Нежелательный Дон-Аминадо

«Было время, когда мы имели:
Загра­нич­ный паспорт, паюс­ную икру и импе­ра­тор­ский балет.
И вот нет у нас ни паспорта, ни икры, ни балета, ни импе­рии».

«Зани­ма­емся мы тем, что сплет­ни­чаем, судим русскую интел­ли­ген­цию и ищем порт­ного, кото­рый шьёт в рассрочку».

Добрая поло­вина печа­лей «первой волны» — в этих строч­ках. Никто в эмигра­ции не умел лучше, чем Дон-Аминадо, ирони­зи­ро­вать над собой и уничто­жать сати­рой пафос «изгнан­ни­че­ства», кото­рый пропи­ты­вал газеты и журналы русских за рубе­жом. Уже в самом начале эмигра­ции Дон-Аминадо чувство­вал беспер­спек­тив­ность, бесцель­ность эмигрант­ского суще­ство­ва­ния в контек­сте участия в русской исто­рии. В самой России эмигранты — «свои чужие», в Европе — и вовсе неже­ла­тель­ные, эконо­ми­че­ское и поли­ти­че­ское бремя. Год за годом русские беженцы будут терять веру в свою исто­ри­че­скую миссию и возвра­ще­ние на родину. Но не такие, как Дон-Аминадо. Этот пророк вне своего Отече­ства уже в 1921 году видел, что (пере­фра­зи­руя Виктора Шклов­ского) русская эмигра­ция «никуда не едет, у неё нет цели», нет объеди­ня­ю­щей задачи. Борьба с совет­ской властью за преде­лами России — это теория, а не прак­тика. Оста­ются носталь­гия, злосло­вие, склоч­ни­че­ство, быт. Выход, кото­рый мог пред­ло­жить писа­тель, — это шутка, ирония. Смех, как известно, лучшее сред­ство свести счёты со всесиль­ной и равно­душ­ной судь­бой.

Насто­я­щее имя Дона — Аминад Петро­вич Шполян­ский (1888 — 1957 гг.). Адво­кат родом из Херсон­ской губер­нии рабо­тал до рево­лю­ции в Москве, успел пово­е­вать с немцами (до ране­ния) и начать публи­ко­вать свои сочи­не­ния в вели­ко­леп­ном «Сати­ри­коне». После боль­ше­вист­ского пере­во­рота пред­при­нял обыч­ное для тех лет эмигрант­ское путе­ше­ствие — сначала на юг, подальше от Сове­тов, в Киев, потом Констан­ти­но­поль и Париж. Его охотно читали и русские, и фран­цузы. Боль­шой успех для эмигранта!

Дон-Аминадо в 1940-е гг., Фран­ция.

Сбор­ник «Наша малень­кая жизнь» Дон-Аминадо опуб­ли­ко­вал в 1927 году. Сюда вошло всё: заметки, стихи, рассказы, мему­ары, афоризмы («вождь выхо­дит из народа, но обратно не возвра­ща­ется» — каково, а?!)… Очень многие из них с удиви­тель­ной точно­стью зафик­си­ро­вали эмигрант­ские настро­е­ния, пере­жи­ва­ния и манеры. Здесь же оказа­лись и опуб­ли­ко­ван­ные ранее в газе­тах неболь­шие, но очень меткие «Записки неже­ла­тель­ного иностранца», откуда я и поза­им­ство­вал цитаты, что вы прочи­тали в начале.


«Записки нежелательного иностранца»

Дон-Аминадо (Аминад Петро­вич Шполян­ский, 1888 — 1957 гг.)
Париж, 1921 год.

Как и все, живу я в мебли­ро­ван­ной квар­тире, читаю «Матэн» и угро­жаю неиз­вестно кому, что в один прекрас­ный день я не на шутку рассер­жусь, плюну на всю эту музыку и уеду в Чили.

Rue de la Jonquière, 1910, Maurice Utrillo (1883−1955 гг.)

Есть что-то опья­ня­ю­щее и сладостно-раздра­жи­тель­ное в этом смешан­ном чувстве безот­вет­ствен­но­сти и несвя­зан­но­сти.

Голый чело­век на голой земле.

Захочу — пове­шусь на хозяй­ской люстре, захочу—открою музы­каль­ную школу.
Эту ампли­туду коле­ба­ний, очевидно, чувствует и наша консьержка, требу­ю­щая квар­тир­ной платы за два месяца вперед.

И я пони­маю её, и, возвра­ща­ясь ночью домой, я звоню робко и нере­ши­тельно, словно изви­ня­ясь за госу­дар­ствен­ное казна­чей­ство, на обли­га­ции кото­рого ушли ее много­лет­ние пурбу­ары.

Ах, как был прав Людо­вик XIV! Действи­тельно, госу­дар­ство — это я!..
А мы еще смеем мечтать об интер­вен­ции, и писать откры­тые письма вели­ким мира сего, и него­до­вать, и возму­щаться, и призы­вать варя­гов, кото­рых тошнит при одном взгляде на наши депу­та­ции, деле­га­ции и дело­вые коми­теты, барах­та­ю­щи­еся, как слепые котята, на дне колодца.

Откройте мне двери, мадам ла консьерж, и, ради Бога, простите за причи­нен­ное беспо­кой­ство!

— Мерси, мадам! — И я осто­рожно захло­пы­ваю дверь.

Было время, когда мы имели:

Загра­нич­ный паспорт, паюс­ную икру и импе­ра­тор­ский балет.

И вот нет у нас ни паспорта, ни икры, ни балета, ни импе­рии.

Но мы совер­шенно не смуща­емся, осно­вы­ваем Союз Непри­ми­ри­мых и дока­зы­ваем, что мы народ, давший миру «Лету­чую мышь».

Как дурак с пустой торбой, носимся мы со своей набив­шей оско­мину само­быт­но­стью, хоро­хо­римся, важни­чаем, наду­ва­емся по-лягу­ша­чьи и с каждым днем все уже и уже замы­каем тот Дантов круг, кото­рый усло­ви­лись назы­вать эмигра­цией.
Больше года живем мы в Париже, и съешь я свою голову, как гово­рит один Диккен­сов­ский персо­наж, если, кроме метро и универ­саль­ных мага­зи­нов, мы хоть что-нибудь поняли или стара­лись, по край­ней мере, понять в этом четы­рех­ты­сяч­ном спле­те­нии улиц и площа­дей.

С прису­щим нам фанфа­рон­ством и репор­тёр­ской прозор­ли­во­стью мы уже на следу­ю­щий по приезде день решили, что фран­цузы— это бульон­ная нация, снеда­е­мая мелко­бур­жу­аз­ной психо­ло­гией, и что вообще у них не все благо­по­лучно. Потом, поте­ряв послед­ний полу­ост­ров, мы слегка опом­ни­лись и понесли вздор­ную гали­ма­тью о том, что республика—это всегда пафос и что пафос— это всегда респуб­лика, просла­и­вая собствен­ное блудо­сло­вие и Рейхцг­гад­ским герцо­гом, и серд­цем Гамбетты, и пошлей­шим соусом непе­ре­ва­рен­ных цитат.

Но так или иначе, браня или восхва­ляя, отри­цая или превоз­нося, с неслы­хан­ным чван­ством взъеро­ши­вали мы свои трижды выщи­пан­ные перья проро­ков и арбит­ров, как будто кто-то и что-то давали нам право судить о том, чего не знаем, отвер­гать то, чего не видели, одоб­рять то, в чём не смыс­лили.

По плодо­нос­ной стране вели­чай­шей куль­туры мы желаем проехаться верхом на палочке, всё ещё рассчи­ты­вая на наше неотъ­ем­ле­мое чувство всемир­но­сти да на вечный канда­чок проник­но­вен­ной инту­и­ции.

Что же удиви­тель­ного в том, что из колосса на глиня­ных ногах мы превра­ти­лись в кликушу на мура­вьи­ных ножках и психо­ло­ги­че­ски подго­то­вили пере­ход из разряда знат­ных иностран­цев в кате­го­рию иностран­цев неже­ла­тель­ных?!

«La Tour Eiffel», (1926 год), Robert Delaunay (1885–1941гг.)

«Записки неже­ла­тель­ного иностранца II»

Дон-Аминадо (Аминад Петро­вич Шполян­ский, 1888 — 1957 гг.)
Париж, 1921 год.

1

Зани­ма­емся мы тем, что сплет­ни­чаем, судим русскую интел­ли­ген­цию и ищем порт­ного, кото­рый шьёт в рассрочку.

Сооте­че­ствен­ники наши, сидя­щие в Загребе, в Сало­ни­ках, в Праге и в Вене, не говоря уже о тех, кто коро­тает свой век на Лемносе или на Халке, мучи­тельно зави­дуют нам, пишут траги­че­ские письма и умоляют—выслать визу немед­ленно и лучше всего по теле­графу.

— А пока не теряйте, голуб­чик, времени, пишут они, и прии­щите какое-нибудь подхо­дя­щее местечко; приеду, лично побла­го­дарю вас…
Дело, разу­ме­ется, не в благо­дар­но­сти, так что на письма мы попро­сту не отве­чаем.

2

Сплетне мы преда­ёмся с каким-то чудо­вищ­ным сладо­стра­стием, формы порою столь же болез­ненны, сколь и разно­об­разны.

Мему­ары бывших гене­ра­лов, воспо­ми­на­ния бывших депу­та­тов, днев­ники само­влюб­лен­ных очевид­цев, записки буду­щих само­убийц, поле­мики профес­си­о­наль­ных маньяков-—все эти обще­ствен­ные парал­лели, взаим­ные щелчки, язви­тель­ные намеки, разоб­ла­че­ния, опро­вер­же­ния, поход­ные тетради, сомни­тель­ные доку­менты, секрет­ные доклады и откро­вен­ные придирки — все это не более, как скуч­ная форма сего­дняш­него дня!

— Губи ближ­него своего, как самого себя!

Пошлость, рассуж­да­ю­щая об эмигрант­ской злости; злость, разгла­голь­ству­ю­щая об эмигрант­ской пошло­сти; соба­чий язык, назы­ва­ю­щий «ряд опре­де­лен­ных поли­ти­че­ских комби­на­ций»; лихой наезд­ни­чий тон, кото­рым пропо­ве­ду­ется пове­ли­тель­ная необ­хо­ди­мость единого фронта и орга­ни­за­ция сил (каких?!); и насто­я­щий, остер­ве­не­лый сумбур в поня­тиях, в оцен­ках, в самом подходе к буднич­ной и ежеднев­ной жизни.

3

Продавцы акций, сует­ли­вые прожек­теры, лишён­ные даже выдумки, устро­и­тели банке­тов и благо­тво­ри­тель­ных вече­ров, зуба­стые моло­дые люди в рассро­чен­ных смокин­гах, секре­тари агони­ру­ю­щих союзов, герма­фро­диты поли­няв­ших партий, тучи бары­шень, пишу­щих на машин­ках, хозяйки блестя­щих сало­нов, где чело­век с титу­лом может полу­чить свой манда­рин; и, нако­нец, всякая прохо­дя­щая масть — отцы семейств, бывшие юрис­кон­сульты, буду­щие фермеры, обижен­ные крохо­боры, недо­воль­ные судь­бой, биржей и Евро­пой.

Над морем разли­ван­ной желчи, над бедной суетой подшиб­лен­ных суще­ство­ва­ний, над скукой взба­ла­му­чен­ной немощи сияет немерк­ну­щая, траги­че­ская, неза­кат­ная заря мягко­те­лой бездар­но­сти, кото­рой на то только и хватает, чтоб уныло жевать фран­цуз­скую булку и мечта­тельно взды­хать о филип­по­в­ском калаче, стоив­шем, страшно поду­мать, три копе­ечки.

Опти­ми­сты и фокс­те­рьеры, блажен­ные Авгу­стины домаш­него изго­тов­ле­ния, прекрас­но­душ­ные сочи­ни­тели третьей России, марга­ри­но­вые миро­творцы и неожи­дан­ные поклон­ники заез­жих гостей лукья­нов­ского типа — блед­ной чере­дой восхо­дят они на прокат­ную трибуну лекци­он­ного зала, чтоб горь­кое само­би­че­ва­ние, эту един­ствен­ную чест­ность с собой, осудить с наиг­ран­ною укориз­ной и мило всхлип­нуть трижды, подряд: Россия будет! Россия будет! Россия будет!

А рядом с этой криво­гла­зой, расхля­бан­ной, бессмыс­лен­ною жизнью тут же рядом изо дня в день и из ночи в ночь свер­ша­ются боже­ствен­ные коме­дии Елисей­ских полей, проло­жен­ных упор­ными руками благо­сло­вен­ных поко­ле­ний.

Голу­беют и дымятся лёгкие сумерки латин­ского Запада, кото­рый еще многому научит дура­ков, горла­ня­щих вкруг потных само­ва­ров.

Дон-Аминадо. Наша малень­кая жизнь: Стихо­тво­ре­ния. Поли­ти­че­ский памфлет. Проза. Воспо­ми­на­ния / Сост., вступ. ст., коммент. В. И. Коро­вина. М.: ТЕРРА, 1994.


Мате­риал подго­то­вил Констан­тин Котель­ни­ков, ассо­ци­и­ро­ван­ный иссле­до­ва­тель Центра изуче­ния Герма­нии и Европы при СПбГУ, автор ряда статей о русской эмигран­тике на «Дилетант.ру».

Редак­тор рубрики «На чужбине» Климент Тара­ле­вич недавно запи­сал подкаст-беседу с Констан­ти­ном, кото­рую вы можете посмот­реть на YouTube, послу­шать в iTunes и Google Podcast.


Читайте ещё один рассказ о тяжё­лых размыш­ле­ниях русских мигран­тов «“Майский жук” Надежды Тэффи»

Поделиться