«Новое Средневековье» Николая Бердяева

Сего­дня я подго­то­вил необыч­ный для нашей рубрики мате­риал, да и вступ­ле­ние будет неха­рак­тер­ным. Уже шестой год я живу на чужбине, в одном из глав­ных горо­дов англо­сферы. С каждым годом накал Culture Wars («куль­тур­ной войны») в сих краях растёт прямо-таки по экспо­ненте. Проис­хо­дя­щее в послед­ние дни в США поти­хоньку прихо­дит за океан. Это вызы­вает у меня тревогу, как и реак­ция на собы­тия власть имущих. Наси­лие, грабёж и изби­ра­тель­ное право­су­дие, едва ли не одно­значно поощ­ря­ются значи­тель­ной частью правя­щей элиты и их глаша­та­ями — это застав­ляет просто-таки терять дар речи.

Возможно, я драма­ти­зи­рую, и нынеш­ние собы­тия пред­став­ляют собой просто стран­ный эксцесс, кото­рый совсем скоро выле­тит у всех из головы. Но всё ещё нахо­дясь под впечат­ле­нием, я не смог просто взять и найти обыч­ный эмигрант­ский рассказ. Мне вспом­нился мой люби­мый русский фило­соф — Нико­лай Алек­сан­дро­вич Бердяев и его работа «Новое Сред­не­ве­ко­вье», вышед­шая в 1924 году в Берлине, куда Бердяев попал в 1922 году с «фило­соф­ского паро­хода».

Н. А. Бердяев, 1921 год. Худож­ник К. Ф. Юон, СССР

Нельзя сказать, что концеп­ция «Нового Сред­не­ве­ко­вья», кото­рую можно охарак­те­ри­зо­вать как отри­ца­ние обяза­тель­ного непре­рыв­ного прогресса, то есть подра­зу­ме­ва­ние упадка циви­ли­за­ции и возврата в неосред­не­ве­ко­вье, явля­ется русским изоб­ре­те­нием или что она цели­ком принад­ле­жит Бердя­еву, но после немец­кого фило­софа Нова­лиса (1772 — 1801 гг.), Нико­лай Алек­сан­дро­вич был, пожа­луй, первым круп­ным евро­пей­ским фило­со­фом пред­ло­жив­шим миру эту тему.

Запад­ная фило­со­фия обра­тит взор на сию концеп­цию только во второй поло­вине XX века. Похоже, что к 1920-м годам у них ещё не кончился запас веры в нескон­ча­е­мый прогресс, хотя отдель­ные книги об упадке от вели­ких мысли­те­лей не были исклю­че­нием. Вспом­ним «Закат Европы» Освальда Шпен­глера, опуб­ли­ко­ван­ный в двух частях в 1918 и 1922 году, кстати, тоже в Герма­нии. И, навер­ное, такие произ­ве­де­ния как «Новое Сред­не­ве­ко­вье» и «Закат Европы» не могли бы быть напи­саны где-либо ещё, ибо по обе стороны от проиг­рав­шего немец­ко­языч­ного мира царила атмо­сфера экстаза и эйфо­рии. С одной стороны, своим могу­ще­ством и богат­ством упивался нарцис­си­че­ский старый мир, с другой — энер­гично стро­или новый мир. Похоже, только у немцев в Веймар­ской респуб­лике царила лучшая атмо­сфера для фило­соф­ской рефлек­сии о буду­щем, или о нашем совре­мен­ном… кото­рое виде­лось Бердя­еву, ох, как ясно…

Widmung an Oskar Panizza, 1918 год, George Grosz (1893 — 1959), Герма­ния

«Новое Сред­не­ве­ко­вье»

Нико­лай Алек­сан­дро­вич Бердяев (1874 — 1948 гг.),
Берлин, 1924 год.

В исто­рии, как и в природе, суще­ствуют ритм, ритми­че­ская смена эпох и пери­о­дов, смена типов куль­туры, приливы и отливы, подъ­емы и спуски. Ритмич­ность и пери­о­дич­ность свой­ственны всякой жизни. Гово­рят об орга­ни­че­ских и крити­че­ских эпохах, об эпохах ночных и днев­ных, сакраль­ных и секу­ляр­ных. Нам суждено жить в исто­ри­че­ское время смены эпох. Старый мир новой исто­рии (он-то, имену­ю­щий себя все ещё по старой привычке «новым», соста­рился и одрях­лел) конча­ется и разла­га­ется, и нарож­да­ется неве­до­мый ещё новый мир. И заме­ча­тельно, что этот конец старого мира и нарож­де­ние нового одним пред­став­ля­ется «рево­лю­цией», другим же пред­став­ля­ется «реак­цией». «Рево­лю­ци­он­ность» и «реак­ци­он­ность» так сейчас пере­пу­та­лись, что поте­ря­лась всякая отчет­ли­вость в употреб­ле­нии этих терми­нов. Эпоху нашу я условно обозна­чаю как конец новой исто­рии и начало нового сред­не­ве­ко­вья. Я не пред­ска­зы­ваю, каким путём необ­хо­димо пойдёт исто­рия, в хочу лишь пробле­ма­ти­че­ски начер­тать идеаль­ные черты и тенден­ции нового типа обще­ства и куль­туры.

Мысли мои часто совер­шенно превратно пони­мают и из них делают совер­шенно непра­виль­ные выводы. Я объяс­няю это тем, что мой образ мыслей истол­ко­вы­вают в кате­го­риях новой исто­рии, что его хотят отне­сти к одному из направ­ле­ний новой исто­рии, в то время как суще­ство моей мысли в том и заклю­ча­ется, что все кате­го­рии мысли новой исто­рии, все её направ­ле­ния кончены и начи­на­ется мышле­ние иного мира, мира нового сред­не­ве­ко­вья. Духов­ные начала новой исто­рии изжиты, духов­ные силы её исто­щены. Раци­о­наль­ный день новой исто­рии конча­ется, солнце его захо­дит, насту­пают сумерки, мы прибли­жа­емся к ночи. Все кате­го­рии пере­жи­того уже солнеч­ного дня непри­годны для того, чтобы разо­браться в собы­тиях и явле­ниях нашего вечер­него исто­ри­че­ского часа. По всем призна­кам мы высту­пили из днев­ной исто­ри­че­ской эпохи и всту­пили в эпоху ночную. Это чувствуют наибо­лее чуткие люди.

Плохо ли это, мрачно ли это, песси­ми­стично ли это? Самая поста­новка такого рода вопро­сов совер­шенно неверна, глубоко анти­ис­то­рична, слиш­ком раци­о­на­ли­стична. Падают ложные покровы, и обна­жа­ется добро и зло. Ночь не менее хороша, чем день, не менее боже­ственна, в ночи ярко светят звезды, в ночи бывают откро­ве­ния, кото­рых не знает день. Ночь перво­здан­ное, стихий­нее, чем день. Бездна (Ungrund) Я. Беме раскры­ва­ется лишь в ночи. День набра­сы­вает на нее покров. Тютчев, вели­кий поэт ночной стихии, пове­дал нам тайну соот­но­ше­ния дня и ночи:

Над этой бездной безы­мян­ной
Покров набро­шен злато­ткан­ный
Высо­кой волею богов.
День — сей блиста­тель­ный покров.
…Настала ночь;
Пришла — и с мира роко­вого
Ткань благо­дат­ную покрова
Собрав, отбра­сы­вает прочь…
И бездна нам обна­жена
С своими стра­хами и мглами,
И нет преград меж ней и нами:
Вот отчего нам ночь страшна!
Когда насту­пают сумерки, теря­ется ясность очер­та­ний, твер­дость границ.
Тени сизые смеси­лись,
Цвет поблек­нул, звук уснул;
Жизнь, движе­нье разре­ши­лись
В сумрак зыбкий, в даль­ний гул…

Тютчев харак­те­ри­зует это время как «час тоски невы­ра­зи­мой». Мы живём в этот час смеше­ния, в час тоски, когда бездна обна­жи­лась и все покровы сбро­шены. Тютчев назы­вает ночь «святой» и вместе с тем гово­рит, что в час ночи

… Чело­век, как сирота бездом­ный,
Стоит теперь и немо­щен и гол,
Лицом к лицу пред этой бездной тёмной…
И чудится давно минув­шим сном
Теперь ему всё свет­лое, живое
И в чуждом, нераз­га­дан­ном ночном
Он узнаёт насле­дье роко­вое.

Ночь мета­фи­зич­нее, онто­ло­гич­нее дня. Днев­ной покров не только в природе, но и в исто­рии не прочен, он легко скры­ва­ется, в нем нет глубины. И весь смысл нашей эпохи, столь несчаст­ли­вой для внеш­ней жизни отдель­ных людей, в обна­же­нии бездны бытия, в стоя­нии лицом к лицу перед перво­ос­но­вой жизни, в раскры­тии «насле­дия роко­вого». Это и озна­чает вступ­ле­ние в ночь,

Как океан объем­лет шар земной,
Земная жизнь кругом объята снами.
Наста­нет ночь, и звуч­ными волнами
Стихия бьет о берег свой.
То глас ее: он будит нас и просит.
Уж в пристани волшеб­ной ожил чёлн…
Прилив растет и быстро нас уносит
В неиз­ме­ри­мость темных волн.
Небес­ный свод, горя­щий славой звёзд­ной,
Таин­ственно глядит из глубины.
И мы плывем пыла­ю­щею бездной
Со всех сторон окру­жены.

Тютчева принято считать поэтом природы, её ночной стихии. Стихи его, посвя­щен­ные исто­рии, совсем иные, они напи­саны ещё при свете исто­ри­че­ского дня. Но Тютчев глубже, чем думают. Он — вещее явле­ние. Он пред­ше­ствен­ник ночной исто­ри­че­ской эпохи, прови­дец ее. Поэтом насту­па­ю­щей ночи был и А. Блок. «Развя­заны дикие стра­сти под игом ущерб­ной луны». Он видел не «зори», как думает про него и про себя А. Белый, а насту­па­ю­щие сумерки ночи. Оба они сами не пони­мали своих пред­чув­ствий и давали ложную симво­лику гряду­щей «рево­лю­ции». Рево­лю­ция не восход, не заря, не начало нового дня, а закат, сумерки, конец старого дня. Мы всту­паем в период исто­ри­че­ского стран­ство­ва­ния, про кото­рое можно сказать: «мы плывем пыла­ю­щею бездной со всех сторон окру­жены»; «прилив растет и быстро нас уносит в неиз­ме­ри­мость темных волн». А вспом­ните прослав­ле­ние ночи у Микель Анжело, в его «дне и ночи». День может изолгаться, поря­док дня может исто­мить, энер­гия дня исто­щиться, покровы дня разло­житься. Чело­век, живу­щий на поверх­но­сти, может стос­ко­ваться по приоб­ще­нию к перво­ос­но­вам, перво­ис­то­кам бытия. Самый процесс движе­ния в глубину, в недра должен прежде всего произ­во­дить впечат­ле­ние угаса­ния днев­ного света, погру­же­ния во тьму. Старая симво­лика исто­ри­че­ской плоти рушится, и чело­ве­че­ство ищет новой симво­лики, кото­рая должна выра­зить совер­ша­ю­ще­еся в духов­ной глубине.

День исто­рии перед сменой ночью всегда конча­ется вели­кими потря­се­ни­ями и ката­стро­фами, он не уходит мирно. Закат исто­ри­че­ского дня антич­ного мира сопро­вож­дался и боль­шими потря­се­ни­ями и ката­стро­фами, он давал чувство безвоз­врат­ной гибели. Начало новой эпохи сопро­вож­да­ется варва­ри­за­цией. В исто­ри­че­ский космос, обра­зо­ван­ный антич­ной циви­ли­за­цией, ворва­лись хаоти­че­ские силы. И мы всегда должны помнить, что страш­ные войны и рево­лю­ции, круше­ние куль­тур и гибель госу­дарств не только созда­ются злой волей людей, но также посы­ла­ются Прови­де­нием. Мы живем в эпоху, анало­гич­ную эпохе гибели антич­ного мира. Тогда был закат куль­туры несо­из­ме­римо более высо­кой, чем куль­тура нового времени, чем циви­ли­за­ция XIX века. Тогда не могли ещё понять, что Платон — вели­чай­шее явле­ние куль­туры эллин­ской — был обра­щен к гряду­щей ночной эпохе, был уже выхо­дом за пределы эллин­ского дня. И в наши дни есть ещё исто­рики, как, напри­мер, Белох, кото­рые видят в Платоне реак­цию против посту­па­тель­ного, прогрес­сив­ного хода грече­ского просве­ще­ние и грече­ской циви­ли­за­ции. Да, конечно, реак­цию, но реак­цию, кото­рой суждено было длиться очень долго, тыся­че­ле­тия, реак­цию, обра­щен­ную вперед, к гряду­щей эпохе. Таким реак­ци­о­не­ром суждено, веро­ятно, быть Досто­ев­скому. Сред­не­ве­ко­вье можно назвать ночной эпохой всемир­ной исто­рии. И это совсем не в смысле «мрака сред­не­ве­ко­вья», выду­ман­ного просве­ти­те­лями новой исто­рии, а в более глубо­ком и онто­ло­ги­че­ском смысле слова. Новым сред­не­ве­ко­вьем я назы­вало ритми­че­скую смену эпох, пере­ход от раци­о­на­лизма новой исто­рии к ирра­ци­о­на­лизму или сверх­на­ци­о­на­лизму сред­не­ве­ко­вого типа. Пусть просве­ти­те­лям новой исто­рии это пред­став­ля­ется мрако­бе­сием. Меня это мало беспо­коит. Я думаю, что сами эти просве­ти­тели-люди в высшей степени «отста­лые», что образ мыслей их совер­шенно «реак­ци­он­ный» и цели­ком принад­ле­жит отжи­ва­ю­щей эпохе. Я исхожу из глубо­кого убеж­де­ния в том, что нет возврата ни к тому образу мыслей, ни к тому строю жизни, кото­рые господ­ство­вали до миро­вой войны, до рево­лю­ции и потря­се­ний, захва­тив­ших не только Россию, но и Европу и весь мир. Все привыч­ные кате­го­рии мысли и формы жизни самых «пере­до­вых», «прогрес­сив­ных», даже «рево­лю­ци­он­ных» людей XIX и XX веков безна­дежно уста­рели и поте­ряли всякое значе­ние для насто­я­щего и особенно для буду­щего. Все термины, все слова, все поня­тия должны употреб­ляться в каком-то новом, более углуб­лен­ном, более онто­ло­ги­че­ском смысле. Скоро неловко, невоз­можно уже будет употреб­лять слова, приме­няя к ним старые квали­фи­ка­ции «прогрес­сив­но­сти» или «реак­ци­он­но­сти». Скоро слова полу­чат свой подлин­ный онто­ло­ги­че­ский смысл. Скоро для всех будет постав­лен вопрос о том, «прогрес­си­вен» ли «прогресс» и не был ли он часто довольно мрач­ной «реак­цией», реак­цией против смысла мира, против подлин­ных основ жизни. Усло­вимся в употреб­ле­нии слов, чтобы избе­жать совер­шенно лишних и празд­ных споров о словах.


* * *

Русские люди очень любят обсуж­дать вопрос о том, реак­ци­онно ли что-либо или нет. Им даже это пред­став­ля­ется глав­ной зада­чей всякой критики. Это есть старин­ный обычай русской мысля­щей интел­ли­ген­ции. Можно было наде­яться, что рево­лю­ция отучит от этой дурной привычки. Но нет, и до сих пор у нас ведут беско­неч­ные и нудные споры о том, что реак­ци­онно и что прогрес­сивно, как будто не пере­вер­ну­лось все в мире вверх ногами, как будто бы старые интел­ли­гент­ские крите­рии сохра­нили ещё хоть какой-либо смысл. Попро­буйте приме­нить к эпохам всемир­ной исто­рии ваши крите­рии реак­ци­он­но­сти или рево­лю­ци­он­но­сти, право­сти или лево­сти. Тогда понятна станет вся смехо­твор­ность этих крите­риев, весь жалкий провин­ци­а­лизм мысли, проте­ка­ю­щей в этих кате­го­риях. В эпоху паде­ния антич­ного мира и явле­ния христи­ан­ства «реак­ци­онно» было отста­и­вать начала антич­ного просве­ще­ния и антич­ной циви­ли­за­ции и в высшей степени «прогрес­сивно» и даже «рево­лю­ци­онно» было отста­и­вать те духов­ные начала, кото­рые потом востор­же­ство­вали в сред­не­ве­ко­вой куль­туре. Твор­че­ское движе­ние вперед, рево­лю­ция духа того времени вели к «мраку сред­не­ве­ко­вья». Не послед­ние граж­дане, не послед­ние писа­тели и фило­софы антич­ного мира, а отцы и учителя Церкви были людьми подлин­ного движе­ния духа.

В эпоху Ренес­санса, на заре новой исто­рии возврат к антич­но­сти, к древним нача­лам куль­туры был твор­че­ским движе­нием вперед. Ж. де Местр, роман­ти­че­ское движе­ние начала XIX века были реак­цией против фран­цуз­ской рево­лю­ции и просве­ще­ния XVIII века, но это было твор­че­ским движе­нием вперед, опло­до­тво­рив­шим всю мысль после­ду­ю­щего века. Можно было бы сказать, что «реак­ци­он­ным» явля­ется возврат к недав­нему прошлому, к тому строю мыслей и строю жизни, кото­рые господ­ство­вали до начала рево­лю­ции, пере­во­рота и кризиса. Так, после фран­цуз­ской рево­лю­ции совер­шенно реак­ци­онно было возвра­ще­ние к духов­ному и мате­ри­аль­ному строю XVIII века, кото­рый и привел к рево­лю­ции, и совсем не реак­ци­онно возвра­ще­ние к сред­не­ве­ко­вым нача­лам, к вечному в них, к вечному в прошлом. К слиш­ком времен­ному и тлен­ному в прошлом нельзя вернуться, но можно вернуться к вечному в прошлом. В наше время «реак­ци­он­ным» нужно признать возврат к тем нача­лам новой исто­рии, кото­рые востор­же­ство­вали окон­ча­тельно в обще­стве XIX века и ныне разла­га­ются. Призыв задер­жаться на нача­лах новой исто­рии и есть «реак­ция» в глубо­чай­шем смысле слова, помеха на путях твор­че­ского движе­ния. Старый мир, кото­рый рушится и к кото­рому не должно быть возврата, и есть мир новой исто­рии с его раци­о­на­ли­сти­че­ским просве­ще­нием, с его инди­ви­ду­а­лиз­мом и гума­низ­мом, с его либе­ра­лиз­мом и демо­кра­тиз­мом, с его, блестя­щими наци­о­наль­ными монар­хи­ями и импе­ри­а­ли­сти­че­ской поли­ти­кой, с его чудо­вищ­ной инду­стри­ально-капи­та­ли­сти­че­ской систе­мой хозяй­ства, с его могу­ще­ствен­ной техни­кой и внеш­ними заво­е­ва­ни­ями и успе­хами, с безудерж­ной и безгра­нич­ной похо­тью жизни, с его безбо­жием и безду­шием, с разъ­ярен­ной борь­бой клас­сов и соци­а­лиз­мом как увен­ча­нием всего пути новой исто­рии. Мы охотно готовы пропеть слова рево­лю­ци­он­ной песни «Отре­чемся от старого мира», разу­мея под «старым миром» этот мир новой исто­рии, обре­чен­ный на гибель.

Когда мы гово­рим, что какой-либо исто­ри­че­ский мир обре­чён на гибель, мы, конечно, не хотим сказать, что ничего от этого мира не оста­нется, что в нем ничего нет для вечно­сти, что само суще­ство­ва­ние его было абсо­лютно бессмыс­лен­ным. Этого нельзя сказать ни про какую исто­ри­че­скую эпоху. Не случайно была пере­жита новая исто­рия. В ней было вели­кое напря­же­ние чело­ве­че­ских сил, вели­кое испы­та­ние чело­ве­че­ской свободы. Мы не хотим забыть Леонардо и Микель Анжело, Шекс­пира и Гёте, и всех вели­ких провоз­вест­ни­ков свободы чело­века. Гума­ни­сти­че­ское само­утвер­жде­ние было суще­ствен­ным момен­том в судь­бах чело­ве­че­ского духа, и опыт, пере­жи­тый в нем, не пропа­дет даром, обога­тит чело­века. Ересь гума­низма, создан­ная новой исто­рией, поста­вила вели­кую тему, и в ней была своя иска­жен­ная исто­рия. В новое сред­не­ве­ко­вье войдет опыт свободы, пере­жи­тый в новой исто­рии, и все поло­жи­тель­ные заво­е­ва­ния сове­сти и боль­шая утон­чен­ность души. После опыта новой исто­рии невоз­можно вернуться к старому сред­не­ве­ко­вью, возможно лишь новое сред­не­ве­ко­вье, как после опыта сред­не­ве­ко­вья невоз­мо­жен был возврат к старому антич­ному миру, а возможно было лишь Возрож­де­ние, пред­став­ляв­шее очень слож­ное взаи­мо­дей­ствие христи­ан­ских и языче­ских начал. Не погиб окон­ча­тельно антич­ный мир, не погиб окон­ча­тельно и мир сред­не­ве­ко­вый, хотя и для того, и для другого мира насту­пил свой исто­ри­че­ский час смены. Так и сейчас исто­ри­че­ский мир пере­жи­вает вели­кую рево­лю­цию, не комму­ни­сти­че­скую рево­лю­цию, кото­рая в глубине своей совер­шенно «реак­ци­он­ная» и есть лишь гние­ние разло­жив­шихся элемен­тов старого мира, а рево­лю­цию духа. Призыв к новому сред­не­ве­ко­вью в нашу эпоху и есть призыв к рево­лю­ции духа, к новому созна­нию. Гума­низм новой исто­рии изжит и во всех сферах куль­туры и обще­ствен­ной жизни пере­хо­дит в свою проти­во­по­лож­ность, приво­дит к отри­ца­нию образа чело­века. Это я выяс­нил в статье «Конец Ренес­санса» и книге «Смысл исто­рии». Гума­ни­сти­че­ская идео­ло­гия в наши дни и есть «отста­лая» и «реак­ци­он­ная» идео­ло­гия. Лишь те анти­гу­ма­ни­сти­че­ские выводы, кото­рые сделал из гума­низма комму­низм, стоят на уровне нашей эпохи и связаны с её движе­нием. Мы живем в эпоху обна­же­ний и разоб­ла­че­ний. Обна­жа­ется и разоб­ла­ча­ется и природа гума­низма, кото­рый в другие времена пред­став­лялся столь невин­ным и возвы­шен­ным. Если нет Бога, то нет и чело­века — вот что опытно обна­ру­жи­вает наше время. Обна­жа­ется и разоб­ла­ча­ется природа соци­а­лизма, выяв­ля­ются его послед­ние пределы, обна­жа­ется и разоб­ла­ча­ется, что безре­ли­ги­оз­но­сти, рели­ги­оз­ной нейтраль­но­сти не суще­ствует, что рели­гии живого Бога проти­во­по­ложна лишь рели­гия диавола, что рели­гии Христа проти­во­по­ложна лишь рели­гии анти­хри­ста. Нейтраль­ное гума­ни­сти­че­ское царство, кото­рое хотело устро­иться в сере­дин­ной сфере между небом и адом, разла­га­ется, и обна­ру­жи­ва­ется верх­няя и нижняя бездна. Бого­че­ло­веку проти­во­стоит не чело­век нейтраль­ного и сере­дин­ного царства, а чело­ве­ко­бог, чело­век, поста­вив­ший себя на место Бота. Обна­ру­жи­ва­ются проти­во­по­лож­ные полюсы бытия и небы­тия.

Рели­гия не может быть част­ным делом, как того хотела новая исто­рия, она не может быть авто­номна, и не могут быть авто­номны все другие сферы куль­туры. Рели­гия опять дела­ется в высшей степени общим, всеоб­щим, всеопре­де­ля­ю­щим делом. Комму­низм это пока­зы­вает. Он отме­няет авто­ном­ный и секу­ляр­ный прин­цип новой исто­рии, он требует «сакраль­ного» обще­ства, «сакраль­ной» куль­туры, подчи­не­ния всех сторон жизни рели­гии диавола, рели­гии анти­хри­ста. В этом огром­ное значе­ние комму­низма. В этом он выхо­дит за пределы новой исто­рии, подчи­ня­ется совсем иному прин­ципу, кото­рый я назы­ваю сред­не­ве­ко­вым. Разло­же­ние сере­динно-нейтраль­ного, секу­ляр­ного гума­ни­сти­че­ского царства, обна­ру­же­ние во всем полярно-проти­во­по­лож­ных начал и есть конец безре­ли­ги­оз­ной эпохи нового времени, начало рели­ги­оз­ной эпохи, эпохи нового сред­не­ве­ко­вья. Это не значит, что в новом сред­не­ве­ко­вье обяза­тельно коли­че­ственно побе­дит рели­гия истин­ного Бога, рели­гия Христа, но это значит, что в эту эпоху вся жизнь со всех своих сторон стано­вится под знак рели­ги­оз­ной борьбы, рели­ги­оз­ной поля­ри­за­ции, выяв­ле­ния предель­ных рели­ги­оз­ных начал. Эпоха обострен­ной борьбы рели­гии Бога и рели­гии диавола, начал христо­вых и начал анти­хри­сто­вых будет уже не секу­ляр­ной, а рели­ги­оз­ной, сакраль­ной эпохой по своему типу, хотя бы коли­че­ственно побеж­дала рели­гия диавола и дух анти­хри­ста. Поэтому русский комму­низм о разво­ра­чи­ва­ю­щейся при нем рели­ги­оз­ной драмой принад­ле­жит уже новому сред­не­ве­ко­вью, а не старой новой исто­рии. Вот почему о русском комму­низме совсем нельзя мыслить в кате­го­риях новой исто­рии, приме­нять к нему кате­го­рии свободы или равен­ства в духе фран­цуз­ской рево­лю­ции, кате­го­рии гума­ни­сти­че­ского миро­воз­зре­ния, кате­го­рии демо­кра­тии и даже гума­ни­сти­че­ского соци­а­лизма. В русском боль­ше­визме есть запре­дель­ность и поту­сто­рон­ность, есть жуткое каса­ние чего-то послед­него. Траге­дия русского боль­ше­визма разыг­ры­ва­ется не в днев­ной атмо­сфере новой исто­рии, а в ночной стихии нового сред­не­ве­ко­вья. Ориен­ти­ро­ваться в русском комму­низме можно лишь по звез­дам. Чтобы понять смысл русской рево­лю­ции, мы должны перейти от астро­но­мии новой исто­рии к астро­ло­гии сред­не­ве­ко­вья. Россия — в этом свое­об­ра­зие её судьбы — нико­гда не могла принять цели­ком гума­ни­сти­че­ской куль­туры нового времени, его формаль­ной логики и формаль­ного права, его рели­ги­оз­ной нейтраль­но­сти, его секу­ляр­ной сере­дин­но­сти. Россия нико­гда не выхо­дила окон­ча­тельно из сред­не­ве­ко­вья, из сакраль­ной эпохи, и она как-то почти непо­сред­ственно пере­шла от остат­ков старого сред­не­ве­ко­вья, от старой теокра­тии к новому сред­не­ве­ко­вью, к новой сата­но­кра­тии. В России и гума­низм пере­жи­вался в предель­ных формах чело­ве­ко­бо­же­ства, в духе Кири­лова, П. Верхо­вен­ского, И. Кара­ма­зова, а совсем не в духе запад­ной гума­ни­сти­че­ской исто­рии нового времени. Вот почему России в пере­ходе от новой исто­рии к новому сред­не­ве­ко­вью будет принад­ле­жать совсем особое место. Она скорее родит анти­хри­ста, чем гума­ни­сти­че­скую демо­кра­тию и нейтраль­ную гума­ни­сти­че­скую куль­туру.


* * *

Пере­ход к новому сред­не­ве­ко­вью, как неко­гда пере­ход к старому сред­не­ве­ко­вью, сопро­вож­да­ется примет­ным разло­же­нием старых обществ и непри­мет­ным сложе­нием новых. Старый, устой­чи­вый, сложив­шийся обще­ствен­ный и куль­тур­ный космос опро­ки­ды­ва­ется силами хаоти­че­скими и варвар­скими. Но суще­ство­вал ли подлин­ный космос в новой исто­рии? XIX век гордился своим право­со­зна­нием, своими консти­ту­ци­ями, един­ством своего науч­ного метода и науч­ной куль­туры. Но полного внут­рен­него един­ства новая исто­рия создать не могла. Инди­ви­ду­а­лизм, атомизм зало­жен был в её перво­ос­но­вах. На протя­же­нии всей новой исто­рии нарас­тал внут­рен­ний распад обществ, восста­ние чело­века на чело­века, класса на класс. Борьба за проти­во­по­лож­ные инте­ресы, конку­рен­ция, глубо­кое уеди­не­ние и поки­ну­тость каждого чело­века харак­те­ри­зуют тип обществ нового времени. В духов­ной и идей­ной жизни этих обществ обна­ру­жи­ва­лась все нарас­та­ю­щая анар­хия, утеря единого центра, единой верхов­ной цели. Это воспри­ни­ма­лось как авто­но­мия всех сфер куль­тур­ной и обще­ствен­ной жизни, как секу­ля­ри­за­ция обще­ства. Новая исто­рия поняла свободу как инди­ви­ду­а­лизм, как формаль­ное право каждого чело­века и каждой сферы куль­туры на само­опре­де­ле­ние. Самый процесс новой исто­рии был понят как осво­бож­де­ние. Но отчего осво­бож­де­ние и для чего осво­бож­де­ние? Осво­бож­де­ние от старых прину­ди­тель­ных теокра­тии, от старого гете­ро­ном­ного созна­ния. Старые прину­ди­тель­ные теокра­тии не могли удер­жаться, и старое гете­ро­ном­ное созна­ние должно было быть преодо­лено. Свобода духа есть неотъ­ем­ле­мое и вечное дости­же­ние. Но для чего, во имя чего должно было совер­шаться осво­бож­де­ние? Этого не знает дух нового времени. Он не имел или не знал своего во имя. Во имя чело­века, во имя гума­низма, во имя свободы и счастья чело­ве­че­ского. Но тут нет ника­кого ответа. Нельзя осво­бо­дить чело­века во имя свободы чело­века, не может быть сам чело­век целью чело­века. Так упира­емся мы в совер­шен­ную пустоту. Чело­век лиша­ется всякого содер­жа­ния, ему не к чему восхо­дить. Свобода чело­века оказы­ва­ется совер­шенно формаль­ной и бессо­дер­жа­тель­ной свобо­дой. Инди­ви­ду­а­лизм есть по суще­ству своему отри­ца­тель­ное исправ­ле­ние. В своем разви­тии он не может укре­пить за чело­ве­ком ника­кого содер­жа­ния. Инди­ви­ду­а­лизм совсем не онто­ло­ги­чен, он не имеет ника­кой бытий­ствен­ной основы, Инди­ви­ду­а­лизм менее всего укреп­ляет личность, образ чело­века. И в инди­ви­ду­а­ли­сти­че­скую эпоху совсем не процве­тают яркие инди­ви­ду­аль­но­сти, силь­ные лично­сти. Инди­ви­ду­а­ли­сти­че­ская циви­ли­за­ция XIX века с её демо­кра­тией, с её мате­ри­а­лиз­мом, с её техни­кой, с обще­ствен­ным мнением, прес­сой, биржей и парла­мен­том способ­ство­вала пони­же­нию и паде­нию лично­сти, отцве­те­нию инди­ви­ду­аль­но­сти, ниве­ли­ровке и всеоб­щему смеше­нию. Личность была силь­нее и ярче в сред­ние века. Инди­ви­ду­а­лизм способ­ство­вал процес­сам урав­не­ния, стира­ю­щим всякие разли­чия инди­ви­ду­аль­но­стей. Инди­ви­ду­а­лизм, поро­див­ший атоми­за­цию обще­ства, привел и к соци­а­лизму, кото­рый есть лишь обрат­ная сторона атоми­сти­че­ского распада, меха­ни­че­ское сцеп­ле­ние атомов. Универ­са­ли­сти­че­ская идея, столь харак­тер­ная для сред­не­ве­ко­вья, пере­стает быть господ­ству­ю­щей в наше время. Но личность чело­века может быть вкоре­нена лишь в универ­суме, лишь в космосе, лишь там нахо­дит она онто­ло­ги­че­скую почву и оттуда полу­чает свое высшее содер­жа­ние. Личность есть лишь в том случае, если есть Бог и боже­ствен­ное. Инди­ви­ду­а­лизм же отры­вает личность от бытий­ствен­ной почвы и отдает её на растер­за­ние воле ветров. Инди­ви­ду­а­лизм изжил в новой исто­рии все свои возмож­но­сти, в нем нет уже ника­кой энер­гии, он не может уже пате­ти­че­ски пере­жи­ваться. Конец духа инди­ви­ду­а­лизма есть конец новой исто­рии. В этом смысле О. Конт по своему духов­ному типу был сред­не­ве­ко­вым чело­ве­ком, хотя и в извра­щен­ной форме, он стре­мился преодо­леть инди­ви­ду­а­ли­сти­че­скую анар­хию. В наши дни инди­ви­ду­а­лизм стал совер­шенно «реак­ци­он­ным» явле­нием, хотя бы он и продол­жал гордо считать себя защит­ни­ком свободы, просве­ще­ния, прогресса. И все обра­зо­ва­ния, возник­шие на духов­ной почве инди­ви­ду­а­лизма, разла­га­ются и у в суще­стве своем «реак­ци­онны». Либе­ра­лизм, демо­кра­тия, парла­мен­та­ризм, консти­ту­ци­о­на­лизм, юриди­че­ский форма­лизм, гума­ни­сти­че­ская мораль, раци­о­на­ли­сти­че­ская и эмпи­ри­че­ская фило­со­фия — все это порож­де­ние инди­ви­ду­а­ли­сти­че­ского духа, гума­ни­сти­че­ского само­утвер­жде­ния, и все они отжи­вают, теряют преж­нее значе­ние. Все это отхо­дя­щий день новой исто­рии.

В час суме­рек, в час заката все эти формы теряют свои резкие очер­та­ния. Чело­век стано­вится лицом к лицу перед тайной жизни, перед Богом, он погру­жа­ется в универ­са­ли­сти­че­скую, косми­че­скую атмо­сферу. Инди­ви­ду­а­лизм зако­вал чело­века в самом себе и в формах, кото­рыми отде­лил себя чело­век от других людей и от мира. Эти оковы падают, эти формы низвер­га­ются. Чело­век выхо­дит к общно­сти. Насту­пает универ­са­ли­сти­че­ская, коллек­ти­ви­сти­че­ская эпоха. Чело­век пере­стает верить в то, что он может охра­нить себя, разме­же­вы­ва­ясь с другими путем раци­о­на­ли­сти­че­ского мышле­ния, гума­ни­сти­че­ской морали, формаль­ного права, либе­ра­лизма, демо­кра­тии и парла­мента. Все эти формы обна­ру­жи­вают лишь глубо­кий раздор в чело­ве­че­стве, разоб­щен­ность, отсут­ствие единого духа, все они явля­ются формами узако­нен­ного разъ­еди­не­ния, дого­во­рами о том, чтобы друг друга оста­вить в покое, в одино­че­стве, в неже­ла­нии избрать истину. Раци­о­на­лизм, гума­низм, право­вой форма­лизм, либе­ра­лизм, демо­кра­тизм — все это формы мысли и жизни, кото­рые стро­ятся при пред­по­ло­же­нии, что Истина неиз­вестна и что Истины, быть может, совсем нет, они не хотят знать Истины. Истина есть соеди­не­ние, а не разъ­еди­не­ние и не разгра­ни­че­ние, она совсем не заин­те­ре­со­вана в том, чтобы так исклю­чи­тельно охра­нять возмож­ность заблуж­де­ния, права на её отри­ца­ние и поно­ше­ние, хотя сама Истина может быть Исти­ной о свободе. Но ведь что такое гума­ни­сти­че­ская демо­кра­тия, как не провоз­гла­ше­ние прежде всего права на заблуж­де­ние и ложь, как не поли­ти­че­ский реля­ти­визм и софи­стика, как не отда­ние судьбы Истины на реше­ние боль­шин­ства голо­сов? Что такое раци­о­на­ли­сти­че­ская фило­со­фия, как не само­утвер­жде­ние инди­ви­ду­аль­ного разума, отпав­шего от Истины, от исто­ков бытия, как не утвер­жде­ние прав мышле­ния, не жела­ю­щего избрать Истину и от нее полу­чить силу для позна­ния? Что такое парла­мент, как не узако­не­ние раздора, как не преоб­ла­да­ние «мнений» над «знанием» (употреб­ляю эти слова в Плато­нов­ском смысле), как не бесси­лие перейти от жизни в Истине? Истина должна быть принята свободно, а не прину­ди­тельно, Истина не терпит рабского к себе отно­ше­ния. Этому учит нас христи­ан­ство. Но во время новой исто­рии слиш­ком долго задер­жа­лось на формаль­ной свободе в приня­тии Истины, не совер­шив своего избра­ния, и потому оно обра­зо­вало формы и мысли жизни, обос­но­ван­ные не на Истине, а на формаль­ном праве изби­рать какую угодно истину или ложь, т.е. создало беспред­мет­ную куль­туру, беспред­мет­ное обще­ство, не знаю­щее во имя чего оно суще­ствует. Так дошло новое время до пред­по­чте­ния небы­тия бытию. Не может чело­век жить только для себя и служить только себе. Если нет у него истин­ного Бога, то он создает себе ложных богов. Он не хотел полу­чить свободу от Бога, но попал в жесто­кое рабство к ложным богам, к идолам. Не свобо­ден духом чело­век нового времени, чело­век конча­ю­щейся новой исто­рии, и не во имя свободы совер­шает он свои восста­ния и бунты, не во имя свободы отри­цает он Истину. Он нахо­дится во власти неве­до­мого ему госпо­дина, сверх­че­ло­ве­че­ской и нече­ло­ве­че­ской силы, кото­рая овла­де­вает обще­ством, не жела­ю­щим знать Истины, Истины Господа. Лишь в комму­низме приот­кры­лась власть этого госпо­дина. Но это уже оказы­ва­ется выхо­дом за пределы новой исто­рии. Прихо­дится выби­рать. Формаль­ная свобода новой исто­рии конча­ется, необ­хо­димо перейти к содер­жа­нию свободы, к содер­жа­тель­ной свободе.

Рушатся основы миро­со­зер­ца­ния XIX века, и потому рушатся обос­но­ван­ные на нем госу­дар­ства и куль­туры. Рушатся госу­дар­ства монар­хи­че­ские и демо­кра­ти­че­ские, одина­ково имев­шие в своей перво­ос­нове гума­низм. Пере­жи­вает кризис и крах не та или иная форма госу­дар­ства, а само госу­дар­ство. Креп­ких, долго­лет­них госу­дарств не оста­лось. Ни одно госу­дар­ство не знает, что будет с ним завтра. Ника­кой леги­ти­мизм, леги­ти­мизм ли старых монар­хий или леги­ти­мизм новых демо­кра­тий с их формаль­ной идеей наро­до­вла­стия, не имеет более силы над душами людей. Никто более не верит ни в какие юриди­че­ские и поли­ти­че­ские формы, никто ни в грош не ставит ника­ких консти­ту­ций. Все реша­ется реаль­ной силой. Прав Лассаль в своей заме­ча­тель­ной речи о консти­ту­ции. Госу­дар­ство держится не юриди­че­скими, а соци­ально-биоло­ги­че­скими осно­вами. Это окон­ча­тельно обна­ру­жила миро­вая война, совер­шенно дискре­ди­ти­ро­вав­шая идею формаль­ного права. Итальян­ский фашизм не менее, чем комму­низм, свиде­тель­ствует о кризисе и крахе старых госу­дарств. В фашизме спон­тан­ные обще­ствен­ные соеди­не­ния идут на смену старому госу­дар­ству и берут на себя орга­ни­за­цию власти. Добро­воль­че­ская фашист­ская армия суще­ствует наряду с старой госу­дар­ствен­ной армией, фашист­ская поли­ция наряду с старой госу­дар­ствен­ной поли­цией и имеет реаль­ное преоб­ла­да­ние. Это не есть прин­цип новой исто­рии, это, скорее, прин­цип конца римской импе­рии и начала сред­не­ве­ко­вья. И фашизм, един­ствен­ное твор­че­ское явле­ние в поли­ти­че­ской жизни совре­мен­ной Европы, есть в такой же мере новое сред­не­ве­ко­вье, как и комму­низм. Фашизм глубоко проти­во­по­ло­жен прин­ципу формаль­ного леги­ти­мизма, он не хочет его знать, он есть непо­сред­ствен­ное обна­ру­же­ние воли к жизни и воли к власти, обна­ру­же­ние биоло­ги­че­ской силы, а не права. Паде­ние закон­ного прин­ципа власти, право­вого прин­ципа монар­хий и демо­кра­тий и замена его прин­ци­пом силы, жизнен­ной энер­гии спон­тан­ных обще­ствен­ных групп и соеди­не­ний я условно назы­ваю новым сред­не­ве­ко­вьем, фашизм не знает, во имя чего он действует, но он пере­хо­дит уже от юриди­че­ских форм к самой жизни. Совер­шенно также поте­ряла власть над душами людей раци­о­на­ли­сти­че­ская фило­со­фия, леги­ти­мизм позна­ния, обос­но­ван­ный гносео­ло­ги­че­ски. Гносео­ло­гия и есть юрис­пру­ден­ция в позна­нии, форма­ли­стика, закон­ни­че­ство. Теперь вес движе­ние мысли ищет фило­со­фии жизни и жизнен­ной фило­со­фии, хочет перейти к пред­мет­но­сти. В фило­соф­ском мышле­нии тоже обна­ру­жи­ва­ется своего рода фашизм. Он также ещё не знает своего «во имя», но пере­хо­дит от формы к содер­жа­нию, от вопроса о закон­ных правах позна­ния к вопросу о самом позна­нии жизни и бытия. Влия­тель­ная фило­со­фия пере­стает быть акаде­ми­че­ской, школь­ной, как влия­тель­ная поли­тика пере­стает быть парла­мент­ской. Все это симп­томы одного и того же процесса, стрем­ле­ние приоб­щиться к жизни. Мир прохо­дит через хаос, но стре­мится к обра­зо­ва­нию духов­ного космоса, универ­сума, подоб­ного сред­не­ве­ко­вому. Упадок должен пред­ше­ство­вать новому сред­не­ве­ко­вью. Нужно просле­дить элементы отми­ра­ю­щие и элементы нарож­да­ю­щи­еся. Но все время нужно помнить, что в силу прису­щей чело­ве­че­ству свободы оно может идти двумя путями, что буду­щее двой­ственно. Я пыта­юсь начер­тить путь, кото­рым оно должно идти, все время имея в виду эту двой­ствен­ность.


* * *

Инди­ви­ду­а­лизм, атоми­за­ция обще­ства, безудерж­ная похоть жизни, неогра­ни­чен­ный рост наро­до­на­се­ле­ния и неогра­ни­чен­ный рост потреб­но­стей, упадок веры, ослаб­ле­ние духов­ной жизни — все это привело к созда­нию инду­стри­ально-капи­та­ли­сти­че­ской системы, кото­рая изме­нила весь харак­тер чело­ве­че­ской жизни, весь стиль ее, оторвав жизнь чело­ве­че­скую от ритма природы. Машина, техника, та власть, кото­рую она с собой прино­сит, та быст­рота движе­ния, кото­рую она порож­дает, создают химеры и фантазмы, направ­ляют жизнь чело­ве­че­скую к фикциям, кото­рые произ­во­дят впечат­ле­ние наире­аль­ней­ших реаль­но­стей. Много ли есть онто­ло­ги­че­ски реаль­ного в биржах, банках, в бумаж­ных день­гах, в чудо­вищ­ных фабри­ках, произ­во­дя­щих ненуж­ные пред­меты или орудия истреб­ле­ния жизни, во внеш­ней роскоши, в речах парла­мен­та­риев и адво­ка­тов, в газет­ных статьях, много ли есть реаль­ного в росте нена­сыт­ных потреб­но­стей? Повсюду раскры­ва­ется дурная беско­неч­ность, не знаю­щая завер­ше­ния. Вся капи­та­ли­сти­че­ская система хозяй­ства есть детище пожи­ра­ю­щей и истреб­ля­ю­щей похоти. Она могла возник­нуть лишь в обще­стве, кото­рое окон­ча­тельно (учаща­юсь от всякого христи­ан­ского аске­тизма, отвер­ну­лось от неба и исклю­чи­тельно отда­лось земным удовле­тво­ре­ниям. Капи­та­лизм совер­шенно невоз­можно мыслить как сакраль­ное хозяй­ство, он, конечно, есть резуль­тат секу­ля­ри­за­ции хозяй­ствен­ной жизни. В этой системе нару­ша­ется истин­ное иерар­хи­че­ское сопод­чи­не­ние мате­ри­аль­ного духов­ному. Эконо­мизм нашей исто­ри­че­ской эпохи и есть нару­ше­ние истин­ного иерар­хизма чело­ве­че­ского обще­ства, утеря духов­ного центра. Авто­но­мия хозяй­ствен­ной жизни привела к её господ­ству над всей жизнью чело­ве­че­ских обществ. Мамо­низм стал опре­де­ля­ю­щей силой века, кото­рый более всего покло­ня­ется золо­тому тельцу. И ужас­нее всего, что в этом ничем не прикры­том мамо­низме век наш видит вели­кое преиму­ще­ство позна­ния истины, осво­бож­де­ния от иллю­зий. Эконо­ми­че­ский мате­ри­а­лизм наибо­лее совер­шенно это форму­ли­ро­вал, он признал иллю­зией и обма­ном всю духов­ную жизнь чело­ве­че­ства. Соци­а­лизм есть лишь даль­ней­шее разви­тие инду­стри­ально-капи­та­ли­сти­че­ской системы, лишь окон­ча­тель­ное торже­ство зало­жен­ных в ней начал и всеоб­щее их распро­стра­не­ние. Соци­а­ли­сты берут у буржу­аз­ного капи­та­ли­сти­че­ского обще­ства его мате­ри­а­лизм, его безбо­жие, его поверх­ност­ное просве­ти­тель­ство, его нелю­бовь к духу и духов­ной жизни, его жадность к жизни, к её успе­хам и удовле­тво­ре­ниям, его борьбу за эгои­сти­че­ские инте­ресы, его неспо­соб­ность, к внут­рен­ней сосре­до­то­чен­но­сти. Капи­та­лизм и соци­а­лизм одина­ково сопро­вож­да­ются упад­ком и угаса­нием духов­ного твор­че­ства, убылью духа в чело­ве­че­ском обще­стве. Они возни­кают не почве убыли духа как резуль­тат долгого исто­ри­че­ского пути отпа­де­ния от духов­ного центра жизни, от Бога. Вся энер­гия напра­ви­лась во вне. Это и есть пере­ход куль­туры в циви­ли­за­цию. Отми­рает вся священ­ная симво­лика куль­туры. Этот дух прояв­ля­ется уже в древ­них куль­ту­рах, и ветхо­за­вет­ные пророки обли­чают его. Насколько выше, духов­нее, поту­сто­рон­нее была куль­тура древ­него Египта или куль­тура сред­не­ве­ко­вья, чем совре­мен­ная куль­тура XIX и XX веков. Нам пред­стоит несо­мнен­ный факт: в новой исто­рии, гордой своим прогрес­сом, центр тяже­сти жизни пере­ме­ща­ется из духов­ной сферы в мате­ри­аль­ную, из внут­рен­ней во внеш­нюю жизнь, обще­ство стано­вится все менее рели­ги­оз­ным. Не церковь, а биржа стала господ­ству­ю­щей и регу­ли­ру­ю­щей силой жизни. Ни за какие священ­ные символы широ­кие массы не хотят уже бороться и умирать. Люди не живут уже спорами о догма­тах веры, не волну­ются так тайнами боже­ствен­ной жизни, как в старин­ные времена. Они считают себя свобод­ными от священ­ного безу­мия. Таков стиль нашей капи­та­ли­сти­че­ски-соци­а­ли­сти­че­ской эпохи. Вот этой эпохе по многим призна­кам насту­пает конец. Инду­стри­ально-капи­та­ли­сти­че­ская эпоха оказа­лась хруп­кой, она сама себя отри­цает, она порож­дает ката­строфы. Миро­вая война с её неслы­хан­ным ужасом порож­дена этой систе­мой. Совре­мен­ный импе­ри­а­лизм вырос в недрах этой системы. Он пожи­рает сам себя. Капи­та­ли­сти­че­ская Европа начала себя мили­та­ри­сти­че­ски истреб­лять. Трудя­щи­еся классы жили в гипнозе инду­стри­аль­ной системы. Этот гипноз прекра­тился после ката­строфы миро­вой войны. Народы трудно будет вновь прину­дить к той дисци­плине труда, кото­рая господ­ство­вала в капи­та­ли­сти­че­ских обще­ствах. И трудно будет восста­но­вить преж­нюю произ­во­ди­тель­ность труда. Соци­а­лизм на это не спосо­бен. Духов­ные основы труда разло­жи­лись и ещё не найдено новых. Дисци­плина труда есть жизнен­ный вопрос для совре­мен­ных обществ. Но это есть вопрос об освя­ще­нии и оправ­да­нии труда. Вопрос этот совсем не ставится ни в капи­та­лизме, ни в соци­а­лизме, кото­рый самим трудом совсем не инте­ре­су­ется. Чтобы дольше жить, обанк­ро­тив­шимся наро­дам придется, быть может" всту­пить на иной путь, на путь огра­ни­че­ния похоти жизни, огра­ни­че­ния беско­неч­ного роста, потреб­но­стей и роста наро­до­на­се­ле­ния, путь нового аске­тизма, т.е. отри­ца­ния основ инду­стри­ально-капи­та­ли­сти­че­ской системы. Это, конечно, не озна­чает отри­ца­ния чело­ве­че­ской изоб­ре­та­тель­но­сти и техники, но озна­чает изме­не­ние её роли, подчи­не­ние её чело­ве­че­скому духу. Придется по-новому обра­титься к природе, к сель­скому хозяй­ству, к ремес­лам. Город должен прибли­зиться к деревне. Придется орга­ни­зо­ваться в хозяй­ствен­ные союзы и корпо­ра­ции, прин­цип конку­рен­ции заме­нить прин­ци­пом коопе­ра­ции. Прин­цип част­ной собствен­но­сти в вечной своей основе сохра­нится, но будет огра­ни­чен и одухо­тво­рен. Чудо­вищ­ных част­ных богатств новой исто­рии не будет. Равен­ства тоже не будет, но не будет и голод­ных и поги­ба­ю­щих от нужды. Придется перейти к идее упро­щен­ной элемен­тар­ной мате­ри­аль­ной куль­туре и более слож­ной духов­ной куль­туре. Конец капи­та­лизма есть конец новой исто­рии и начало нового сред­не­ве­ко­вья. Гран­ди­оз­ное пред­при­я­тие новой исто­рии нужно ликви­ди­ро­вать, оно не удалось. Но до этого быть может ещё сделает попытку разви­ваться техни­че­ская циви­ли­за­ция до послед­них преде­лов, до чёрной магии, равно как и комму­низм.


* * *

Новая исто­рия создала формы наци­о­на­лизма, кото­рых не знал мир сред­не­ве­ко­вый. На Западе наци­о­наль­ные движе­ния и наци­о­наль­ные обособ­ле­ния явились резуль­та­том рефор­ма­ции, проте­стант­ского парти­ку­ля­ризма. Духов­ная почва като­ли­че­ства нико­гда не привела бы к такой обособ­лен­но­сти, к таким край­ним формам наци­о­наль­ного само­утвер­жде­ния. Обра­зо­ва­лись замкну­тые наци­о­наль­ные монады, подобно тому как в замкну­тые монады превра­ти­лись отдель­ные люди, чело­ве­че­ские инди­ви­ду­аль­но­сти. Это была атоми­за­ция христи­ан­ского чело­ве­че­ства. И инди­ви­ду­аль­но­сти наци­о­наль­ные, и инди­ви­ду­аль­но­сти отдель­ных людей пере­стают осозна­вать себя принад­ле­жа­щими к орга­ни­че­ским реаль­ным цело­стям. Каждая ступень утвер­ждает лишь себя. Рефор­ма­ция и гума­низм дали духов­ную почву лишь для исклю­чи­тель­ного само­утвер­жде­ния и само­за­мы­ка­ния, разру­шили идею вселен­но­сти. Сама рели­ги­оз­ная жизнь приняла форму наци­о­наль­ной замкну­то­сти. Единого христи­ан­ского чело­ве­че­ства, единого духов­ного космоса уже нет в новой исто­рии. И като­ли­че­ская церковь превра­ща­ется в одну из замкну­тых сил. Наци­о­на­лизм нового времени порож­ден инди­ви­ду­а­лиз­мом. Если взять ещё глубже, то нужно будет сказать, что все типи­че­ские процессы новой исто­рии, в том числе и процесс наци­о­наль­ных обособ­ле­ний, были резуль­та­том победы номи­на­лизма над сред­не­ве­ко­вым реализ­мом. Ведь дальше и наци­о­наль­но­сти подвер­га­ются номи­на­ли­сти­че­скому распа­де­нию на классы, партии и пр. Процессы наци­о­наль­ных инди­ви­ду­а­ли­за­ции, конечно, имели огром­ное поло­жи­тель­ное значе­ние, они обога­щали, в них реаль­ные наци­о­наль­ные лично­сти прихо­дили к само­со­зна­нию, обна­ру­жи­вали свою энер­гию. Но те формы наци­о­на­лизма, до кото­рых дошли народы в XIX и XX веках и кото­рые поро­дили миро­вую войну, озна­чают распад чело­ве­че­ства, отпа­де­ние от всякого духов­ного един­ства, возврат от христи­ан­ского моно­те­изма к языче­скому поли­те­изму. Наци­о­на­лизм фран­цуз­ский, немец­кий, англий­ский, итальян­ский нашего времени — совер­шенно языче­ский, глубоко анти­хри­сти­ан­ский и анти­ре­ли­ги­оз­ный. Фран­цуз­ский наци­о­на­лизм Третьей респуб­лики есть в значи­тель­ной степени продукт атеизма. Угасла вера в живого Бога и начали верить в ложного бога, в нацию как идола, подобно тому как другие начали верить в злей­шего из идолов — в интер­на­ци­о­на­лизм. Нация имеет реаль­ные онто­ло­ги­че­ские основы (интер­на­ци­о­нал их не имеет), но она не должна заме­нять Бога. Немцы стали верить в немец­кого Бога. Но немец­кий бог не есть христи­ан­ский Бог, это — языче­ский бог, так же как и русский бог. Перед лицом христи­ан­ского Бога, единого Бога нет ни эллина, ни иудея. Христи­ан­ство явилось в мир и побе­дило мир в атмо­сфере универ­са­лизма, когда обра­зо­ва­лось единое чело­ве­че­ство через элли­ни­сти­че­скую куль­туру и Римскую импе­рию. Самое явле­ние христи­ан­ства озна­чало выход из языче­ского наци­о­на­лизма и парти­ку­ля­ризма. В конце новой исто­рии мы вновь видим перед собой раско­вав­шийся мир языче­ского парти­ку­ля­ризма, внутри кото­рого проис­хо­дит смер­тель­ная борьба и истреб­ле­ние.

Но это одна сторона. Есть и другая сторона.

Мы всту­паем в эпоху, во многом анало­гич­ную эпохе элли­ни­сти­че­ской. Если нико­гда не было такого разъ­еди­не­ния и вражды, то нико­гда на протя­же­нии новой исто­рии не было такого миро­вого сбли­же­ния и объеди­не­ния. Крова­вый раздор миро­вой войны способ­ство­вал сбли­же­нию и брата­нию наро­дов, объеди­не­нию рас и куль­тур. Миро­вая война вывела Европу из её замкну­того состо­я­ния. Судьба всех наци­о­наль­но­стей пере­стала быть замкну­той и изоли­ро­ван­ной, все от всех зави­сят. Устрой­ство всякого народа ныне зави­сит от состо­я­ния всего мира. То, что совер­ша­ется в России, отзы­ва­ется на всех стра­нах и наро­дах. Нико­гда ещё не было такого сопри­кос­но­ве­нии мира Запада и мира Востока, кото­рые долго жили изоли­ро­ванно. Куль­тура пере­стает быть евро­пей­ской, она стано­вится всемир­ной. Европа принуж­дена будет отка­заться от того, чтобы быть моно­по­ли­стом куль­туры«. Россия, стоя­щая в центре Востока и Запада, хотя страш­ным и ката­стро­фи­че­ским путем, полу­чает все более ощути­тель­ное миро­вое значе­ние, стано­вится в центре миро­вого внима­ния. ещё до миро­вой войны импе­ри­а­лизм в своей неот­вра­ти­мой диалек­тике выво­дил госу­дар­ства и народы из их замкну­того наци­о­наль­ного суще­ство­ва­ния и ввер­гал их в миро­вую ширь, бросал за моря и океаны. Капи­та­лизм на верши­нах своих создал миро­вую систему хозяй­ства и поста­вил эконо­ми­че­скую жизнь каждой страны в зави­си­мость от миро­вого эконо­ми­че­ского поло­же­ния. Он в высшей степени способ­ствует эконо­ми­че­скому сбли­же­нию наро­дов и ему свой­стве­нен свое­об­раз­ный интер­на­ци­о­на­лизм. С другой стороны, соци­а­лизм прини­мает интер­на­ци­о­наль­ный харак­тер, и в комму­ни­сти­че­ском интер­на­ци­о­нале по-новому и извра­щенно восстает старая идея прину­ди­тель­ного универ­са­лизма. Распав­шийся мир новой исто­рии, нахо­дя­щийся в состо­я­нии крова­вой борьбы наций, клас­сов и отдель­ных людей, одер­жи­мый подо­зри­тель­но­стью и злобой, разными путями стре­мится к универ­саль­ному един­ству, к преодо­ле­нию того исклю­чи­тель­ного наци­о­наль­ного обособ­ле­ния, кото­рое довело нации до паде­ния и разло­же­ния. Европа не только нанесла себе страш­ные удары в миро­вой войне, но она продол­жает истреб­лять себя в непре­кра­ща­ю­щейся распре Фран­ции и Герма­нии, во взаим­ной подо­зри­тель­но­сти и недоб­ро­же­ла­тель­стве всех наций. Ника­кого высшего и общего духов­ного трибу­нала нации не признают. Но под этим, глубже этого идет процесс миро­вого объеди­не­ния, более широ­кого, чем евро­пей­ское. Интер­на­ци­о­на­лизм есть отвра­ти­тель­ная кари­ка­тура на вселен­ность. Но дух вселен­но­сти должен пробу­диться у христи­ан­ских наро­дов, воля к свобод­ному универ­са­лизму должна обна­ру­житься. Русский народ из всех наро­дов мира наибо­лее всече­ло­ве­че­ский, вселен­ский по своему духу, это принад­ле­жит стро­е­нию его наци­о­наль­ного духа. И призва­нием русского народа должно быть дело миро­вого объеди­не­ния, обра­зо­ва­ние единого христи­ан­ского духов­ного космоса. Но для этого, конечно, народ русский должен быть креп­кой наци­о­наль­ной инди­ви­ду­аль­но­стью. Народ русский на путях своих подвер­га­ется самым боль­шим соблаз­нам и соблаз­нам самого проти­во­по­лож­ного харак­тера — исклю­чи­тель­ному интер­на­ци­о­на­лизму, истреб­ля­ю­щему Россию, и не менее исклю­чи­тель­ному наци­о­на­лизму, отде­ля­ю­щему Россию от Европы. Процессы, направ­лен­ные к преодо­ле­нию наци­о­наль­ной замкну­то­сти и к обра­зо­ва­нию универ­саль­ного един­ства, я назы­ваю концом новой исто­рии, её инди­ви­ду­а­ли­сти­че­ского духа, и нача­лом нового сред­не­ве­ко­вья. В этом смысле комму­ни­сти­че­ский интер­на­ци­о­на­лизм есть уже явле­ние нового сред­не­ве­ко­вья, а не старой новой исто­рии и к новому сред­не­ве­ко­вью нужно отне­сти всякую волю к рели­ги­оз­ному объеди­не­нию, соеди­не­нию разо­рван­ных частей христи­ан­ского мира, волю к универ­саль­ной духов­ной куль­туре, обна­ру­жи­ва­ю­щу­юся в высшем духов­ном слое совре­мен­ного чело­ве­че­ства. Это не значит, что новое сред­не­ве­ко­вье будет исклю­чи­тельно паци­фично, не будет знать войн. Пред­стоит, быть может, вели­кая борьба и к ней нужно быть гото­вым. Но войны будут не столько наци­о­нально-поли­ти­че­скими, сколько духовно-рели­ги­оз­ными.


* * *

«Прогрес­си­сты» очень боятся возврата к старым сред­ним векам и борются с идеями и веро­ва­ни­ями, кото­рые они считают сред­не­ве­ко­выми. Меня это всегда удив­ляло. Ведь прежде всего они совсем не верят в жизнен­ность и побед­ность идей и веро­ва­ний, кото­рые могут быть отне­сены к духу сред­не­ве­ко­вья, они убеж­дены в проч­но­сти и долго­ле­тии начал новой исто­рии. Зачем же так волно­ваться? А во-вторых, нужно окон­ча­тельно уста­но­вить, что ника­ких возвра­тов и рестав­ра­ций старых эпох нико­гда не было и быть не может. Когда мы гово­рим о пере­ходе от новой исто­рии к сред­не­ве­ко­вью, то это есть образ­ный способ выра­же­ния. Пере­ход возмо­жен лишь к новому, а не старому сред­не­ве­ко­вью. И этот пере­ход должен быть признан рево­лю­цией духа и твор­че­ским движе­нием вперед, а не «реак­цией», как мере­щится напу­ган­ным и вырож­да­ю­щимся «прогрес­си­стам». Нако­нец, пора пере­стать гово­рить о «тьме сред­не­ве­ко­вья» и проти­во­по­став­лять ей свет новой исто­рии. Эти пошлые сужде­ния не стоят на уровне совре­мен­ных исто­ри­че­ских знаний. Нет надоб­но­сти идеа­ли­зи­ро­вать сред­ние века, как это делали роман­тики. Мы отлично знаем все отри­ца­тель­ные и темные стороны сред­не­ве­ко­вья — варвар­ство, грубость, жесто­кость, насиль­ни­че­ство, рабство, неве­же­ство в обла­сти поло­жи­тель­ных знаний о природе и исто­рии, рели­ги­оз­ный террор, связан­ный с ужасом адских мук. Но знаем также, что сред­ние века были эпохой рели­ги­оз­ной до преиму­ще­ству, были охва­чены тоской по небу, кото­рая делала народы одер­жи­мыми священ­ным безу­мием, что вся куль­тура сред­не­ве­ко­вья направ­лена на транс­цен­дент­ное и поту­сто­рон­нее, что в эти века было вели­кое напря­же­ние мысли в схола­стике и мистике для реше­ния послед­них вопро­сов бытия, равного кото­рому не знает исто­рия нового времени, что сред­ние века не растра­чи­вали своей энер­гии во вне, а концен­три­ро­вали её внутри и выко­вы­вали личность в образе монаха и рыцаря, что в это варвар­ское время созрел культ прекрас­ной дамы и труба­дуры пели свои песни. Дай Бог, чтобы эти черты пере­шли новому сред­не­ве­ко­вью. В сущно­сти, сред­не­ве­ко­вая куль­тура была уже возрож­де­нием, борь­бой с тем варвар­ством и тьмой, кото­рые насту­пили после паде­ния антич­ной куль­туры. Христи­ан­ство и было вели­кой силой просвет­ле­ния тьмы, претво­ре­ния хаоса в космос. Сред­не­ве­ко­вье очень сложно и богато. Долгое время принято было думать, что сред­ние века — пустое место в умствен­ной исто­рии чело­ве­че­ства, в исто­рии фило­соф­ской мысли. Но в сред­ние века было так много заме­ча­тель­ных мысли­те­лей и такое разно­об­ра­зие в мире мысли, как ни в одну эпоху. Для сред­них веков насущ­ным, жизнен­ным было то, что пред­став­ля­ется ненуж­ной роско­шью новому времени. И возврат к сред­не­ве­ко­вью есть возврат к более высо­кому рели­ги­оз­ному типу. Нам далеко ещё до вершин сред­не­ве­ко­вой духов­ной куль­туры. Мы живем в эпоху упадка. Мы, скорее, прибли­жа­емся к нача­лам сред­не­ве­ко­вья, когда отри­ца­тель­ные процессы распада преоб­ла­дали над поло­жи­тель­ными процес­сами сложе­ния и твор­че­ства. Сред­не­ве­ко­вье не есть эпоха тьмы, но оно есть ночная эпоха. Душа сред­не­ве­ко­вья — ночная душа, когда раскры­ва­лись стихии и энер­гии, кото­рые закры­лись потом для созна­ния трудо­вого дня новой исто­рии.

В каких чертах рису­ется новое сред­не­ве­ко­вье? Нега­тив­ные черты схва­тить легче, чем пози­тив­ные. Это есть прежде всего, как я уже гово­рил, конец гума­низма, инди­ви­ду­а­лизма, формаль­ного либе­ра­лизма куль­туры нового времени и начало новой коллек­тив­ной рели­ги­оз­ной эпохи, в кото­рую должны выявиться проти­во­по­лож­ные силы и начала, должно обна­ру­житься все, что оста­ва­лось в подпочве и подсо­зна­тель­ном новой исто­рии. Гума­ни­сти­че­ское царство разла­га­ется и распа­да­ется на предель­ный, анти­гу­ма­ни­сти­че­ский и атеи­сти­че­ский комму­низм и на должен­ству­ю­щую собрать в себе всякое подлин­ное бытие Церковь Христову. Это есть обра­ще­ние от форма­лизма нового времени, не совер­шив­шего ника­кого окон­ча­тель­ного избра­ния, «избра­нию Бога или диавола, к обре­те­нию пред­мет­ного содер­жа­ния жизни. Все авто­ном­ные сферы куль­туры и обще­ствен­ной жизни пришли к пустоте и небы­тию. Пафос авто­номно-секу­ляр­ного твор­че­ства исся­кает. Внутри всех сфер твор­че­ства пробуж­да­ется воля к рели­ги­оз­ному избра­нию, к подлин­ному бытию, к преоб­ра­же­нию жизни. Ни одна из сфер твор­че­ства, ни одна из сторон куль­туры и обще­ствен­ной жизни не может уже остаться рели­ги­озно-нейтраль­ной, вполне секу­ляр­ной. Фило­со­фия не соби­ра­ется стать служан­кой теоло­гии, и обще­ствен­ность не соби­ра­ется подчи­нить себя церков­ной иерар­хии. Но внутри позна­ния, внутри обще­ствен­ной жизни пробуж­да­ется рели­ги­оз­ная воля. Возможны только изнутри и свободно-обос­но­ван­ные формы позна­ния и формы обще­ства. Так, на верши­нах искус­ства обна­ру­жи­ва­ется стрем­ле­ние к теур­гии. К старой теокра­тии, к старому гете­ро­ном­ному отно­ше­нию между церко­вью и всеми сторо­нами жизни и твор­че­ства не может быть возврата. В старых теокра­тиях не дости­га­лось Царство Божье реально. Оно лишь симво­ли­зи­ро­ва­лось и озна­ме­но­ва­лось во внеш­них формах и знаках. Ныне обна­ру­жи­ва­ется воля к реаль­ному дости­же­нию Царства Божьего, равно как и царства диавола, во всех сферах жизни, к свобод­ной теоно­мии в отли­чие от авто­но­мии и гете­ро­но­мии. Позна­ние, мораль, искус­ства, госу­дар­ство, хозяй­ство должны стать рели­ги­оз­ными, но свободно и изнутри, а не прину­ди­тельно и извне.

Ника­кая теоло­гия не регу­ли­рует внешне моего процесса позна­ния и не ставит передо мной норм. Знание — свободно. Но я не могу уже осуществ­лять целей позна­ния без обра­ще­ния к рели­ги­оз­ному опыту, без рели­ги­оз­ного посвя­ще­ния в тайны бытия. В этом я уже сред­не­ве­ко­вый чело­век, а не чело­век новой исто­рии. Я ищу не авто­но­мии от рели­гии, я ищу свободы в рели­гии. Ника­кая церков­ная иерар­хия не регу­ли­рует и не норми­рует госу­дар­ствен­ной и обще­ствен­ной жизни. И ника­кой клери­ка­лизм не может вернуть себе внеш­ней силы. Но я могу слагать госу­дар­ство и обще­ство, подверг­нув­ше­еся разло­же­нию, лишь на рели­ги­оз­ных осно­вах. Я ищу не авто­но­мии госу­дар­ства и обще­ства от рели­гии, обос­но­ва­ния и укреп­ле­ния госу­дар­ства и обще­ства в рели­гии. Я ни в чем уже не хочу свободы от Бога, я хочу свободы в Боге и для Бога. Когда конча­ется движе­ние от Бога и начи­на­ется движе­ние к Богу, когда само движе­ние от Бога приоб­ре­тает харак­тер движе­ния к диаволу, тогда начи­на­ется сред­не­ве­ко­вье, конча­ется новое время. Бог должен вновь стать центром всей нашей жизни, нашей мысли, нашего чувства, един­ствен­ной мечтой нашей, един­ствен­ной нашей надеж­дой и упова­нием. Моя жажда беспре­дель­ной свободы должна быть понята как моя распря с миром, а не с Богом.

Кризис совре­мен­ной куль­туры начался уже давно. Он созна­вался её вели­кими твор­цами. Войны, рево­лю­ции, внеш­ние ката­строфы только обна­ру­жи­вали вовне внут­рен­ний кризис куль­туры. Рево­лю­ция внутри начи­на­ется раньше, чем выяв­ле­ние вовне. Куль­тура по природе своей симво­лична, в ней даны лишь символы, знаки иного духов­ного мира, но сам этот мир непо­сред­ственно реально не дости­га­ется. Эта симво­ли­че­ская природа куль­туры часто не созна­ется теми, кото­рые зако­ваны в тради­ци­он­ные формы куль­туры. Лишь симво­ли­че­ское созна­ние пони­мает эту природу куль­туры, и оно же и стре­мится к преодо­ле­нию симво­лизма куль­туры и дости­же­нию реаль­но­сти духов­ного мира. Так, исто­ри­че­ская теокра­тия была лишь симво­лична, она давала лишь символы, а не реаль­но­сти Царства Божьего. Этого могли не созна­вать люди, созда­вав­шие теокра­тию и с благо­го­ве­нием скло­нив­ши­еся перед ними. Люди симво­ли­че­ского рели­ги­оз­ного созна­ния должны стре­миться к реаль­ному Царству Божьему, т. е. к подлин­ному преоб­ра­же­нию жизни. Позна­ние, искус­ство, мораль, госу­дар­ство, даже внеш­няя жизнь церкви не преоб­ра­жали реально жизни, не дости­гали сами по себе нового бытия, а давали лишь символы преоб­ра­же­ния, лишь знаки наире­аль­ней­шего бытия. Вот этот симво­лизм куль­туры, в кото­ром и было её вели­чие и красота, и пере­жи­вает кризис. Циви­ли­за­ция XIX и XX веков отри­цает священ­ную симво­лику куль­туры и хочет наире­аль­ней­шей жизни, хочет овла­де­ния жизнью и преоб­ра­же­ния жизни. Для этого она создает свою могу­ще­ствен­ную технику. Кризис куль­туры подго­тов­ля­ется, с одной стороны, реали­сти­че­ской циви­ли­за­цией, её жаждой жизни и могу­ще­ства. С другой же стороны, из глубины кризис куль­туры начи­на­ется в обна­ру­же­нии рели­ги­оз­ной воли к реаль­ному преоб­ра­же­нию жизни, к дости­же­нию нового бытия, новой земли и нового неба. Воля к преоб­ра­же­нию куль­туры в бытие создает кризис куль­туры. Она ведома вели­чай­шим людям куль­туры, и через них совер­ша­ется кризис. Воля к послед­нему, истинно онто­ло­ги­че­ская воля, не может доволь­ство­ваться раздель­ными, авто­ном­ными сферами куль­туры, она направ­лена к един­ству и целост­но­сти. Но кризис куль­туры есть вместе с тем упадок куль­туры в её старых секу­ляр­ных формах, упадок искус­ства, фило­со­фии и пр. В нашу эпоху нет види­мого и признан­ного духов­ного центра, центра умствен­ной жизни эпохи. Универ­си­тет пере­стал быть таким центром, он не имеет духов­ного авто­ри­тета. Власти­тели дум нашей эпохи не акаде­мики. Ни акаде­ми­че­ская фило­со­фия, ни акаде­ми­че­ское искус­ство не имеют ника­кого жизнен­ного влия­ния. Совер­шенно так же, как офици­аль­ная парла­мент­ская поли­тика идет мимо жизни. Жизнен­ные процессы в наше время осуществ­ля­ются спон­танно, неофи­ци­аль­ными путями. Так и должно быть в эпоху кризи­сов и пере­ло­мов. Духов­ным центром в гряду­щую эпоху может быть только Церковь, как в сред­ние века. Но сама жизнь Церкви ныне проте­кает и разви­ва­ется какими-то неофи­ци­аль­ными путями, внешне непри­мет­ными. Границы Церкви не созна­ются отчет­ливо, на них нельзя указать паль­цем, как на мате­ри­аль­ный пред­мет. Жизнь Церкви таин­ственна, и пути её жизни непо­сти­жимы для рассудка. Дух дышит, где хочет. И в жизни Церкви проис­хо­дят твор­че­ские процессы, кото­рые внеш­ним, офици­аль­ным, чисто раци­о­на­ли­сти­че­ским созна­нием совсем не воспри­ни­ма­ются как церков­ные. Кризис куль­туры в том и заклю­ча­ется, что она не может остаться рели­ги­озно-нейтраль­ной и гума­ни­сти­че­ской, что она неиз­бежно должна стать или безбож­ной, анти­хри­сти­ан­ской циви­ли­за­цией или священ­ной, церков­ной куль­ту­рой, христи­ан­ским преоб­ра­же­нием жизни. А это пред­по­ла­гает твор­че­ский процесс в жизни Церкви, раскры­тие христи­ан­ской истины о чело­веке и его призва­нии в мире, а также окон­ча­тель­ное раскры­тие тайны творе­ния, тайны жизни косми­че­ской. Истины антро­по­ло­гии и космо­ло­гии не были ещё доста­точно раскрыты христи­ан­ством вселен­ских собо­ров и учите­лей Церкви. Церковь космична по своей природе, и в нее входит вся полнота бытия. Церковь есть охри­стов­лен­ный космос. Это должно пере­стать быть отвле­чен­ной, теоре­ти­че­ской исти­ной, должно стать исти­ной жизнен­ной, прак­ти­че­ской. Церковь должна перейти от по преиму­ще­ству храмо­вого своего пери­ода к косми­че­скому пери­оду, к преоб­ра­же­нию полноты жизни. Рели­гия в новое время тоже стала диффе­рен­ци­аль­ной частью куль­туры, ей было отве­дено отдель­ное и очень неболь­шое место. Она по-новому должна стать всем, силой, преоб­ра­жа­ю­щей и просвет­ля­ю­щей всю жизнь изнутри. Она должна, как свобод­ная духов­ная сила, преоб­ра­жать жизнь. В христи­ан­стве насту­пает эпоха, когда боль­шую роль будет играть рели­ги­оз­ная интел­ли­ген­ция, подобно тому как это было во времена вели­ких учите­лей Церкви, начи­ная со св. Климента Алек­сан­дрий­ского. «Народ» отпа­дает от веры, соблаз­нен­ный атеи­сти­че­ским просве­ще­нием и соци­а­лиз­мом. «Интел­ли­ген­ция» же возвра­ща­ется к вере. Это изме­няет стиль христи­ан­ства.


* * *

Новое сред­не­ве­ко­вье преодо­леет атомизм новой исто­рии. Этот атомизм преодо­ле­ва­ется или ложно — комму­низ­мом, или истинно — Церко­вью, собор­но­стью. Новое сред­не­ве­ко­вье, как и старое, иерар­хично по своему стро­е­нию. Новая же исто­рия отри­цала иерар­хизм во всех сферах. Чело­век не атом беска­че­ствен­ного меха­низма вселен­ной, а живой член орга­ни­че­ской иерар­хии, он орга­ни­че­ски принад­ле­жит реаль­ным общно­стям. Сама идея лично­сти связана с иерар­хией, и атомизм уничто­жает личность в её каче­ствен­ном свое­об­ра­зии. Мы живем в эпоху, когда неиз­бе­жен повсюду свобод­ный возврат к иерар­хи­че­ским нача­лам. Лишь иерар­хи­че­ские начала свиде­тель­ствуют о косми­че­ском ладе вселен­ной. Ведь и комму­низм, анти­ин­ди­ви­ду­а­ли­сти­че­ский, анти­ли­бе­раль­ный, анти­де­мо­кра­ти­че­ский и анти­гу­ма­ни­сти­че­ский, по-своему иерар­хи­чен. Он отри­цает формаль­ные свободы и равен­ства новой-исто­рии и выра­ба­ты­вает свою сата­но­кра­ти­че­скую иерар­хию. Он стре­мится быть лжецер­ко­вью и лжесо­бор­но­стью. И комму­низму нельзя уже проти­во­по­ла­гать анти­иерар­хи­че­ские, гума­ни­сти­че­ские и либе­рально-демо­кра­ти­че­ские идеи новой исто­рии, ему можно проти­во­по­ла­гать лишь подлин­ную, онто­ло­ги­че­ски обос­но­ван­ную иерар­хию, подлин­ную орга­ни­че­скую собор­ность. Ведь и старые правые, консер­ва­тив­ные монар­хи­че­ские идеи, кото­рые господ­ство­вали в жизни неко­то­рых стран до войны и рево­лю­ции, были инди­ви­ду­а­ли­сти­че­скими идеями. В основе их лежал аристо­кра­ти­че­ский гума­низм, как демо­кра­ти­че­ский гума­низм лежал в основе идей левых и прогрес­сив­ных. Гума­ни­сти­че­ское само­утвер­жде­ние лежало в основе монар­хии Людо­ви­ков XIV и XV, как и монар­хии Виль­гельма и русской импе­рии. Против аристо­кра­ти­че­ского, гума­ни­сти­че­ского само­утвер­жде­ния всегда восстаёт демо­кра­ти­че­ское гума­ни­сти­че­ское само­утвер­жде­ние, против абсо­лют­ной чело­ве­че­ской монар­хии — абсо­лют­ная чело­ве­че­ская демо­кра­тия. Царь или дворян­ство, имеют не больше прав на власть, чем народ, чем крестьяне или рабо­чие. Потому, что вообще не суще­ствует чело­ве­че­ского права на власть, всякая похоть власти есть грех. Похоть власти Людо­вика XIV или Нико­лая I есть такой же грех, как похоть власти Робес­пьера или Ленина. Власть есть обязан­ность, а не право и власть тогда лишь правая, когда она осуществ­ля­ется не во имя свое и не во имя своих, а во имя Божье, во имя правды. Новое время констру­и­ро­вало власть как право и инте­ре­со­ва­лось разгра­ни­че­нием прав на власть. Новое сред­не­ве­ко­вье должно констру­и­ро­вать власть как обязан­ность. И вся поли­ти­че­ская жизнь, осно­ван­ная на борьбе за право власти, должна быть признана нере­аль­ной, фиктив­ной, вампи­ри­че­ской жизнью. В ней нет ничего онто­ло­ги­че­ского. Поли­тика на девять деся­тых всегда есть ложь, обман, фикция. И только одна деся­тая поли­тики заклю­чает в себе элемент реаль­ный — осуществ­ле­ние власти, необ­хо­ди­мой для суще­ство­ва­ния мира, власти от Бога. Мы всту­паем в эпоху, когда изве­ри­лись уже во все поли­тики и когда поли­ти­че­ская сторона жизни не будет уже играть той роли, какую играла в новой исто­рии, когда ей придется усту­пить место более реаль­ным духов­ным и хозяй­ствен­ным процес­сам. Есте­ствен­ный иерар­хизм жизни должен всту­пить в свои права, и лично­сти с боль­шим онто­ло­ги­че­ским весом, с боль­шей одарен­но­стью и годно­стью должны занять подо­ба­ю­щее место в жизни. Без духов­ной аристо­кра­тии жизнь не может процве­тать. И должно быть движе­ние, проти­во­дей­ству­ю­щее той соци­аль­ной энтро­пии, кото­рая охва­тила совре­мен­ные демо­кра­ти­че­ские обще­ства. Прин­цип action directe, спон­тан­ность лично­стей и групп будут опро­ки­ды­вать старую поли­тику. Непо­сред­ствен­ная, первич­ная жизнь полу­чит преоб­ла­да­ние над вторич­ной и отра­жен­ной жизнью поли­тики. Поли­ти­че­ские партии и их вожаки, веро­ятно, поте­ряют всякое значе­ние, и не через партии будут выдви­гаться силь­ные люди. Окон­ча­тельно отомрут парла­менты с их фиктив­ной, вампи­ри­че­ской жизнью наро­стов на народ­ном теле, неспо­соб­ных уже выпол­нять ника­кой орга­ни­че­ской функ­ции. Биржи и газеты не будут уже управ­лять жизнью. В соци­аль­ной жизни произой­дет упро­ще­ние, возвра­ще­ние к более элемен­тар­ным процес­сам борьбы за суще­ство­ва­ние. Соци­аль­ная жизнь должна будет приоб­щиться к перво­ис­точ­ни­кам жизни, сделаться более природ­ной, менее искус­ствен­ной. Люди, веро­ятно, будут груп­пи­ро­ваться и соеди­няться не по поли­ти­че­ским призна­кам, всегда вторич­ным и в боль­шин­стве случаев фиктив­ным, а по хозяй­ствен­ным, непо­сред­ственно жизнен­ным, профес­си­о­наль­ным, по сферам твор­че­ства и труда. Старые сосло­вия и классы отми­рают, и на их место идут профес­си­о­наль­ные группы духов­ного и мате­ри­аль­ного труда. Профес­си­о­наль­ным союзам, коопе­ра­циям, цехам принад­ле­жит, конечно, огром­ное буду­щее. И это есть признак возвра­ще­ния к сред­не­ве­ко­вью на новых нача­лах. Поли­ти­че­ские парла­менты — выро­див­ши­еся гово­рильни — будут заме­нены дело­выми профес­си­о­наль­ными парла­мен­тами, собран­ными на осно­вах пред­ста­ви­тель­ства реаль­ных корпо­ра­ций, кото­рые будут не бороться за поли­ти­че­скую власть, а решать жизнен­ные вопросы, решать, напри­мер, вопросы сель­ского хозяй­ства, народ­ного обра­зо­ва­ния и т.п. по суще­ству, а не для поли­тики. Буду­щее принад­ле­жит синди­ка­лист­скому типу обще­ства, конечно, не в смысле рево­лю­ци­он­ного синди­ка­лизма. Успех может иметь только поли­тика, в кото­рой реши­тель­ный соци­аль­ный ради­ка­лизм будет соче­таться с иерар­хи­че­скими нача­лами власти. И в анар­хизме есть своя доля истины, посильно он проти­вится власти поли­тики и преуве­ли­чен­ному значе­нию госу­дар­ства.

Новое сред­не­ве­ко­вье неиз­бежно будет в высшей степени народно, но совсем-неде­мо­кра­тично. Отныне в судь­бах госу­дарств будут играть боль­шую роль трудя­щи­еся массы, народ­ные слои. Всякая буду­щая поли­тика должна с этим считаться и искать путей для огра­ни­че­ния власти масс над куль­ту­рой качеств. В России будет играть господ­ству­ю­щую роль крестьян­ство. Но это совсем не значит, что народ­ные массы, кото­рые нельзя уже вернуть к состо­я­нию до миро­вой ката­строфы, непре­менно будут осуществ­лять волю к поли­ти­че­ской власти в поли­ти­че­ских демо­кра­тиях, через всеоб­щее изби­ра­тель­ное право и пр. Опыт русской рево­лю­ции наглядно пока­зал, что народ­ные массы не всегда стре­мятся выра­зить свое возрас­та­ю­щее соци­аль­ное значе­ние в демо­кра­тии, в наро­до­прав­стве. Демо­кра­тии связаны с господ­ством буржу­аз­ного слоя, с инду­стри­ально-капи­та­ли­сти­че­ской систе­мой, отста­и­ва­ю­щей свои инте­ресы, с обра­зо­ва­нием слоя профес­си­о­наль­ных поли­ти­ков. Народ­ные массы обычно равно­душны к поли­тике и не в силах нико­гда осуще­ствить воли к власти. Есть гораздо больше осно­ва­ний думать, что крестьяне и рабо­чие, соци­аль­ный вес кото­рых неиз­бежно возрас­тёт, будут стре­миться к профес­си­о­на­лизму, корпо­ра­тив­ному пред­ста­ви­тель­ству и само­управ­ле­нию, к «совет­скому» прин­ципу, но в истин­ном и реаль­ном смысле слова, а не в том фиктив­ном, кото­рым прикры­ва­ется дикта­тура комму­ни­сти­че­ской партии в «совет­ской» России. Спасать госу­дар­ство и обще­ство от окон­ча­тель­ного разло­же­ния и развала будут обще­ствен­ные союзы, в высшей степени жизнен­ные, корпо­ра­тивно-профес­си­о­наль­ные, с одной стороны хозяй­ствен­ные, с другой стороны духов­ные. Из этих союзов будут слагаться обще­ство и госу­дар­ство нового сред­не­ве­ко­вья. Должны быть удовле­тво­рены мате­ри­аль­ные и духов­ные запросы масс, а не их стрем­ле­ние к власти. Власть нико­гда не принад­ле­жала и не может принад­ле­жать боль­шин­ству. Это проти­во­ре­чит природе власти. Власть имеет иерар­хи­че­скую природу и иерар­хи­че­ское стро­е­ние. Так будет и в буду­щем. Народ не может сам собой править, он нужда­ется в прави­те­лях. В демо­кра­ти­че­ских респуб­ли­ках правит совсем не народ, а незна­чи­тель­ное мень­шин­ство вожа­ков поли­ти­че­ских партий, банки­ров, газет­чи­ков и т.п. Так назы­ва­е­мый народ­ный суве­ре­ни­тет есть только мгно­ве­ние в жизни народа, лишь разлив народ­ной стихии. Сложе­ние обще­ства и госу­дар­ства, обра­зо­ва­ние соци­аль­ного космоса есть всегда процесс возник­но­ве­ния нера­вен­ства и иерар­хии, выде­ле­ние правя­щего слоя. И вполне возможно, что един­ство обществ и госу­дарств в новое сред­не­ве­ко­вье выльется в формы монар­хи­че­ские. Народ­ные массы сами могут поже­лать монарха, узнают своего вождя и героя. Но если возможны ещё монар­хии, то они будут, конечно, нового типа, не типа старой новой исто­рии, ближе к сред­не­ве­ко­вому типу, в них будут преоб­ла­дать черты цеза­ризма. Я давно уже думаю и выска­зы­вал эту мысль ещё в 1918–19 гг., что мы, особенно Россия, идем к свое­об­раз­ному типу, кото­рый можно назвать «совет­ской монар­хией», синди­ка­лист­ской монар­хией, монар­хией новой соци­аль­ной окраски. Старый леги­ти­мизм умер, он принад­ле­жал новой исто­рии, и погоня за его восста­нов­ле­нием есть погоня за призра­ком. Монар­хии нового сред­не­ве­ко­вья не будут форма­ли­сти­че­ски леги­ти­ми­сти­че­скими монар­хи­ями. В них прин­цип соци­аль­ного реализма будет преоб­ла­дать над прин­ци­пом юриди­че­ского форма­лизма. Окру­жать монар­хию будут не сосло­вия, а соци­аль­ные и куль­тур­ные профес­сии в иерар­хи­че­ском стро­е­нии. Но власть будет силь­ной, часто дикта­тор­ской. Народ­ная стихия наде­лит избран­ных лично­стей священ­ными атри­бу­тами власти. Прину­дить народ к монар­хии нельзя будет, народ реально-жизнен­ными путями сам будет решать формы прав­ле­ния в зави­си­мо­сти от своих веро­ва­ний. Но такого рода «народ­ный суве­ре­ни­тет», кото­рый в извест­ном смысле всегда суще­ство­вал, не озна­чает демо­кра­тии. Во всяком случае, вопрос о формах власти нужно считать пробле­ма­ти­че­ским и второ­сте­пен­ным.

Буду­щие обще­ства будут, конечно, трудо­выми обще­ствами. В основу их будет поло­жен прин­цип труда духов­ного и мате­ри­аль­ного, не беска­че­ствен­ного труда соци­а­ли­стов, а каче­ствен­ного труда. Такова всегда была христи­ан­ская идея. Слиш­ком боль­шой досуг и празд­ность приви­ле­ги­ро­ван­ного слоя новой исто­рии прекра­тятся.

Аристо­кра­тия сохра­нится навеки, но приоб­ре­тёт более одухо­тво­рён­ный харак­тер, будет скорей психо­ло­ги­че­ской, чем социо­ло­ги­че­ской кате­го­рией. Жизнь станет более суро­вой и бедной, блеска новой исто­рии более не будет. Насту­пают времена, кото­рые потре­буют огром­ного напря­же­ния чело­ве­че­ского духа, огром­ного труда. Должно будет выра­бо­таться особого рода мона­ше­ство в миру, особого типа мона­ше­ского ордена. Будет постав­лена проблема о рели­ги­оз­ном смысле и рели­ги­оз­ном освя­ще­нии труда, кото­рый не хотела знать новая исто­рия, так как стре­ми­лась осво­бо­дить чело­века и классы от бремени труда. Самый труд должен быть понят как твор­че­ство. Капи­та­лизм и соци­а­лизм меха­ни­зи­руют труд, и потому проблема труда для них не суще­ствует. Огра­ни­че­ние потреб­но­стей и боль­шая напря­жен­ность труда всех клас­сов обще­ства харак­терны для нового исто­ри­че­ского пери­ода. Только так сможет суще­ство­вать обед­нев­шее чело­ве­че­ство. Внут­ренне же центр тяже­сти жизни должен быть пере­не­сен со средств жизни, кото­рыми так долго были исклю­чи­тельно погло­щены люди новой исто­рии, на цели жизни. Это есть обра­ще­ние к самой жизни, к её внут­рен­нему содер­жа­нию, а не к проеци­ро­ва­нию жизни вовне, во времени, в буду­щее. Идея «прогресса» будет отбро­шена как закры­ва­ю­щая истин­ные цели жизни. «Прогресс» прекра­тится с окон­ча­нием новой исто­рии. Будет сама жизнь, будет твор­че­ство, будет обра­ще­ние к Богу или к диаволу, но не будет «прогресса» в том смысле, в каком одер­жим был этой идеей XIX век. Необ­хо­димо оста­но­вить уско­ря­ю­ще­еся движе­ние времени, влеку­щее нас к небы­тию, полу­чить вкус к вечно­сти. Но наряду с этим будет действо­вать и воля к расши­ре­нию власти фиктив­ной циви­ли­за­ции, будет действо­вать и анти­хри­стов дух.

Харак­тер­ным для нового сред­не­ве­ко­вья мне пред­став­ля­ется ещё то, что в нем боль­шую роль будет играть женщина. Исклю­чи­тельно мужская куль­тура исто­щила и подо­рвала себя в миро­вой войне. И в послед­ние годы вели­ких испы­та­ний женщина начала играть огром­ную роль, она оказа­лась на боль­шей высоте. Женщина более связана с душой мира, с первич­ными стихи­ями, и через женщину мужчина приоб­ща­ется к ним. Мужская куль­тура слиш­ком раци­о­на­ли­стична, слиш­ком далеко ушла от непо­сред­ствен­ных тайн косми­че­ской жизни и возвра­ща­ется к ним она через женщину. Женщины играют боль­шую роль в рели­ги­оз­ном пробуж­де­нии нашего времени. Женщины пред­на­зна­чены быть женами-миро­но­си­цами. День был време­нем исклю­чи­тель­ного преоб­ла­да­ния мужской куль­туры. Ночь есть время, когда всту­пает в свои права и женская стихия. Увели­че­ние роли женщины в гряду­щий исто­ри­че­ский период совсем не озна­чает продол­же­ния женского эман­си­па­ци­он­ного движе­ния нового времени, кото­рое стре­ми­лось уподо­бить женщину мужчине и пове­сти женщину мужским путем. Это было анти­иерар­хи­че­ское, урав­ни­тель­ное движе­ние, отри­цав­шее свое­об­раз­ную каче­ствен­ность женской природы, вечную женствен­ность. Мужское начало должно владеть женским, а не быть в рабстве у него, как часто бывало в новой исто­рии, напри­мер во Фран­ции. Не эман­си­пи­ро­ван­ная и уподоб­лен­ная мужчине женщина, а вечная женствен­ность должна играть боль­шую роль в гряду­щий период исто­рии. Это связано будет с кризи­сом стихии рода и родо­вой семьи, кото­рый состав­ляет глубо­кую подпочву пере­жи­ва­е­мого миро­вого кризиса. Христи­ан­ство не может осуще­ствить своих упова­ний в стихии рода, в той рожда­ю­щей стихии, кото­рая обра­щена к дурной беско­неч­но­сти сменя­ю­щихся поко­ле­ний. Основ­ная проблема жизни и есть проблема преоб­ра­же­ния пола, просвет­ле­ние женствен­ной стихии, претво­ре­ние энер­гии рожда­ю­щей в энер­гию творя­щую. Есте­ствен­ный род старого Адама должен быть претво­рен и преоб­ра­жен в духов­ный род нового Адама. Это связано с раскры­тием мисти­че­ского смысла любви, любви преоб­ра­жа­ю­щей, обра­ща­ю­щей не ко времени, а к вечно­сти. Тут мы выхо­дим из бере­гов новой исто­рии, из её раци­о­наль­ного дня и всту­паем в мисти­че­скую ночь сред­не­ве­ко­вья. К этой теме нельзя прика­саться словами новой исто­рии.

Для наступ­ле­ния нового сред­не­ве­ко­вья харак­терно также распро­стра­не­ние теосо­фи­че­ских учений, вкус к оккульт­ным, наукам, возрож­де­ние магии. Сама наука возвра­ща­ется к своим маги­че­ским исто­кам, и скоро окон­ча­тельно выявится маги­че­ский харак­тер техники. Рели­гия и знание вновь прихо­дят в сопри­кос­но­ве­ние, и рожда­ется потреб­ность в рели­ги­оз­ном гнозисе. Мы опять всту­паем в атмо­сферу чудес­ного, столь чуждую новой исто­рии, опять возможна станут белая и черная магии. Опять возможны станут страст­ные споры о тайнах боже­ствен­ной жизни. Мы пере­хо­дим от душев­ного пери­ода к духов­ному пери­оду. Буду­щее — двой­ственно, и мы не верим в необ­хо­ди­мость и прину­ди­тель­ность отрад­ного, свет­лого, желан­ного буду­щего. Иллю­зии земного счастья не имеют уже ника­кой силы над нами. Ощуще­ние зла должно стать силь­нее и острее в новом сред­не­ве­ко­вье. Сила зла будет возрас­тать, прини­мать новые формы и причи­нять новые стра­да­ния. Но чело­веку дана свобода духа, свобода избра­ния пути. Христи­ане должны волю свою напра­вить к созда­нию христи­ан­ской обще­ствен­но­сти и христи­ан­ской куль­туры, превыше всего искать Царства Божьего и правды его. Многое зави­сит от нашей свободы, от твор­че­ских чело­ве­че­ских усилий. Потому-то возможны два пути. Я пред­чув­ствую нарас­та­ние сил зла в буду­щем, но хотел опре­де­лить возмож­ные поло­жи­тель­ные черты буду­щего обще­ства. Мы уже сред­не­ве­ко­вые люди не только потому, что такова судьба и фатум исто­рии, но и потому, что хотим этого. Вы ещё люди новой исто­рии, потому что не хотите сделать избра­ния. В пред­чув­ствии ночи нужно духовно воору­житься для борьбы со злом, обост­рить способ­ность его разли­че­ния, выра­ба­ты­вать новое рыцар­ство.

Прилив растёт и быстро нас уносит
В неиз­ме­ри­мость темных волн…
И мы плывём, пыла­ю­щею бездной
Со всех сторон окру­жены…


Публи­ка­цию подго­то­вил автор теле­грам-канала CHUZHBINA.


Читайте также главу из книги Свет­ланы Семё­но­вой о русском космизме «Глоба­ли­за­ция и ноосфера»

Поделиться