Ленка Рыжая. Глава из романа «Продавцы строк»

Арсе­ний Несме­лов, чей текст я выбрал для сего­дняш­ней публи­ка­ции, и сам имел возмож­ность наблю­дать описы­ва­е­мые им места и собы­тия. 25 октября 1922 года, в день входа крас­ных войск во Влади­во­сток, Несме­лов и сам нахо­дился в городе. Влади­во­сток был послед­ним круп­ным горо­дом, ещё не оказав­шимся под властью боль­ше­ви­ков. Благо­даря этому в нём оказа­лось огром­ное коли­че­ство бежен­цев, кото­рые приходу крас­ных по очевид­ным причи­нам не были рады.

Спра­вед­ли­во­сти ради, к осени 1922 года нравы боль­ше­ви­ков уже очень сильно смяг­чи­лись. По стране вовсю развер­нулся НЭП, поэтому ника­ких массо­вых казней и жуткого террора во Влади­во­стоке новая власть не устро­ила; даже самого Несме­лова, бывшего колча­ков­ского офицера, просто поста­вили на учёт и заста­вили регу­лярно отме­чаться в комен­да­туре, но не более того. Он в итоге хоть и жил бедно, но преспо­койно прожил в городе до 1924 года и лишь тогда пешком ушёл в Китай.

Тем не менее, опасе­ния бежен­цев были вполне понятны, и многие из них решили в городе не задер­жи­ваться. Именно о таких людях и идёт речь в отрывке ниже. Этот отры­вок — часть неокон­чен­ного романа, кото­рый мне очень нравится тем, насколько живо и инте­ресно он пере­даёт всю специ­фику эпохи. Наде­юсь, он понра­вится и вам.


ЛЕНКА РЫЖАЯ. Глава из романа «Продавцы строк»

Арсе­ний Несме­лов

Харбин, 1933 год

I

Если бы боль­ше­вики, явив­шись во Влади­во­сток, не закрыли всех публич­ных заве­де­ний Корей­ской слободки, а равным обра­зом и заве­де­ния на Боро­дин­ской, №3, Елена Кайса­рова — Ленка Рыжая — и до сих пор жила бы, веро­ятно, во Влади­во­стоке, опустив­шись лишь, быть может, до порто­вых трущоб, где стрих­нин, сгоряча брошен­ный в пиво, или кривой нож ошалев­шего от кока­ина супника и оборвал бы жизнь этой вели­ко­леп­ной, розо­во­те­лой, ласко­вой женщины. Но боль­ше­вики недели через две после того, как овла­дели горо­дом, распу­стили обита­тель­ниц публич­ных домов, как в доброе старое время инсти­туты для благо­род­ных девиц распус­кали своих воспи­тан­ниц на рожде­ствен­ские, скажем, кани­кулы, с той только разни­цей, что кани­ку­ляр­ное время примор­ских прости­ту­ток должно было продлиться неопре­де­ленно долго.

Совре­мен­ный вид улицы Погра­нич­ной, в прошлом назы­вав­шейся Корей­ской. В районе левого края снимка
китай­ский квар­тал – Милли­онка – плавно пере­хо­дил в Корей­скую слободку, где и жила Ленка Рыжая

Ревком, «входя в поло­же­ние эксплу­а­ти­ру­е­мых женщин», даже обязал хозяек выдать девуш­кам «двух­не­дель­ное выход­ное посо­бие…». Но содер­жа­тель­ницы публич­ных домов так и не выпол­нили спра­вед­ли­вого требо­ва­ния высшего инсти­тута крае­вой власти, и произо­шло это, глав­ным обра­зом, по вине самих деву­шек, кото­рые поста­нов­ле­ние, направ­лен­ное к их же пользе и выгоде, сочли почему-то глубоко неспра­вед­ли­вым и от всего сердца сочув­ство­вали своим бывшим хозяй­кам, с исте­ри­че­ским визгом рвав­шим на себе волосы.

Все огор­че­ния и неспра­вед­ли­во­сти, на кото­рые девушки еще вчера жало­ва­лись посе­ти­те­лям, были забыты навсе­гда. Поки­дая дома, они — краса и гордость Корей­ской слободки — бились в рыда­ниях на необъ­ят­ных грудях своих хозяек, обли­вая их кофты слезами с пылом нежных, любя­щих доче­рей, навсе­гда поки­да­ю­щих родных мату­шек.

А вече­ром на следу­ю­щий день, пере­но­че­вав в мебли­раш­ках на Морской улице, девушки вышли на Свет­лан­скую, чтобы продол­жать свою работу теперь уже на свой собствен­ный страх и риск.

Следует, однако, заме­тить, что приказ ревкома о «прекра­ще­нии прости­ту­ции, как пере­житка буржу­аз­ного прошлого» открыл кое-кому из деву­шек и двери в иную жизнь. Дело в том, что прибыв­шая во Влади­во­сток побе­до­нос­ная армия тов. Уборе­вича предъ­явила огром­ный спрос на женщин. Чуждые пред­рас­суд­ков, — без всякой иронии, — двадца­ти­лет­ние комвзводы и комроты в день ликви­да­ции Корей­ской слободки орга­ни­зо­вали подлин­ное сторо­же­вое охра­не­ние дороги, веду­щей от слободы к городу. Восхи­щен­ные мило­вид­но­стью и наряд­но­стью неко­то­рых деву­шек, растро­ган­ные их запла­кан­ными лицами и побуж­да­е­мые к аффек­тив­ным действиям неве­до­мым, в боль­шин­стве случаев, доселе запа­хом цветоч­ного одеко­лона и пудры, эти юноши и моло­дые люди оста­нав­ли­вали пригля­нув­шихся им абори­ге­нок слободки и тут же пред­ла­гали им времен­ное сожи­тель­ство, обещая, если сойдутся харак­те­рами, формен­ный загсов­ский закон.

Таким обра­зом, каме­ни­стая дорога от Корей­ской слободки к городу, вихляв­ша­яся между сопками, стала для многих деву­шек путем к мирному семей­ному счастью, в чест­ную трудо­вую жизнь поря­доч­ных женщин, что в те дни и было воспето в стихах поэтом комму­ни­сти­че­ской влади­во­сток­ской газеты «Крас­ное Знамя» Сашей Север­ным, бывшим катор­жа­ни­ном, а потом крас­ным парти­за­ном. И будь Ленка Рыжая обита­тель­ни­цей одного из публич­ных домов Корей­ской слободки, она, несо­мненно, тоже удосто­и­лась бы счастья и чести стать женой какого-нибудь крас­ного коман­дира и, неглу­пая, ласко­вая, выдви­ну­лась бы. пожа­луй, в число первых дам Иркут­ского Крас­но­зна­мен­ского полка.

Но заве­де­ние, в кото­ром Ленка обитала уже около года, было более высо­кого сорта, чем те, что ютились в Корей­ской слободке. Оно, распо­ло­жен­ное в стороне от пути вели­кого пере­се­ле­ния корей­ско-слобод­ских прости­ту­ток, не привлекло к себе внима­ния ни одного из крас­ных коман­ди­ров, и никто из них не кара­у­лил выхода Ленки из дома № 3. Вместо крас­ных вояк у дверей этого дома, с тради­ци­он­ным глаз­ком вроде тюрем­ного, с утра вертелся китаец-товар­ник Сун, кото­рому Ленка давно нрави­лась. И, дождав­шись выхода девушки, Сун оста­но­вил ее и пред­ло­жил ей стать его женой: отпра­виться с ним в его деревню, нахо­див­шу­юся неда­леко от русской границы. Сун уверял Ленку, что он богат, что у него только одна жена-кита­янка и что рабо­тать много Ленке не придется. Однако пред­ло­же­ние Суна Ленку не ошело­мило.

— Иди ты знаешь куда, косо­гла­зый черт! — дернула она круг­лым плечом. — Не засти, отойди, а то как двину!

Но Сун, разнося по домам контра­банд­ные товары, давно уже изучил харак­тер русских женщин, вспыль­чи­вый, но отход­чи­вый, а потому и не оста­вил Ленку, а пошел за нею, пред­ла­гая денег, и, как проб­ный шар, заки­нул удочку насчет Харбина.

— Моя совсем здесь скоро кончай рабо­тать, — сюсю­кал он, семеня за рослой и стат­ной Леной. — Как моя могу торго­вать, если капи­тана беги-беги или тюрьма сиди есть? Моя хочу Харбин ходи и там торговлю откры­вай. Мне русская мадам помо­гай надо…

На Харбин Лена клюнула, и в тот же день ее, прикры­тую цинов­ками и зава­лен­ную рыбой, корей­ская шаланда вывезла из ковша-бухточки Семе­нов­ского базара. Черный лата­ный парус туго набух ветром, и, споты­ка­ясь на волнах, шаланда взяла курс на Посьет, около кото­рого сходи­лись границы трех держав — РСФСР, Японии (Кореи) и Китая. Так стала эмигрант­кой прости­тутка Ленка Рыжая, кото­рой, спустя полтора года после ее бегства, суждено было сыграть неко­то­рую роль в жизни Лева­дова, влади­во­сток­ского стихо­творца, с кото­рым мы позна­ко­ми­лись в преды­ду­щей главе этой пове­сти.

Вступ­ле­ние крас­ных войск во Влади­во­сток 25 октября 1922 года.

II

Верстах в шест­на­дцати от Влади­во­стока есть стан­ция Седанка. И по старой орфо­гра­фии Седанка писа­лась через «е», ибо, как уверяют старо­жилы, слово это произо­шло не от «седой» или, скажем, «пред­се­да­тель», а от имени неко­его Седана, китайца, кото­рый в пору прокладки желез­ной дороги имел в этом месте фанзу.

Стан­ция — на самом берегу Амур­ского залива, и опять стран­ность: Амур нико­гда в этот залив не впадал, впадает он в бухту Де-Кастри, за много морских миль к северу от Влади­во­стока. Амур­ский залив против Седанки всего в восем­на­дцать верст шири­ною. Если чита­тель сможет достать где-нибудь подроб­ную карту Примо­рья и взгля­нет на район, приле­га­ю­щий с юга к Амур­скому заливу, то до китай­ской границы он найдет только две деревни. Южнее Зана­дво­ровки — пустыня; на много верст тянется она и по ту сторону совет­ской границы, уже по терри­то­рии Китая.

В эти-то пустын­ные места и углу­бился Лева­дов, пере­прав­лен­ный через залив знако­мым рыба­ком. Обе деревни он мино­вал благо­по­лучно, обойдя их сторо­ной, по сопкам. И вот — компас и одино­че­ство. Топо­рик и коте­лок у пояса, мешок с прови­зией за спиной: чумиза, через четверть часа разва­ри­ва­ю­ща­яся в кашу на огне костра, сало, соль, немного кирпич­ного чаю, немного сахару, суха­рей, — всего, однако, пуда полтора, и мешок оття­ги­вает плечи. А в кармане френча еще спички и табак: махра.

День, два, три… Пятый день на исходе. Вече­реет.

На камнях разру­шен­ного очага, еще сохра­нив­ших следы копоти, сидит раско­ря­чив­шись черная жаба и смот­рит на Лева­дова. И Лева­дов смот­рит на нее. Жаба дышит: желто­ва­тое горло набу­хает пузы­рем, спадает и опять набу­хает… Лева­дов отво­дит глаза от жабы, подни­мает их вверх: через пролом в крыше, в глушь и запу­сте­ние разва­лин зимо­вья, краем розо­ва­того облака загля­ды­вает небо. Лева­дов опус­кает глаза и опять встре­чает жабий взгляд.

Неплохо было бы ударить палкой против­ную тварь, но Лева­дов боится. Поки­ну­тое, запу­сте­лое чело­ве­че­ское жилье вообще непри­ятно, а эти разва­лины в тайге — остатки фанзы неве­до­мого зверов­щика или жень­шен­щика — пугают вооб­ра­же­ние, как гроб, извле­чен­ный из земли. Бог его знает, что это еще за жаба. Ну ее!..

Лева­дов пятится из фанзы. На тесной площадке перед нею чернеет круг, прожжен­ный костром; изредка здесь бывают люди: руины — ориен­ти­ро­воч­ный пункт для даль­ней­шего пути в обита­е­мый Китай.

В глубо­ком ущелье, приютив­шем разва­лины, уже темнеет, насту­пает ночь, но сумрачно здесь, веро­ятно, и в полдень. Теснина точно сдви­гает свои склоны, вся напо­ен­ная метал­ли­че­ским звоном ручья, прыга­ю­щего по камням на дне этой угрю­мой щели. «Как у черта в норе!» — тоск­ливо думает Лева­дов, снимая с плеч мешок. И вдруг строго сдви­гает выго­рев­шие брови: к стене фанзы присло­нен орехо­вый посо­шок. На свежей еще коре грубо выре­зано ножом: «Лена».

— Гм!

Лева­дов зади­рает голову вверх, к кустам и скалам, бегу­щим к дале­кому розо­вому небу, — не прячется ли кто-нибудь там, в этом хаосе камней и шеве­ля­щихся веток? Или, быть может, за той стеной фанзы, если она не вплот­ную прижата к скале? Или ушли уже, забыв или бросив посо­шок с именем люби­мой женщины? Впро­чем, если прячутся, значит — не опасно: могли бы уже набро­ситься или выстре­лить.

Негромко:

— Эй!

Но отклик­ну­лось только эхо, повто­рив и пере­шеп­тав осто­рож­ное воскли­ца­ние. И Лева­дову стало нехо­рошо. Он, как со стороны, пред­ста­вил себя, стоя­щего в напря­жен­ной позе, с напря­жен­ным, исху­дав­шим лицом, в этой горной щели, перед пустой фанзой, где на камнях разру­шен­ного очага сидит черная жаба. Но внут­ренне сжав себя, Лева­дов громче и резче повто­рил вопрос:

— Эй, выхо­дите… Какого черта!

Эхо трое­кратно пере­бро­сило, унося всё дальше: «рта, та, а…». Внезапно Лева­дову пока­за­лось, что он сходит с ума, что ни ущелья, ни жабы, ни палочки с женским именем — ничего этого в действи­тель­но­сти нету, всё — сон, бред, и надо скорее бежать отсюда. И в то же время страстно захо­те­лось услы­шать в ответ хоть чей-нибудь, хоть какой-нибудь чело­ве­че­ский голос, до того уж изму­чило душу безмол­вие тайги, ее непре­рыв­ный гул, грозя­щий и предо­сте­ре­га­ю­щий. Но фанза молчала; молчали камни, кусты, провалы, ущелья. И такая тут тоска опро­ки­ну­лась на Лева­дова, что он, не владея собой, с отча­я­нием и яростью заре­вел всему безлю­дию:

— Выходи! Найду — застрелю!

И сунул руку в карман, хотя, честно говоря, в кармане ничего, кроме спичек, не было

— Сейчас!.. Прямо увязла я тут…

Испу­ган­ный, торо­пя­щийся, несо­мненно не мужской, голос этот раздался именно из-за фанзы — чело­ве­че­ский голос, кото­рого Лева­дов не слышал столько дней! И он сразу успо­коил Лева­дова.

— Ну! — лишь для порядка строго крик­нул он. — Пото­рап­ли­вайся!

— Лезу же!..

За кача­ю­щейся ветвью ольхи забе­лела корей­ская курточка и белые же, прихва­чен­ные у щико­ло­ток, штаны. Но голова по-русски повя­зана плат­ком.

— Кто такой? — удивился Лева­дов, всё еще не выни­мая руки из кармана. — Баба? Где осталь­ные?

— Одна я… Женщина… Чуть не померла со страху! — и, опустив­шись на землю, завсхли­пы­вала, запри­чи­тала. — Ох, и горе же мое горь­кое, и за что только мне Бог жизню такую послал!..

— Стой! — Лева­дов выта­щил руку из кармана и подо­шел ближе. — Стой! Ты чего завыла, режут тебя? Почему сразу не отозва­лась? Одна ты?

— А почем я знала, кто вы такой? — уже смелее отве­тила женщина, утира­ясь ладо­нью.

— Как зашур­шали по горе, так я и захо­ро­ни­лась. Думала — бандит. Так с узлом в щель и заби­лась. Видите, руки окро­ва­вила.

И женщина, пока­зы­вая, подняла к Лева­дову локоть, потем­нев­ший кровью по разо­рван­ной белой ткани.

— Куда идешь?

— На русскую сторону.

Вскоре, успо­ко­ив­шись, прита­щив свой узел, Ленка (а это была именно она) сбив­чиво расска­зала Лева­дову свою исто­рию, уже извест­ную нам, внеся в нее нового только то, что Сун, обма­нув­ший ее и сам, благо­даря ее строп­ти­вому харак­теру, разо­ча­ро­вав­шийся в ней, скоро продал ее другому китайцу, а тот, в свою очередь, проме­нял Ленку за лошадь и полфунта опиума корейцу Паку, от кото­рого Ленка сего­дня на рассвете и сбежала, восполь­зо­вав­шись тем, что Пак на три дня уехал в горо­док Хунчун.

— Так! — сказал Лева­дов, зевая от уста­ло­сти. — Так!.. Если не врешь, так правда. А пока что лезь к ручью за водой. Вот тебе коте­лок… А я костер налажу.

III

— Моло­дые вы очень, — жалост­ливо вздох­нула Ленка, дели­катно отве­дав чумиз­ной каши. — Стало быть, из офице­ров и в Китай пода­е­тесь? Разные, значит, дороги… Я наку­ша­лась, кушайте теперь сами, — протя­нула она Лева­дову коте­лок. — А я прямо на Зана­дво­ровку пойду, мне чего ж ее обхо­дить? Прямо на Гепию, чего они мне сделают!

И, легонько отрыг­нув:

— А дома во Влади­во­стоке теперь есть?

— Какие дома? — не понял Лева­дов, наби­вая рот чуми­зой.

— Обык­но­вен­ные, — в свою очередь удиви­лась Ленка. — Для деву­шек. Ведь в поза­про­шлом-то году боль­ше­вики поза­кры­вали все заве­де­ния…

— А! — понял Лева­дов, вски­нув на женщину глаза. — Нет, домов, кажется, нету. По улицам барышни гуляют.

— Скажите, пожа­луй­ста! — огор­чи­лась Ленка. — И для чего же им это надо было? Всё равно без этого невоз­можно, только одни неудоб­ства полу­ча­ются!

Ленка гово­рила рассу­ди­тельно, благо­нравно, и Лева­дов улыбался, слушая ее. Она ему нрави­лась: рыжая, с чистым лицом, бело­те­лая, конечно, как все рыжие; с обиль­ной грудью, распи­рав­шей корей­скую курточку. И голос ее нравился ему — силь­ный, прият­ный; чуть-чуть карта­вила.

— Да, — сказал он, зевая, — да… Завтра во всем этом разбе­ремся, а теперь спать. Глаза слипа­ются.

— А где лягим? — спро­сила Ленка. — В фанзе? Там потеп­лее.

— Нет, в фанзе гад, жаба. Может, и змеи есть. Сейчас веток нарублю, на них как на матраце. У костра ляжем.

Лева­дов встал. Дере­вья тянули ветви прямо к площадке, и он рубил их тут же. Для костра давала сколько угодно топлива фанза. Быстро были сделаны два ложа с двух сторон костра.

— О Господи! — томно вздох­нула Ленка. — Тихо-то как, только лес шепчется. Тепло будет спать.

— Дожи­дайся! — угрюмо усмех­нулся Лева­дов, разу­ва­ясь. — Под утро до костей пробе­рет. Пятую ночь в тайге ночую, знаю.

Ленка копа­лась над своим узлом, доста­вая паль­тишко, справ­лен­ное еще в хоро­шие влади­во­сток­ские дни, теперь уже старень­кое. «Им придется укрыться!» — не без жало­сти думала она; и, стеля поверх сырых веток кошомку, преду­смот­ри­тельно захва­чен­ную с собой, любезно сказала Лева­дову:

— Если жела­ете ко мне — пожа­луй­ста. Мне, конечно, гордиться нечем, но и скры­вать нечего: здоро­вая. Будьте покойны!

— Там посмот­рим, — строго сказал Лева­дов, отводя глаза от круг­лого, в розо­вых отсве­тах костра, Ленки­ного локтя, на кото­рый, ложась, она опустила голову. — Надо вот еще ботинки просу­шить, — как бы не сжечь. Давай и твои туфли, просушу…

— У меня корей­ские, вере­воч­ные, сами сохнут, — и Ленка ласково взгля­нула на Лева­дова. — Ишь какой кава­лер!.. И как бы только я одна ноче­вала, прямо и ума не приложу. Видно, Бог мне вас послал!

Лева­дов ничего не отве­тил. Подви­нув к огню свои башмаки, он сушил их, пово­ра­чи­вая к жару то одной, то другой сторо­ной; в то же время, поста­вив к огню ступни голых ног, он грел и их, шевеля гряз­ными паль­цами. Лева­дов уже подре­мы­вал и, сонно вслу­ши­ва­ясь в ночные протяж­ные гулы тайги, взды­хал и зевал, подни­мая глаза на ночных птиц, зале­тав­ших в свет костра и прон­зи­тельно вскри­ки­вав­ших.

Башмаки просы­хали, пошел пар от подме­ток. Спать: Ленка уже спит, нама­яв­шись за день; из-под полы пальто высу­ну­лась ее голая нога. Лева­дов встает, укры­вает Ленку. Стоит над нею, поса­пы­вая, потом шагает к своему ложу. Где-то побли­зо­сти кричит дикий козел, и брех его похож на соба­чий лай.

Корейцы возле вокзала Влади­во­стока. Примерно так была одета и Ленка Рыжая, когда её встре­тил Лева­дов

IV

Под утро нахлы­нули сны, бессвяз­ные, неле­пые, но не страш­ные, и поэтому Лева­дов продол­жал спать. Вот он оказался на коне, и Конь шел по пустын­ной улице малень­кого русского голяка Улица была залита оран­же­вым светом: захо­дило солнце.
Лева­дов узна­вал и не узна­вал горо­док. «Как будто это мой Тихвин», — поду­мал он кусоч­ком трез­вой — не сонной — мысли, но сейчас же из-за пово­рота улицы пока­зался боль­шой прекрас­ный дом с колон­нами по фрон­тону; в огром­ных зеркаль­ных окнах его сиял крас­ный и золо­той закат. Такого бога­того дома не было в уезд­ном Тихвине.

«Это дворец князей Острож­ских, и город не Тихвин», — сказал сон, и Лева­дов прогар­це­вал мимо дворца, зади­рая голову на пыла­ю­щие окна. Дворец молчал, молчал горо­док, и тут Лева­дов понял, что он на войне, что потому-то так и мертво-пустынно вокруг. И сейчас же увидел себя в воен­ной форме; то, что несколько мешало ему слева, было шашкой, бьющей о его ногу и о бок коня. Лева­дов мино­вал дворец. Опять впереди узкая пустын­ная улица с одно­этаж­ными, совсем тихвин­скими тихими доми­ками. Улица тяну­лась долго. Лева­дов скакал ею, и в сердце его была радость.

Радость была как-то непо­нятно связана с сияю­щими окнами дворца, остав­ше­гося позади.

Улица упер­лась в высо­кую камен­ную стену, и в стене — желез­ные ворота. Тут Лева­дов впер­вые увидел людей. Они были в армя­ках, — мужики или рабо­чие, — но воору­жены саблями и винтов­ками.

— Чьи вы? — строго спро­сил Лева­дов.

— Князей Острож­ских, — был ответ.

— Что там? — И Лева­дов указал на ворота.

— Был силь­ный выстрел! — пугливо отве­тили люди.

Лева­дов улыб­нулся. «Силь­ный выстрел, мужи­чье!» — и соско­чил с коня. Люди открыли калитку рядом с воро­тами, тоже желез­ную, тяже­лую, и Лева­дов вышел.
По ту сторону стены, под горой, раски­нулся незна­ко­мый посе­лок, тонув­ший в зелени. За ним подни­ма­лись три высо­ких крас­ных кирпич­ных трубы. И вдруг ощуще­ние радо­сти и счастья, посе­лив­ше­еся в душе Лева­дова с того самого мига, как он только увидел высо­кий княже­ский дом, — достигло такого напря­же­ния и силы, что стало непе­ре­но­си­мым, превра­ща­ясь в стра­да­ние, требуя какого-то разряда.

И Лева­дов проснулся. Всё его суще­ство, словно осле­пи­тель­ным светом, было залито радо­стью, и, продол­жая лежать с закры­тыми глазами, вспо­ми­ная все уже туск­не­ю­щие мелочи сна, моло­дой чело­век недо­уме­вал, почему весь этот сон, в кото­ром, собственно, не было ничего привле­ка­тель­ного, вдруг доста­вил ему такое насла­жде­ние.
Но проснув­шийся мозг не давал ника­кого ответа на этот вопрос. В следу­ю­щую минуту Лева­дов услы­шал возле себя покаш­ли­ва­ние, треск костра, почув­ство­вал свежесть ветра, омывав­шего лицо, и, открыв глаза, увидев над собою дале­кое небо, — пришел в себя окон­ча­тельно, сбро­сив что-то, чем он оказался укрыт.

Ленка сидела по ту сторону костра и грела в котелке воду для чая.

— Заспа­лись? — улыб­ну­лась она. — Седь­мой, поди, час.

— Да, — отве­тил Лева­дов и смутился. — Вы чего же это меня вашим пальто одели? И о костре, значит, всю ночь беспо­ко­и­лись?

— Не спалось, — просто отве­тила Ленка. — Мысли всё… И вот хочу я вас спро­сить, — она поту­пи­лась, подка­ты­вая палоч­кой угли к котелку, — может, вы меня до Погра­нич­ной возь­мете? Разду­ма­лась я в Россию вертаться.

— А чего же не взять, — охотно согла­сился Лева­дов. — Пойдёмте. Пожа­луй­ста!

V

Если бы я поддался соблазну описы­вать бродяж­ни­че­скую жизнь в тайге этой стран­ной пары, дикую красоту мест, по кото­рым ей пришлось блуж­дать; если бы я запол­нил эти стра­ницы описа­нием приклю­че­ний, опас­но­стей и лише­ний, кото­рым подвер­га­лись беглецы, — я бы, веро­ятно, не вернулся уже к цели, кото­рую поста­вил себе, прини­ма­ясь за эту работу: я исчер­пал бы себя в лирике, в востор­жен­ных воскли­ца­ниях и не сумел бы уже возвра­титься к той убогой и скуд­ной жизни, служа кото­рой, люди отка­зы­ва­ются даже от самого послед­него, от своих чело­ве­че­ских имен, и обле­кают себя в непро­мо­ка­е­мый макин­тош псев­до­ни­мов, — я не возвра­тился бы к своим печаль­ным героям, к убогой эмигрант­ской газет­ной богеме. Поэтому, расска­зы­вая о приклю­че­ниях влади­во­сток­ского поэта и влади­во­сток­ской прости­тутки, я буду краток. Я скажу лишь, что к вечеру четыр­на­дца­тых суток своих блуж­да­ний Ленка и Лева­дов оказа­лись на вершине одной из сопок, коль­це­об­разно окру­жив­ших первую стан­цию Китай­ской Восточ­ной желез­ной дороги, — стан­ция назы­ва­лась Погра­нич­ной.

Едва живые от уста­ло­сти и голода, лежали мужчина и женщина на лысой вершине горы и смот­рели вниз — туда, где раски­нулся посе­лок, крас­нели стан­ци­он­ные кирпич­ные здания и тонко сереб­ри­лись рельсы. И по этим рель­сам, попы­хи­вая паром, ходил паро­воз и тонко вскри­ки­вал, как от неожи­дан­но­сти. Хлынув­ший через полчаса пролив­ной дождь загнал под крыши китай­ских часо­вых, охра­няв­ших подступы к стан­ции, и помог бегле­цам беспре­пят­ственно проник­нуть в посе­лок. И вот, после голо­до­вок послед­них дней, в крошеч­ной гости­нице, содер­жи­мой опие­тор­гов­цем Васей Стре­мян­ным для отвода глаз китай­скому началь­ству, — Ленке и Лева­дову принесли на блюде гору жаре­ного мяса с картош­кой и бутылку водки. А потом обоих, едва двигав­шихся от уста­ло­сти и сыто­сти, отвели, как мужа и жену, в комнату, где они могли уснуть. И, как и пола­га­ется мужу и жене, наев­ши­еся, хмель­ные, Ленка и Лева­дов легли в одну постель и, счаст­ли­вые, доволь­ные, уснули, тесно прижав­шись друг к другу.

Двое суток отды­хали здесь беглецы, а когда утром на третий день Лева­дов стал соби­раться в даль­ней­ший путь, Ленка запла­кала и сказала:

— Прощай, белень­кий, Христос с тобой! Тут я оста­нусь.

— Почему не в Харбин? — спро­сил Лева­дов, весьма доволь­ный таким оборо­том дела.

— Кель­нер­шей оста­нусь у Стре­мян­ного, — отве­тила Ленка. — Да и не пара я тебе, корей­ская жена! Поез­жай с Богом.

Лева­дов продал хозя­ину мебли­ра­шек золо­той персте­нек с брил­ли­ан­ти­ком и, приодев­шись, отпра­вился в Харбин, нежно простив­шись со своей ласко­вой и милой спут­ни­цей. Лишь через несколько лет дове­лось им снова встре­титься.


Читайте также наш мате­риал: «Труд­ный день пору­чика Мухина»


Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала «Письма из Влади­во­стока»  при поддержке редак­тора рубрики «На чужбине» Климента Тара­ле­вича  (канал CHUZHBINA).

Поделиться