пожа­луй, самый необыч­ный из эмигрант­ских писа­те­лей Китая. Я бы даже сказал, стран­ный. Обычно его ориен­та­лизм связы­вают с Рери­хом, но это верно не до конца, ведь с Рери­хом он позна­ко­мился лишь в сере­дине 1930-х годов, а многие его монголь­ские рассказы изданы заметно раньше. При напи­са­нии этого цикла расска­зов он вдох­нов­лялся обра­зом барона Унгерна — потомка остзей­ских немцев, во время Граж­дан­ской войны в России пытав­ше­гося возро­дить Монголь­скую импе­рию в грани­цах времён Чингис­хана с вели­ким князем Миха­и­лом Алек­сан­дро­ви­чем во главе. Ещё при жизни он прослыл среди суевер­ных монго­лов богом войны. Ореол этого жесто­кого суевер­ного безу­мия, витав­ший вокруг образа Унгерна, явно ощуща­ется в каждой строчке монголь­ских расска­зов Хейдока, поэтому, когда я недавно прочи­тал их, я сразу понял, что не могу не поде­литься ими с вами.

«Послед­ний поход за Веру, Царя и Отече­ство», 2002 год, худож­ник Дмит­рий Алек­сан­дро­вич Шмарин (1967 год рожде­ния, РФ). На перед­нем плане — Барон Унгерн во главе Азиат­ской Конной Армии.

«Кошмар в степи»

Впер­вые опуб­ли­ко­вано
в журнале «Рубеж»
№ 12, 1929 год.
Харбин, Китай.

«Монго­лия. Холмы Чахара», 1936 год, Нико­лай Рерих.

Багров согнулся и со стис­ну­тыми зубами пова­лился на пыль­ной степи: дальше идти не было сил.

— Пить… хоть бы один глоток воды… — Мутным взором он прово­жал кучку обтрё­пан­ных мужчин и женщин, бегле­цов из очумев­шей в граж­дан­ской войне России, с кото­рыми он проби­рался через Монго­лию.

Понуро шагали они, и пыль облач­ками стели­лась у их ног.

Ни один не огля­нулся на упав­шего, делая вид, будто ничего не заме­тил. А Багров мог бы поклясться, что они видели, больше того —знали и ожидали этого утра, когда пере­хо­дили границу, где он полу­чил пода­рок от родной русской земли — пулю в спину.

Теперь они идут, стара­ясь обма­нуть себя, чтобы заглу­шить голос сове­сти.

Но разве они не были правы? Мужьям нужно было спасти жён, а мате­рям — детей!

Не поне­сут же они его на руках, когда за ними идёт смерть.

А что смерть прибли­жа­лась, они узнали от проска­кав­шего полчаса тому назад монгола.

Монгол не гово­рил по-русски, но поднял руки, расто­пы­рил все пальцы на одной, а на другой четыре согнул — шесть, потом указа­тель­ным паль­цем изоб­ра­зил на лбу пяти­ко­неч­ную звезду и рукою наот­машь указал на присут­ствие винто­вок.

Шесть воору­жён­ных крас­но­ар­мей­цев идут по стопам бегле­цов.

Беглецы уско­рили шаги, чтобы уйти, спря­таться где-нибудь, а к ночи, если Бог даст, добраться до колодца.

Багров припод­нял голову, чтобы ещё раз посмот­реть вперёд уходя­щим, ведь и надежда на жизнь уходила вместе с ними. Но жить хочется, хотя бы для того, чтобы ещё раз напиться холод­ной, кристаль­ной воды…

Вдруг в кучке уходя­щих один чело­век оста­но­вился и реши­тельно заша­гал обратно, к Багрову.

Это Виктор… Това­рищ детства…

Через несколько минут с застыв­шим лицом Виктор наги­ба­ется над ним.

— Андрей! — голос его дрожит. — Не прези­рай меня! Не будь у меня на руках Ляльки… жена… Я бы не поки­нул тебя!

Багров выда­вил улыбку:

— Дай руку, старина! Спасибо… Иди, иди к своим и делай что можешь для них. Поце­луй от меня Ляльку… Иди, я пере­крещу тебя!

Багров крестит подёр­ги­ва­ю­ще­еся лицо Виктора — тот плачет.

— Я… я добе­русь до первых юрт и достану для тебя лошадь если… если… — тут взгляд Виктора безна­дёжно обра­ща­ется в ту сторону, откуда должна прийти смерть. Судо­рожно зары­дав, он обора­чи­ва­ется и бежит дого­нять ушед­ших.

Ушли все… Пить!

Там, далеко, на русской земле, был малень­кий дере­вен­ский домик, и там, в тени зелё­ного садика, был обло­жен­ный дерном погре­бок, откуда мать летним вече­ром всегда выно­сила сыну боль­шую белую кружку с пени­стым квасом; в нём плавали набух­шие изюминки…

Нужно жить, хотя бы для того, чтобы ещё раз напиться свежей, кристаль­ной воды!

Не попро­бо­вать ли добраться до того холмика и спря­таться за ним от пресле­до­ва­те­лей?

Он встаёт, вскри­ки­вает от боли, падает и опять встаёт. Через час неве­ро­ят­ных усилий он на холмике. Оттуда далеко видно. Уже вечер, но можно разли­чить какие-то чёрные точки вдали; их ровно шесть. Багров хоро­нится во впадине и молит Бога послать тёмную, безлун­ную ночь.

«Монголь­ские чуда. # 28. [Чудо дивное (Монголь­ские чуда)]», 1937 год, Нико­лай Рерих.
Через полчаса мёрт­вым светом луны залита вся степь, и страшно поднять голову: погоня заме­тит. Это трусость! Он подни­ма­ется на локтях и взгля­дом обво­дит степь.

Всад­ники уже неда­леко, а в проти­во­по­лож­ной стороне, куда ушли беглецы, странно движется кусок степи. Что же это такое? Навер­ное начался бред… Нет, это волки, стая волков с сотню голов, и ведёт их молча­ли­вый всад­ник в мала­хае. Будто поток движутся… Вот они уже пере­ли­ва­ются пото­ком через послед­ний холмик и влива­ются в лощину… С другой стороны подъ­ез­жают шестеро всад­ни­ков. Сейчас они спустятся в лощину… Нет, оста­но­ви­лись, заме­тили стаю. В этот момент молча­ли­вый вожак внизу протя­ги­вает руку вперёд, и гортан­ный, хрип­лый клич огла­шает долину.

Ад звуков: завы­ва­ние, ярост­ный лай и свире­пое ворча­ние — закло­ко­тали в ответ на этот клич, и в следу­ю­щую секунду вся стая лави­ной понес­лась вперёд — на пришель­цев.

Два-три тороп­ли­вых выстрела, и протяж­ный вой смер­тельно ранен­ного зверя; взмет­ну­лись прыж­ками чёрные тени и гроз­дьями повисли на конях и всад­ни­ках. Взды­би­лись, опро­ки­ну­лись кони и всад­ники, и всех их тёмным покро­вом покрыла бесну­ю­ща­яся стая, с лязгом и шамка­ньем рвав­шая трепе­щу­щие тела.
Кошмар буше­вал в долине, и обезу­мев­ший от ужаса Багров закрыл глаза, заткнул уши…

Долго проле­жал он так, а когда открыл глаза, то увидел сидя­щего на корточ­ках старика с седою бород­кою и туск­лыми глазами. Ничего не выра­жало его камен­ное лицо, точно все чувства умерли в этом чело­веке.

Молчал старик, молчал и Багров.

Вдруг вздох вырвался у старика, словно очнув­шись, он встре­пе­нулся и посмот­рел в глаза Багрову. Тихо, будто боялся разбу­дить кого-то, прошам­кал:

— Ехать верхом сможешь?
— А волки? — стуча зубами от сковав­шего его ужаса прошеп­тал Багров.
— Нет волков. Это мои собаки, — так же тихо отве­тил старик.
— Господи! Откуда же у вас так много собак?
— Было больше. Сторожа это всё! — поне­многу выходя из оцепе­не­ния, заго­во­рил старик. — Раньше табуны мои стерегли. Много их было, табу­нов-то, у меня — в Забай­ка­лье и здесь. Сыно­вья у меня были, гоняли табуны в города, прода­вать. Нет теперь у меня сыно­вей и нет табу­нов!.. Заби­рали табуны — собак и пасту­хов назад отсы­лали; сыно­вей заби­рали — назад не отсы­лали!

«Тимур Хада. Монго­лия. # 228», 1936 год, Нико­лай Рерих.

Голос старика зазве­нел при этих словах. Нече­ло­ве­че­ское ожесто­че­ние и горе чувство­ва­лось в этом чело­веке, умер­шем, как видно, для всего другого, кроме мести.

Звук разгры­за­е­мых костей доно­сился из долины.

Старик залился тихим, ехид­ным смехом.

—Вот и кормлю собак-то… ишь хрустят, что саха­ром заку­сы­вают!


Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала «Письма из Влади­во­стока» при поддержке редак­тора рубрики «На чужбине» Климента Тара­ле­вича (канал CHUZHBINA).


Читайте также наш мате­риал «Хэппи энд по-русски»

Поделиться