Как праздновали Масленицу в начале XX века

Статья из № 7 журнала «Огонёк» 1913 года о том, как празд­но­ва­лась в разных местах России Масле­ница. Мате­риал собран корре­спон­ден­тами изда­ния.


В Петербурге

Нет в север­ной столице былого размаха и свое­об­раз­ных обычаев старой русской Масле­ницы. Преж­ние бала­ганы у Адми­рал­тей­ства и позже на Цари­цын­ском лугу давали живую и яркую картину русского карна­вала, а веду­щие к ним улицы запол­ня­лись всевоз­мож­ными выез­дами — от придвор­ных карет, в кото­рых возили инсти­ту­ток сквозь окна посмот­реть на народ­ное гуля­нье, до тради­ци­он­ных веек (вейка — кучер-эсто­нец, рабо­та­ю­щий только на Масле­ницу. — Ред.). Всё это уже почти забыто. Скудны и серы нынеш­ние бала­ганы на Семё­нов­ском плацу, стес­нён­ном построй­ками, а о выез­дах и гово­рить нечего.

Блины и те вышли из преде­лов сырной недели, и пода­ются в ресто­ра­нах всю зиму.

Нет почти и специ­аль­ных «масле­нич­ных» развле­че­ний для чистой публики.

Несколько ожив­лён­нее обыч­ные зимние маска­рады в «Приказ­чи­чьем» (клубе). Здесь кава­леры — моло­дой чинов­ник, студент, приказ­чик, контор­щик, а маски — женская моло­дёжь, ищущая развле­че­ний после службы в мага­зи­нах и модных мастер­ских, да «ночные бабочки». Интрига неиз­менно начи­на­ется словами «я тебя знаю» и конча­ется «пригласи ужинать».

В буфете посте­пенно маски снима­ются и пропа­дает послед­няя тень карна­вала.

Танцы носят непри­нуж­дён­ный харак­тер. Оркестр играет вальс, но это не мешает к концу вечера «бонви­вану» танце­вать «кекуок». Входят сюда чинно, забот­ливо ухажи­вая за дамою, а при выходе истер­зан­ный кава­лер с ужасом ищет «на извоз­чика» для прелест­ной спут­ницы.

При входе в клуб
Танцы в разгаре
Интри­гуем!
При выходе

Бедных масле­нич­ных веек, наез­жа­ю­щих подго­род­них финнов и русских крестьян, возя­щих на любое рассто­я­ние за «надцать копеек», не пропус­кают на лучшие улицы. Зато к их услу­гам окра­ины. То-то здесь работа горо­до­вым! Фабрич­ный и масте­ро­вой люд здесь — хозяин. Море по колено пьянень­ким. О «нару­ше­нии тишины и порядка» забота почти отло­жена — не было бы раздав­лен­ных и увеч­ных!

«Вейки» и празд­нич­ные гуляки на окра­ине Петер­бурга

Все рисунки из Петер­бурга сделаны худож­ни­ком А.В. Марты­но­вым.


В Москве

В Перво­пре­столь­ной старое дворян­ство, имени­тое купе­че­ство и корен­ной простой русский люд блюдут старые обычаи. Пёст­рую смесь пред­став­ляет москов­ская празд­нич­ная улица: новей­шая запад­ная куль­тура — авто­мо­били, модные упряжки, париж­ские туалеты — и тут же вели­ко­леп­ные старые выезды замоск­во­рец­ких тузов с коврами, с румя­нами, дород­ными купчи­хами и пыша­щими моло­до­стью купе­че­скими дочками. Москва ката­ется, не в пример Петер­бургу, «во всю» на масле­ной, и тысяч­ные рысаки бога­теев ровня­ются с мохна­той лоша­дён­кой владельца хибарки на «Антро­по­вых ямах» в сплош­ной вере­нице по тесной улице.

«Бала­ганы» сохра­ни­лись на Деви­чьем поле во всей своей необыч­но­сти. Стон стоит в воздухе от гудков, свист­ков, пищи­ков, музыки и выкри­ков.

Народ­ное гуля­нье на Деви­чьем поле в Москве. Фото А. Саве­льева

С круг­лых трибун (напо­до­бие лобного места) юмори­сты-импро­ви­за­торы поте­шают невзыс­ка­тель­ную публику злобо­днев­ными купле­тами, подчас меткими и остро­ум­ными. Всюду с лотков и под наве­сами идёт бойкая торговля лаком­ствами и мелким това­ром.

Продажа в Москве под наве­сами и с лотков лакомств, игру­шек и «крас­ного товара». Рису­нок Плато­нова

До сих пор случа­ется, что на Москва-реке воскре­сает знаме­ни­тый кулач­ный бой. На былом поприще, — под стенами Кремля, — надзор слиш­ком зорок, и кулач­ники пробо­вали обос­но­ваться у Доро­го­милов­ского моста, но и здесь эти побо­ища разго­ня­ются при самом начале.


В провинции

Желая по возмож­но­сти широко изоб­ра­зить русскую Масле­ницу по всей необъ­ят­ной нашей родине, мы пору­чили корре­спон­ден­там «Огонька» на местах собрать сведе­ния о типич­ных для разных угол­ков провин­ции масле­нич­ных развле­че­ниях. Наибо­лее харак­тер­ными и наиме­нее извест­ными чита­телю в этом году оказа­лись картинки быта вели­ко­рос­сов вдоль сред­ней полосы Импе­рии. По наброс­кам и описа­ниям корре­спон­ден­тов, худож­ники «Огонька» изоб­ра­зили сцены Масле­ницы в Новго­род­ской, Ниже­го­род­ской и Иркут­ской губер­ниях.

Из Иркут­ской губер­нии нами была полу­чена корре­спон­ден­ция, описы­ва­ю­щая прошло­год­ний случай, кото­рую цели­ком и воспро­из­во­дим.

«Алямур». Иркут­ская губер­ния

Как играют в «алямур» в Иркут­ской губер­нии

Ориги­наль­ный сибир­ский розыг­рыш лоте­реи — (фран­цуз­ское a l'amour — «полю­бовно»). На всю сумму розыг­рыша участ­ни­ками раску­па­ются у хозя­ина вещей фишки, на кото­рые, как на деньги, играют в карты. Выиг­грав­ший стои­мость какой-либо вещи по жела­нию берёт её себе. Пога­шен­ные при этом фишки уничто­жа­ются, а игра продол­жа­ется, пока не кончится розыг­рыш всех вещей. Хозяин обязан выста­вить угоще­ние и сам не имеет права играть. Такие «алямуры» в боль­шом ходу по всей Сибири и сопро­вож­да­ются пением, пляс­кой и проч.

Перед масле­ной зашёл к дьячку села У. писарь и сооб­щил новость. В почто­вое отде­ле­ние Т. за 100 вёрст был пере­ве­дён новый почто­вый чинов­ник. Холост, трезв и не без достатка. Дьяк зашеп­тался с дьячи­хой.

— Ты чо, сдурел, чо ли? — громко возра­зила дьячиха. — Не за сто же вёрст самим на показ дочку везти.

Хоро­шень­кая их дочка покрас­нела и выско­чила из зала, а писарь, ухмыль­нув­шись ей вслед, пришёл на выручку роди­те­лям.

— «Аляму­ром» зама­нить надо — вот чем! Такой алямур­щик, что чуть прослы­шит — за пять­сот вёрст приска­чет!

Чего лучше! И жениха зама­нить, и денег заши­бить! Тотчас захло­по­тали старики.

— Дочкин детский салон — 18 рублей. Кана­рейка в клетке — 10 рублей. Старый подряс­ник — 7 рублей. Сын-студент о свят­ках оста­вил гитару и бала­лайку — с бары­шом купит из выручки новые! — и их сюда же. Медные само­вары давно не в моде, тащи старый само­вар! Пода­рок благо­чин­ного — кувшин с чароч­ками — вот и довольно!

Списали всё на «алямур­ный лист» с точной расцен­кой. Наре­зали из бумаги фишек на всю сумму вещей. Припасли пять игр карти­шек.

А пришла «Масленка» — дьячиха наго­то­вила «алямур­ный стол»: «омуля», да не простого, лучшего — «селенгу». Сжарила «вере­щагу» — яичницу с рыбой. Настро­гала мёрз­лой осетрины-»строганины». Пель­ме­ней намо­ро­зила сотни три. Спекла пышную «масленку» — хворост, кото­рый, вместо блинов, служит сибир­ским масле­нич­ным блюдом: привили его здесь ссыль­ные поляки-повстанцы. Наста­вила всякой солё­ной, копчё­ной и мари­но­ван­ной «закуски» и сдоб­ной «прикуски» — шаньги — булочки со сметан­ной прине­кой (возможно, начин­кой) — и «сибир­ский разго­вор» — кедро­вые орехи в первую голову. Припасла и «серки», лист­вен­нич­ной смолы для излюб­лен­ной сибир­ской жвачки.

А дьячок сгонял в «казёнку», в ренско­вый погреб (мага­зины, торгу­ю­щие спирт­ными напит­ками) и в пивную. Оста­лось опове­стить о дне алямура.

На «алямур» вхож всякий — были бы денежки. Пришло народу не мало. Разве­сё­лый фельд­шер, конечно, приво­локся за женой учителя, — а тому и горя мало: было бы выпить! Пождать пришлось приез­жих — и то недолго: нагря­нули с бубен­цами на взмы­лен­ной тройке и писарь с желан­ным гостем. Чинов­ник обсто­я­тель­ный, тужурка с иголки, только словно бы тесно­вата… Зане­ве­стив­ша­яся барышня, всего с весны взятая из «епар­хи­алки» (духов­ное учеб­ное заве­де­ние для деву­шек), вся сомлела, увидев нового знако­мого.

Живо присту­пили к «алямуру». Гости купили у хозя­ина за налич­ные кому сколько фишек и уселись за «поль­ский банчок» (карточ­ное игра). Не проме­тали и двух кругов, как молча­ли­вый владе­лец моно­по­лии уже потя­нулся за спис­ком вещей, долго рассмат­ри­вал его и, ткнув паль­цем, заявил: «кана­рейка!» Он уже обобрал у парт­нё­ров фишек на крас­нень­кую и спешил выку­пить лучшую из лоте­рее вещь. «Заиг­ран­ные» фишки уничто­жали и продол­жали свое­об­раз­ный розыг­рыш.

Учитель усердно выпи­вал, писарь разде­лы­вал на «трёх­рядке» барыню (карточ­ная игра), фельд­шер делал «выходки» впри­сядку. нашёп­ты­вая что-то улыба­ю­щейся, несмотря на посто­ян­ный прикуп фишек, учитель­нице, а дьячок с дьячи­хой с голо­вой ушли — один в расчёты при продаже фишек, а другая, сидя напро­тив него, в заботы о том, как выиг­рать «на себя» хоть что-нибудь из лоте­реи. Приез­жий чинов­ник не отхо­дил от барышни. Если бы старики были повни­ма­тель­нее, они бы поди­ви­лись, как подо­зри­тельно скоро осво­и­лась дочка с гостем, но они только радо­ва­лись: «клюёт рыбка!»

Дальше — больше! Давно уже разыг­рали весь «алямур» и пере­шли на налич­ные. Сперва «двадцать одно», потом «макашка». Наби­лись «на огонёк» насто­я­щие игроки, нарочно выжи­дав­шие, пока затя­нет азарт «алямур­щи­ков». Зашур­шали бумажки, зазве­нело золото, — пошли в пляс, запели хором подгу­ляв­шие неудач­ники.

Под утро с ужасом увидал всё поза­быв­ший в игре дьячок, что не толька вся выручка с «алямура», но и добрая сотня из «кубышки» сгорела в «макао»… Хватился тогда чинов­ника — отыг­ра­юсь, думаю, хоть на нём, дочку сосва­таю… Глядь!.. Ни чинов­ника, ни дочки, ни писаря! А тут из-под стола вылез проспав­шейся там учитель — тот жену ищет.

— Ищи ветра в поле! Увёз-таки жену, добился своего окаян­ный весё­лый фельд­шер.

Весё­лый «алямур» в Иркут­ской губер­нии. Рису­нок В. М. Арнольда

А бывшую епар­хи­алку на тройке помчал к себе за сто вёрст в Т. «чинов­ник». Ковар­ный писарь, устро­ив­ший всё дело, сидел у них за кучера.

Велика ли беда? Увозом, известно, чаще венча­ются, чем сватов­ством. Значит, дело­вой чело­век чинов­ник — пожа­лел расхо­дов.

Увы! Это был не чинов­ник, а нищий — шало­пай из уголов­ных ссыль­ных, с кото­рым ещё с прошлой зимы вела роман скром­ная епар­хи­алка. Её «Ромео» прибёг к неред­кому по Сибири свадеб­ному маска­раду, приза­няв тужурку у прия­теля. Бывало, что дорож­ные мастера на постройке чугунки высва­ты­вали лучших невест, украв на время инже­нер­ный мундир своего началь­ника.

Не весел вышел весё­лый «алямур» для несчаст­ли­вых роди­те­лей!

«Берёзку» рубят. Новго­род­ская губер­ния, деревня Выпол­зово

«Посидки» (вечорка) затя­ну­лись. Уже досыта напе­лись часту­шек, вроде:

— Мне кадрели надо­ели и линцы («лансье») наску­чили — играть дружка заму­чили.

Или:

— Гово­рила я дружку: не ешь в среду кишку, а ешь легкое, печёнку — и люби меня, девчонку.

Уже сыграли «свадебку», кото­рая «вся расстро­и­лась», потому что «неве­сту охаяли — цело­ваться заста­вили». «Запле­тали плетень». Сперва утопили, потом выру­чали уточку «из мёды, из патоки». Несколько раз ходили парни, прикры­вая шапкой лица паро­чек с суро­вым прика­за­нием: «целуй­тесь!» Причём сколько бы не держал парень шапку, нельзя отры­вать губ от затяж­ного поце­луя. Соби­рали при этом и «на свечку», и на угоще­ние.

И «линцы», и кадрели плясали до упаду. Расхо­ди­лась моло­дёжь — и по домам расхо­диться не хочется. Оста­лось либо «боль­шие песни» петь, либо сыграть в какую-нибудь из храня­щихся про запас на такой случай отча­ян­ного пошиба старых игр.

Но для «боль­ших песен» нет ни настро­е­ния (серьёз­ного, прочув­ствен­ного), ни Ерёмки-запе­валы, кото­рого нынче сманили в Брус на посидки.

— Ванька, сруби-ка берёзку, — взвизг­нула одна из девой побой­чее.

— Верно! Вань, сруби, милый, сруби-ка! — загал­дела вся изба.

Ваня поло­мался:

— Мало сего­дня каши ел, плохо выйдет!

Напо­сле­док, однако, согла­сился. Все насто­ро­жи­лись, ожидая потехи.

Ванька с медлен­ного размаха сразу стал, как дуб на голову, кряк­нул и повёл, стоя на голове, длин­ный рассказ:

— Стоит в лесу, берёзка, кача­ется!
Прие­хал мужик, распо­я­сался,
Распра­вил бороду,
Пото­чил топор.
Стал рубить:
Тюк-тюк.

Всё это Ванька изоб­ра­жает в лицах, ухит­ря­ясь одной рукой распо­я­саться, погла­дить подбо­ро­док. Точе­ние изоб­ра­жает «нога об ногу». Нако­нец, рубка произ­во­дится ударами граци­оз­ного валенка одной ноги под коленко другой. Это движе­ние не прекра­ща­ется до самого конца действия.

«Берёзку рубят». Рису­нок С. Киев­ского

А действие всё разви­ва­ется. Вот вздра­ги­вает верхушка, вот начи­нает крениться берёзка под ударами. Ванька пере­ги­ба­ется в пояс­нице, с трудом удер­жи­вая равно­ве­сия и щего­ляя продол­же­нием пове­сти. Лицо его, кажется, вот сейчас брыз­нет кровью. Напря­же­ние, восторг и любо­пыт­ство зрите­лей дости­гают послед­них преде­лов. Но если кто-нибудь взвизг­нет или сорвётся неволь­ное воскли­ца­ние, неосто­рож­ному тотчас зажмут рот.

Нако­нец, послед­ний удар топора, — и берёзка с трес­ком падает. Как изоб­ра­зил Ванька треск пада­ю­щей берёзки, мы пере­дать не берёмся. Но рёв, визг, хохот, топот и апло­дис­менты зрите­лей дока­зы­вают, что финал удался талант­ли­вому любимцу публики не менее, чем всё осталь­ное.

Уж очень редки, — и хорошо, что редки в русской тради­ции все эти «охаль­ные игры», из кото­рых описан­ная — самая невин­ная.

«С козлом идут». Ниже­го­род­ская губер­ния

Несо­мнен­ная связь с языче­ством суще­ствует в масле­нич­ном обычае, сохра­нив­шемся среди мещан и крестьян — жите­лей горо­дов Ниже­го­род­ской губер­нии и даже пред­ме­стий самого Нижнего. Масле­нич­ное гуля­нье откры­ва­ется процес­сией деву­шек, разо­де­тых в яркие наряды. Впереди ведут за рога рослого краси­вого козла, укра­шен­ного цвет­ными лентами. Это, несо­мненно, древ­ний жерт­вен­ный козёл славян. Но дело обхо­дится в наши дни без крови.

«С козлом идут». Рису­нок Пьер-О

С пением особых, к этому дню приуро­чен­ных песен, девушки прохо­дят по улицам города и дают «почин Масле­нице». Следом начи­на­ется обыч­ное ката­ние, во время кото­рого при встре­чах вере­ниц саней моло­дые люди и девушки пригля­ды­ва­ются друг другу, знако­мятся, и нередко здесь завя­зы­ва­ются буду­щие браки. Ката­ние, таким обра­зом, служит смот­ри­нами и появ­ле­ние наряд­ного козла на улице с нетер­пе­нием ожида­ется и девуш­ками, и моло­дыми людьми, мечта­ю­щими о супру­же­стве.

Поделиться