«Ничего страшного. Святочный рассказ» Дон-Аминадо

К Новому году мне было выдано партий­ное зада­ние найти подхо­дя­щий ново­год­ний эмигрант­ский рассказ. Пробе­жав­шись по своим архи­вам и сделав поиск, я обна­ру­жил что подхо­дя­щих мате­ри­а­лов как ни странно мало. Эмигранты первой волны выросли в мире, где глав­ным празд­ни­ком конца года было Рожде­ство. На чужбине им даже не требо­ва­лось пере­стра­и­ваться. На Западе, как и в Россий­ской Импе­рии, также Рожде­ство, а не Новый Год, явля­ется глав­ным празд­ни­ком. Поис­кав среди извест­ных мне эмигран­тов третьей волны, увы, я не смог ничего найти приме­ча­тель­ного.

Обложка ново­год­него выпуска журнала «Иллю­стри­ро­ван­ная Россия» за январь 1929 года в кото­ром и вышел рассказ Дон-Аминадо.

И всё-таки мне удалось найти ново­год­ний рассказ, вышед­ший в первом январ­ском номере журнала «Иллю­стри­ро­ван­ная Россия» за 1929 год. Я отнюдь не удивился увидев имя автора рассказа — «Дон Аминадо» или в миру Аминад Петро­вич (урож­дён­ный Амино­дав Пейса­хо­вич) Шполян­ский. Как известно, Рожде­ство не то чтобы еврей­ский празд­ник, а Новый Год — наобо­рот интер­на­ци­о­на­лен и подхо­дит всем. Веро­ятно, атмо­сферу Нового Года Дон Аминадо прочув­ство­вать мог, а Рожде­ства — нет. Забавно, что сейчас, через 90 лет, я сам в Лондоне чувствую себя «Доном Аминадо». Мест­ное Рожде­ство для меня, как и боль­шин­ства мест­ных русских не вырос­ших здесь, это абсо­лютно чужой празд­ник с чужими тради­ци­ями. Новый Год же, наобо­рот, понят­ный празд­ник и чуть ли не един­ствен­ный, что совпа­дает с россий­ским кален­да­рём празд­ни­ков.

Немного о авторе. Аминад Петро­вич (1888−1957 гг.) родился в Елиса­вет­граде Херсон­ской Губер­нии, городе кото­рому не привы­кать к смене назва­ний. С 1924 до 1934 года он звался Зино­вьев­ском, затем до 1939 года носил имя Кирово, затем до 2016 года был изве­стен как Киро­во­град, теперь же он зовется Кропив­ниц­ким. Елиса­вет­град был одним из глав­ных промыш­лен­ных и торго­вых центров Юга России c круп­ной еврей­ской общи­ной (дости­гав­шей до трети насе­ле­ния в начале XX века).

Для ново­год­ней атмо­сферы прила­гаю клип музы­каль­ной группы земляка Аминада Петро­вича и его ашке­назского компат­ри­ота, эмигранта III волны из Киро­во­града Дмит­рия Брилля (1964 года рожде­ния) и его house-группы Deee-Lite из Нью-Йорка. Песня «Power of Love» заняла 1-е место в US Dance Chart 1990 года.

Аминад Петро­вич выучился в Одессе и Киеве, и посе­лился после учебы в Москве зани­ма­ясь адво­ка­ту­рой, попутно зани­ма­ясь публи­ци­сти­кой (в том числе в извест­ном журнале «Сати­ри­кон») и поэзией в ирони­че­ско-сати­ри­че­ском ключе. Полу­ча­лось у него неплохо — только оцените фразу из прила­га­е­мого рассказа «Ночь была темна как биогра­фия Литви­нова» (имеется в виду совет­ский нарком иностран­ных дел 1930-х гг. — Максим Литви­нов).

Фото­порт­рет Дон-Аминадо, 1920-е гг., Париж.

Приме­ча­тельно, что Аминад Петро­вич отпра­вился солда­том на Первую Миро­вую Войну. Скорее всего, добро­воль­цем, что само по себе посту­пок — он мог спокойно отси­жи­ваться далеко в тылу в Москве. Приняв Февраль­скую рево­лю­цию, он не принял Октябрь­скую и рети­ро­вался на Юг России — в Киев, а позже, в 1920 году, эмигри­ро­вал в Констан­ти­но­поль и Париж. Там, вплоть до 1940-х гг., печа­тал фелье­тоны в газете Павла Милю­кова «Послед­ние ново­сти». Сотруд­ни­чал также с другими эмигрант­скими изда­ни­ями: детским журна­лом «Зелё­ная палочка», «Свобод­ная мысль», журна­лом «Иллю­стри­ро­ван­ная Россия», «возрож­дён­ным» журна­лом «Сати­ри­кон», альма­на­хом «Сполохи». Окку­па­цию провёл во Фран­ции, где позже и умер в 1957 году, успев перед этим выпу­стить несколько книг.

Видео­за­пись Парижа 1929 года


«Ничего страш­ного. Святоч­ный рассказ»

Дон-Аминадо (1888–1957гг.)
Париж, январь 1929 года.

Сергей Петро­вич был эмигрант и луна­тик.

В ночь на трид­цать первое декабря по новому стилю он по обык­но­ве­нию улёгся на свою жёст­кую, смешан­ного стиля кровать, поло­жив под голову подушку, а под подушку носо­вой платок.

Не прошло и одной минуты, как он уже дремал.

Не прошло и двух минут, как он спал.

И не прошло трёх минут, как он храпел.

Привык­нув к собствен­ному храпу, Сергей Петро­вич увидел себя малень­ким и голень­ким.

Это было жутко, но весело.

Его взрос­лая воло­са­тая грудь исчезла, словно по мано­ве­нию волшеб­ной палочки, и вместо неё, вместо груди, то есть, перед духов­ным взором Сергея Петро­вича трепы­хался прелест­ный розо­вый заро­дыш мужского пола.

Потом заро­дыш стал расти, шириться, вообще запол­нять собой комнату, как во всяком святоч­ном рассказе в сто семь­де­сят пять печат­ных строк.

— Кто ты? Отве­чай… — сдав­лен­ным шёпо­том спро­сил луна­тик и стал стыд­ливо натя­ги­вать на себя одеяло, совер­шенно забы­вая о том, что голым-то ведь был не он сам, взрос­лый и воло­са­тый, а его розо­вый двой­ник, добро­душно улыбав­шийся и свер­кав­ший всеми своими молоч­ными зубами.

Двой­ник ничего не отве­тил, но сказал:

— Это я, Серёжа, твоё приго­то­ви­тель­ное, перво­на­чаль­ное Я, кото­рое ты вот уже сорок пять лет подряд бездарно таска­ешь по белу свету… Вста­вай, и пойдём со мной.

В святоч­ных расска­зах рассуж­дать не принято.

Поэтому Сергей Петро­вич сразу натя­нул на себя свои дважды пере­ли­цо­ван­ные брюки, взял самого себя за руку и бесшумно, как и подо­бает луна­тику и интел­ли­генту, вышел на улицу.

Ночь была безлун­ная и беззвезд­ная, небо тёмное, как биогра­фия Литви­нова, тротуар скольз­кий и непро­ни­ца­е­мый.

Шли они быстро и достигли триде­вя­того царства.

На тяжких кован­ных воро­тах было напи­сано: «Царство воспо­ми­на­ний и хроно­ло­гии».

Заро­дыш толк­нул Сергея Петро­вича в бок, С. П. нажал кнопку, ворота с грохо­том откры­лись, и они вошли.

Где-то вдали слыша­лись звуки духо­вого оркестра.

Заро­дыш со всей силы ущип­нул луна­тика за руку, и им сейчас же пред­ста­вился боль­шой зал Благо­род­ного Собра­ния с колон­нами, с коврами, с тропи­че­скими расте­ни­ями по обеими сторо­нам роскош­ной мрамор­ной лест­ницы.

Эскиз деко­ра­ций дворца царя Додона для поста­новки «Золо­той Пету­шок» в Paris Opera, 1927 год, Алек­сандр Нико­ла­е­вич Бенуа (1870−1960 гг.).

В глубине зала стояла огром­ная, мохна­тая, пахну­щая воском и свежей хвоей ёлка, сверху до низу увешан­ная сереб­ря­ной кани­те­лью, золо­че­ными орехами, цвет­ными фона­ри­ками, сусаль­ными звёз­дами и всяче­ской чудес­ной всячи­ной.

— Смотри, это ты… и нахаль­ный неро­див­шийся прото­тип указал Сергею Петро­вичу на темно­гла­зого вихра­стого гимна­зи­стика в новень­ком, высоко-подпи­рав­шем шею мундир, с позу­мен­тами, с кантами, с девя­тью нестер­пимо-блестя­щими пуго­ви­цами, в кото­рых дроби­лись тысячи огней, сусаль­ные звёзды и бесчис­лен­ные отра­же­ния хрусталь­ных люстр, зали­вав­ших элек­три­че­ским светом высо­кий, наряд­ный зал.

Сергей Петро­вич почув­ство­вал, как у него заби­лось сердце и засо­сало под ложеч­кой:

Гимна­зи­стик самым бесце­ре­мон­ным обра­зом обни­мал одну из самых воздуш­ных в мире талий, бессо­вестно дышал в розо­вое, смущен­ное, сияю­щее личико и крас­ной добро­со­вест­ной, бура­ко­вого цвета рукой сжимал непо­вто­ри­мую, трепе­щу­щую, малень­кую ручку в белой лайко­вой перчатке.

Они кружи­лись, пара за парой, в слад­ком, в неизъ­яс­ни­мым, в голо­во­кру­жи­тель­ном упое­нии еле каса­ясь земли, напол­няя зал, мир, вселен­ную смут­ным дыха­нием своего счастья, восторга, нежно­сти и любви.

Оркестр гремел, не пере­ста­вая.

В глубо­ких зеркаль­ных нишах мель­кали задор­ные, колы­ха­ю­щи­еся банты, сияли, пере­ли­ва­лись зыбкие, невер­ные огни, дрожали оплы­ва­ю­щие елоч­ные свечи.

Прото­тип быстро вска­раб­кался Сергею Петро­вичу на плечо и нахально зашеп­тал ему в самое ухо:

— Только танце­вав­шие вальс в три па… только они одни войдут в Царствие Небес­ное… Счастье, — это пере­сох­шее от волне­ния горло… счастье — это руки, крас­ные, как бурак, — счастье — это милый вздор, кото­рый вы гово­рили друг другу, и кото­рый больше нико­гда не скажете. Ни друг другу и никому… Припомни свои четыр­на­дцать с поло­ви­ной лет, сума­сшед­шие, бога­тыр­ские лёгкие, отрав­лен­ные первой папи­ро­сой, фуражку со сломан­ным гербом, лихо сдви­ну­тую набе­крень, хрома­ю­щие стихи и креп­нув­шую любовь, крылья за спиной и позу­мент вокруг шеи, воздуш­ный стан деви­че­ский и хруп­кий, плыву­щий, усколь­за­ю­щий в сине-золо­той туман… Счастье — это…

Сергей Петро­вич не выдер­жал:

Ухва­тив свой собствен­ный прото­тип за еле проби­вав­шу­юся на ещё неотвер­дев­шем темени прическу, он с неве­ро­ят­ной силой подбро­сил его вверх и с отча­я­нием в голос крик­нул вихра­стому гимна­зи­сту, безза­ботно танце­вав­шему венский вальс:

— Сережа на помощь…

Гимна­зист кинулся со всех ног, на кото­рых неистово блестели лаки­ро­ван­ные штрипки.

Сергей Петро­вич держал в руках трепы­хав­ше­гося заро­дыша и кричал:

— Бей его, Сережка, бей, я его знаю…

Потом всё вихрем закру­жи­лось вокруг них, как во всяком рожде­ствен­ском рассказе, и исчезло неиз­вестно куда.

Сергей Петро­вич мутными глазами посмот­рел на свою взрос­лую воло­са­тую грудь, на жест­кую кровать смешан­ного стиля, на мирный носо­вой платок, торчав­ший из-под подушки и поду­мал:

— Слава Богу, что он меня только до пятна­дца­ти­лет­него возраста дотас­кать успел… Моло­ко­сос этакий, ничто­же­ство. И не моло­ко­сос даже, а так, слякоть какая-то… небось, мини­мума оспо­при­ви­ва­ния и того еще не нюхал, а лезет…

Нет, счастье… это — пище­ва­ре­ние… здоро­вое пище­ва­ре­ние в здоро­вом теле. Счастье это — зрелость, кото­рая прибли­жа­ется к старо­сти… Счастье… это — сон, кото­рый пере­хо­дит в храп…

И Сергей Петро­вич зажму­рился, сладко поче­сал за правым ухом, охнул, кряк­нул, вздох­нул, плюнул и захра­пел.

И под окнами, по ночному скольз­кому и сырому тротуару разо­ча­ро­ванно шагал чест­ный чита­тель святоч­ных расска­зов и, недо­уме­вая, спра­ши­вал:

— Где же страш­ное?… И именно в чём?

И никто, даже ажан (фр. agent или поли­цей­ский), не мог ему дураку, объяс­нить толком.

«L'atelier de Boris Kochno et Christian Bérard», 1946 год, Alexandre Borisovitch Serebriakoff. Увы, в такой краси­вой квар­тире Сергей Петро­вич вряд ли мог жить в Париже…

Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала CHUZHBINA.


Читайте другой рассказ о жизни русских эмигран­тов во Фран­ции «„В Париже“ Ивана Бунина»

Поделиться