Олег Гордиевский — главный позор КГБ

«Типо­ло­гия преда­тельств» — не просто пафос­ное слово­со­че­та­ние, а насто­я­щая науч­ная дисци­плина. Спец­службы всех стран разби­ра­ются не только в том, почему чело­век стал преда­те­лем, но и как сделать так, чтобы в буду­щем этого не было. Как понять, что этот — потен­ци­аль­ный измен­ник, а этот — нет. Как распо­знать и не допус­кать слабого духом к секре­там родины?

В КГБ такие иссле­до­ва­ния тоже были, но, как писал один гене­рал КГБ и после ФСБ, ничего вразу­ми­тель­ного они не дали, кроме одного: все преда­тели отли­ча­лись кристально чистой биогра­фией, даже простей­ших поро­ков на них нако­пать было нельзя. Поэтому именно идеаль­ные люди и стали вызы­вать подо­зре­ния. Как герой немец­кого фильма «Жизнь других» — вроде образ­цо­вый агент Штази, препо­да­ва­тель акаде­мии, привер­же­нец идей комму­низма, но сабо­ти­ро­вал приказы началь­ства по личным моти­вам.

Кадр из фильма «Жизнь других» (2006 год, Герма­ния)

Глав­ным прова­лом всесиль­ного КГБ и Андро­пова был Олег Горди­ев­ский. Выхо­дец из семьи чеки­стов казался идеаль­ным развед­чи­ком и делал изуми­тель­ную карьеру в ЧК: окон­чил МГИМО, прошёл подго­товку к неле­галь­ной разведке в Европе в Школе КГБ. И вот, в 30 лет, с 1966 по 1970 год нача­лась его первая загра­нич­ная коман­ди­ровка под прикры­тием сотруд­ника консуль­ского отдела посоль­ства СССР в Дании. Тогда о таком только мечтали, и за это место навер­няка дрались бы насмерть. Моло­дой агент — и сразу в Данию.

Как мы знаем по мему­а­рам самого ныне живого экс-агента, именно тогда он начи­нает разо­ча­ро­вы­ваться в совет­ской идео­ло­гии, узнав о подав­ле­нии «Праж­ской весны» в 1968 году. Счита­ется, что тогда он впер­вые выхо­дит на контакт с британ­ской развед­кой МИ-6.

После недол­гой службы на Лубянке, его снова направ­ляют за границу, где делает карьеру в рези­ден­ту­рах КГБ: в 1973 году стано­вится заме­сти­те­лем рези­дента КГБ в Дании, а в 1976 году зани­мает пост рези­дента. Парал­лельно он пере­хо­дит на службу к врагу — с 1974 года офици­ально стано­вится инфор­ма­то­ром МИ-6 с псев­до­ни­мом Ovation. За 11 лет тайной работы на Её Вели­че­ства коро­левы Secret Intelligence Service он пере­дал множе­ство имён аген­тов КГБ в Европе, гостайн и нанёс непо­пра­ви­мый ущерб совет­ской разведке.

В 1976 году в Копен­га­гене

Но пока он был вне подо­зре­ний и делал карьеру. С 1978 по 1982 год Олег Горди­ев­ский служил в Москве в централь­ном аппа­рате управ­ле­ния КГБ, а в 1982 году полу­чил назна­че­ние в Лондон­скую рези­ден­туру КГБ. Он рабо­тал под прикры­тием в посоль­стве СССР в Вели­ко­бри­та­нии, что, конечно, способ­ство­вало обще­нию с МИ-6. Пик успеха — в январе 1985 года Горди­ев­ского назна­чили испол­ня­ю­щим обязан­но­сти рези­дента с перспек­ти­вой утвер­диться в этой долж­но­сти. Страшно пред­ста­вить, что было бы дальше, если бы не ЦРУ.

Да, КГБ завер­бо­вало агента ЦРУ Эймса, кото­рый выдал чеки­стам имена извест­ных ему аген­тов запад­ных разве­док. Среди них был и глава рези­ден­туры в United Kingdom. Это был шок, Горди­ев­ского отли­чался кристально чистой репу­та­цией: непью­щий, правиль­ный, спор­тив­ный, книго­чей. Но слежку уста­но­вили. После, запо­до­зрив нелад­ное, его (по недо­ка­зан­ным данным), вывезли в сана­то­рий КГБ и обко­лоли препа­ра­тами, пыта­ясь выбить пока­за­ния. Он выдер­жал допрос и не прого­во­рился. Его отстра­нили от работы. Двой­ной агент пони­мал, что его ждёт расстрел.


В 2018 году колум­нист The Times и писа­тель, англи­ча­нин Ben MacIntyre напи­сал биогра­фи­че­скую книгу The Spy and the Traitor: The Greatest Espionage Story of the Cold War, посвя­щён­ную Горди­ев­скому. Перед вами её презен­та­ция на англий­ском

Британцы поймали его сигнал о помощи и вывезли Горди­ев­ского из страны: сначала тайно поехав в Ленин­град, а оттуда в багаж­нике британ­ских дипло­ма­тов в Финлян­дию. Его побег был прова­лом КГБ, каких не было 20 лет. После, осенью 1985 года он пере­дал МИ-6 31 имя аген­тов КГБ в Европе, кото­рых выгнали в СССР. В ответ Москва тоже выслала враже­ских аген­тов. Шпион­ский скан­дал миро­вого масштаба.

С орде­нами Вели­ко­бри­та­нии

Горди­ев­ский бросил семью в Москве. Его имуще­ство конфис­ко­вали, а самого заочно приго­во­рили к расстрелу. В эмигра­ции он писал мему­ары, крити­ко­вал власть и полу­чил множе­ство наград за верность коро­леве Елиза­вете. Он выдал не только имена, но и инфор­ма­цию о насту­па­тель­ном и оборо­ни­тель­ном воору­же­нии, данные Генштаба об учениях войск.


Интер­вью Олега Горди­ев­ского итальян­скому изда­нию, 2006 год.

Мы пред­став­ляем вам фраг­мент книги Горди­ев­ского «Следу­ю­щая оста­новка — расстрел». Это мему­ары о том, как он стал аген­том врага и решил изме­нить присяге, его идей­ных сооб­ра­же­ниях. Вы погру­зи­тесь в сюжет сродни «бонди­ане»: бегство из страны в багаж­нике, конспи­ра­ция и мысли чело­века, поста­вив­шего на карту свою жизнь из-за нелюбви к режиму.


«Бегство или смерть»

(Глава 1 из книги «Следу­ю­щая оста­новка — расстрел»)
Олег Анто­но­вич Горди­ев­ский (род. 1938),
Лондон, 1999 год.

Грозы гремели над Моск­вой, внезапно нале­та­ю­щие ливни гнали людей под крышу. Во втор­ник 11 июня 1985 года я понял, что раски­ну­тая КГБ сеть все плот­нее обво­ла­ки­вает меня и если в тече­ние несколь­ких недель не вырвусь из огром­ного концен­тра­ци­он­ного лагеря под назва­нием Совет­ский Союз, то погибну. Настало время присту­пить к осуществ­ле­нию плана побега, кото­рый друзья из Секрет­ной разве­ды­ва­тель­ной службы Вели­ко­бри­та­нии разра­бо­тали для меня и держали наго­тове годами.

КГБ уста­но­вил подслу­ши­ва­ю­щие устрой­ства в моей квар­тире на вось­мом этаже дома-башни под номе­ром 103 на Ленин­ском проспекте. Я опасался, что помимо этого квар­тира осна­щена еще и скры­той теле­ка­ме­рой, и поэтому вынуж­ден был соблю­дать особую осто­рож­ность, доста­вая план-инструк­цию, два экзем­пляра кото­рой храни­лись в пере­пле­тах невин­ных на вид англий­ских рома­нов. Я взял одну из книг, прошел в ванную, где забла­го­вре­менно затеял пости­рушку, и сунул книгу в таз под белье, чтобы она размокла. Потом отклеил форзац и извлек из-под него листок целло­фана, содер­жа­щий инструк­цию. Спустив в мусо­ро­про­вод то, что оста­лось от книги, закрылся в малень­ком чулан­чике И при свете свечи без помощи лупы прочел инструк­цию.

Ленин­ский проспект, Москва, СССР, 1980-е гг.

Простота этой неболь­шой опера­ции успо­ко­ила меня, пона­до­би­лось всего несколько минут, чтобы осве­жить в памяти, как мне надле­жало действо­вать. При необ­хо­ди­мо­сти изве­стить британ­цев, что я в опас­но­сти, мне следо­вало во втор­ник в семь часов вечера стоять у бровки тротуара на углу обуслов­лен­ной улицы с цвет­ным поли­эти­ле­но­вым паке­том в руке. В третье воскре­се­нье после этого в один­на­дцать утра я должен был пере­дать пись­мен­ное сооб­ще­ние при непо­сред­ствен­ном контакте со связ­ным в соборе Васи­лия Блажен­ного на Крас­ной площади.

Восполь­зо­ваться обыч­ными спосо­бами связи было невоз­можно. Теле­фоны посоль­ства прослу­ши­ва­лись, так же как и теле­фоны жилого комплекса британ­ских дипло­ма­тов. О визите в посоль­ство не могло быть и речи, так как ворота охра­няли одетые в мили­цей­скую форму сотруд­ники КГБ, кото­рые могли либо попро­сту прогнать посе­ти­теля, либо отвлечь разго­во­ром, пока того будут тайно фото­гра­фи­ро­вать. Жилой комплекс дипло­ма­тов охра­нялся точно так же.

Я пребы­вал в таком нерв­ном напря­же­нии, что прямо таки поме­шался на секрет­но­сти. Хранить инструк­ции по орга­ни­за­ции побега я опасался, поэтому шифром запи­сал их на листке бумаги, а ориги­нал сжег. Скатал бумажку в тугой комо­чек и отнес в подзем­ный гараж, распо­ла­гав­шийся примерно в двух кило­мет­рах от дома, где стояла моя машина. Гараж был разде­лен кирпич­ными пере­го­род­ками на отсеки, вход в каждый такой отсек закры­вала сталь­ная решетка. Там было тепло и светло; владельцы машин нередко устра­и­вали здесь попойки, принося с собой еду и выпивку, коро­тали время за разго­во­ром, слушали музыку. Меня же привле­кало то, что гараж стро­или по совет­ским стан­дар­там: кирпичи были уложены плохо, между ними тут и там зияли щели. Пони­мая, что мой отсек в гараже непре­менно обыщут, я спря­тал бумаж­ный·· шарик в общем кори­доре, в щели на уровне глаз. В том случае, если конфис­куют книгу со вторым экзем­пля­ром инструк­ции, у меня сохра­нится план, запи­сан­ный шифром на бумаге.

Во втор­ник, чтобы вовремя попасть на услов­лен­ное место, я вышел из дому в четыре часа попо­лу­дни. День был пасмур­ный, и я надел серый дожде­вик, черные ботинки на толстой подошве и кожа­ную кепку с козырь­ком, куплен­ную в Дании, — именно по ней меня должны были узнать. Созда­вая види­мость, будто ходил за покуп­ками, я набил смятыми газе­тами цвет­ной поли­эти­ле­но­вый пакет.

К счастью, я был не столь уж примет­ной фигу­рой: при росте метр семь­де­сят три в толпе не выде­лялся; к сорока семи годам волосы мои поре­дели на макушке, но кепка скры­вала лысину. Тем не менее, выйдя из дому, я прежде всего убедился, что за мной слежки нет, исполь­зо­вав техни­че­ские приемы, кото­рые КГБ назы­вает «Провер­кой», а спец­службы Америки — «чист­кой».

Машина моя не прошла техосмотр, и мне пришлось восполь­зо­ваться обще­ствен­ным транс­пор­том, но сначала пред­сто­яло одолеть пешком метров пять­сот или шесть­сот до торго­вого центра. Я шел не огля­ды­ва­ясь: чело­век в моем поло­же­нии обязан ничем не выдать своей обес­по­ко­ен­но­сти — таков один из основ­ных прин­ци­пов системы обуче­ния в КГБ.

Первым долгом я зашел в аптеку. Двига­ясь вместе с очере­дью к окошку продавца, я делал вид, что разгля­ды­ваю выстав­лен­ные в витри­нах лекар­ства, но на самом деле зорко следил за тем, что проис­хо­дит на улице за окном. Затем загля­нул в сбер­кассу. Она распо­ла­га­лась на втором этаже, и в лест­нич­ное окно отлично просмат­ри­ва­лась улица. Я провел здесь несколько минут, потом зашел в продо­воль­ствен­ный мага­зин; после чего заша­гал по пеше­ход­ной дорожке, веду­щей к дому. Но по пути вошел в подъ­езд одного из близ­ле­жа­щих домов, поднялся по лест­нице на один марш, взгля­нул в окно, постоял немного, спустился вниз и продол­жил путь.


Москва, 1982 год

Я не заме­тил ника­ких призна­ков слежки, но расслаб­ляться было рано. Проехал несколько оста­но­вок на авто­бусе, потом на такси добрался до поста ГАИ вроде бы для того, чтобы прокон­суль­ти­ро­ваться по поводу своей машины. Оттуда напра­вился к дому, где жила моя сестра Марина, якобы соби­ра­ясь наве­стить ее, но, постояв несколько минут на лест­нице и погля­дев в окно, снова вышел, спустился в метро, пере­сел с поезда на поезд и нако­нец, после трех часов такой вот проверки, добрался до стан­ции «Киев­ская», распо­ло­жен­ной побли­зо­сти от услов­лен­ного места.

К тому моменту, когда точно в семь часов я занял услов­лен­ное место у бровки тротуара, нервы мои были на пределе. Прави­тель­ствен­ные лиму­зины проно­си­лись мимо по широ­кой улице, развозя членов Полит­бюро из Кремля по домам, за ними в служеб­ных маши­нах следо­вало множе­ство офице­ров КГБ. Агенты КГБ в штат­ском, разу­ме­ется, дежу­рили и на улице.

Зная это, я изо всех сил старался изоб­ра­зить спокой­ствие — вроде бы поджи­даю прия­теля. Особенно меня смущала эта моя пози­ция у самой обочины дороги. Куда есте­ствен­нее было бы ждать на тротуаре у стены дома. Каза­лось, я простоял так целую вечность, хотя прошло всего три или четыре минуты. Нако­нец с облег­че­нием поду­мал: я это сделал. Я не мог знать, заме­тил ли меня кто-либо, принял ли мой сигнал, но, во всяком случае, я в точно­сти выпол­нил инструк­цию.

В третье воскре­се­нье, опять-таки после тщатель­ной· проверки, я отпра­вился на Крас­ную площадь. Вначале зашел в Музей Ленина. В ту пору это было одно из самых ухожен­ных зданий Москвы. Этакий храм комму­низма.

Спустился в подзем­ный туалет, как мне было известно, очень чистый и удоб­ный. Запер­шись в кабинке, устро­ился на сиде­нье и напи­сал печат­ными буквами записку:

«Нахо­жусь под стро­гим наблю­де­нием и в боль­шой опас­но­сти. Нужда­юсь в скорей­шей эксфиль­тра­ции. Опаса­юсь радио­ак­тив­ной пыли и авто­ка­та­строф».

Послед­няя фраза была предо­сте­ре­же­нием в связи с обыч­ной прак­ти­кой КГБ: нане­се­нием радио­ак­тив­ной пыли на подошвы боти­нок, что позво­ляло легко следить за пере­дви­же­ни­ями жертвы, и подстро­ен­ными авто­ка­та­стро­фами или наез­дами для ее устра­не­ния. Смяв записку в тугой комок, я напра­вился к храму Васи­лия Блажен­ного. Желая еще раз убедиться, что в послед­ний момент не попал под наблю­де­ние, зашел в ГУМ. Долго бродил по этажам, пере­ходя из секции в секцию, пока не почув­ство­вал, что просто зады­ха­юсь, и не вышел на свежий воздух.

Как всегда, площадь была полна тури­стов, повсюду крути­лись агенты КГБ, особенно возле Спас­ской башни. Мне надо было войти в храм Васи­лия Блажен­ного и подняться на второй этаж. Мне намек­нули — не более чем намек­нули, — что в контакт со мной войдет женщина, одетая в серое и с чем-то серым в обеих руках. Я должен был пере­дать ей записку, когда мы столк­немся на узкой лест­нице.

В послед­нюю минуту я сооб­ра­зил, что кепка моя неуместна: мужчины тради­ци­онно снимают голов­ные уборы в русской право­слав­ной церкви. К тому же день выдался жаркий, и я обли­вался потом. Но по инструк­ции был обязан оста­ваться в кепке для опозна­ния, так что ее не снял.

Но тут меня постигло жесто­кое разо­ча­ро­ва­ние. Едва войдя в храм, я увидел объяв­ле­ние: «Верх­ние этажи закрыты на пере­оформ­ле­ние». Что делать теперь? Несколько минут покру­тился в толпе, наде­ясь, что контакт состо­ится где-то здесь и я без труда сумею пере­дать свое посла­ние. Однако, неза­метно пригля­ды­ва­ясь к окру­жа­ю­щим, не увидел никого в серой одежде и через двадцать пять минут поки­нул храм. По дороге домой в подзем­ном пере­ходе я стара­тельно разже­вал свой «сигнал бедствия» и выплю­нул его мелкими частями в несколько прие­мов.

Вече­ром у себя дома, обду­мы­вая проис­шед­шее, я пришел к заклю­че­нию, что неудача со связью приклю­чи­лась по моей вине. Я недо­ста­точно долго стоял на услов­лен­ном месте, и мой сигнал не был воспри­нят. Надо было набраться терпе­ния и подо­ждать еще немного. Теперь поло­же­ние мое суще­ственно ослож­ни­лось, и, лежа в ту ночь без сна, я в сотый раз раски­ды­вал мозгами, пыта­ясь понять, кто же меня предал.

Сотруд­ни­ком КГБ я был более двадцати лет, но послед­ние один­на­дцать, начи­ная с 1974 года, рабо­тал на британ­скую Секрет­ную разве­ды­ва­тель­ную службу, иными словами на МИ-6, сначала в Дании, а потом в Англии. В 1982 году был назна­чен совет­ни­ком совет­ского посоль­ства в Лондоне — числился дипло­ма­том, а по сути являлся стар­шим сотруд­ни­ком КГБ в британ­ской столице. Два с лишним года я с женой Лейлой и дочерьми Марией и Анной жил в Кенсинг­тоне, рабо­тал в посоль­стве и посто­янно осуществ­лял контакты с британ­скими долж­ност­ными лицам. У началь­ства я был на хоро­шем счету и весной 1985 года прак­ти­че­ски возгла­вил лондон­скую службу КГБ, с перспек­ти­вой летом стать рези­ден­том, то есть глав­ным пред­ста­ви­те­лем КГБ в Лондоне.


Доку­мен­таль­ный фильм про Лондон, 1983 год

Внезапно земля разверз­лась у меня под ногами. Вызван­ный в Центр, якобы для обсуж­де­ния с высо­ким началь­ством задач, кото­рые мне пред­стоит решать на новом посту, 19 мая я приле­тел в Москву, оста­вив Лейлу с детьми в Лондоне. К своему ужасу я обна­ру­жил, что мою квар­тиру осно­ва­тельно обсле­до­вали — очевидно, сотруд­ники КГБ искали улики, — и понял, что меня подо­зре­вают в преда­тель­стве. Неде­лей позже меня увезли на дачу КГБ; напо­или конья­ком с добав­лен­ным в него нарко­ти­ком и допро­сили. Потом я не мог припом­нить, что именно выбол­тал, но наде­ялся, что не выдал себя. Вскоре, однако, мне сооб­щили, что, хотя меня и не уволь­няют из КГБ, миссия моя в Брита­нии окон­чена. И отпра­вили в отпуск до начала авгу­ста.

Я терялся в догад­ках: распо­ла­гает ли началь­ство дока­за­тель­ствами моего преда­тель­ства или я нахо­жусь всего лишь под подо­зре­нием. Но так или иначе, было совер­шенно ясно, что КГБ искал убеди­тель­ные свиде­тель­ства моей вины. Оста­ва­лась един­ствен­ная надежда — выиг­рать время, и я делал вид, что все идет нормально. Согла­сился поехать на месяц в сана­то­рий КГБ примерно в сотне кило­мет­ров к югу от Москвы.

Тем време­нем мою семью вернули из Лондона. Лейла сразу поняла, что дело плохо, но я уверил ее, что все мои проблемы связаны с интри­гами в самом КГБ, кото­рые плелись посто­янно. Она увезла детей на летние кани­кулы к родствен­ни­кам своего отца на Каспий­ское море. Проща­ние с женой было одним из самых тяжких испы­та­ний в моей жизни. Мы расста­лись у входа в универ­маг, ей нужно было что-то купить для дево­чек. Мыслями она была уже на отдыхе и на проща­нье чмок­нула меня в щеку. Я заме­тил, что поце­луй мог бы быть и понеж­нее, и Лейла ушла, не зная, что к тому времени, когда она вернется в Москву, я буду либо мертв, либо в изгна­нии.

В сере­дине июля я почув­ство­вал, что времени у меня в обрез. В сана­то­рии меня держали под наблю­де­нием, но я имел возмож­ность ездить в Москву, когда захочу.

Однако случай­ные встречи с колле­гами-профес­си­о­на­лами не внушали мне опти­мизма. По их лицам я угады­вал свою судьбу. Несо­мненно, ищейки КГБ уже шли по моему горя­чему следу.

Я остался в Москве один, и у меня было сколько угодно времени для размыш­ле­ний. Каким обра­зом я зава­рил из своей жизни такую крутую кашу? Где допу­стил ошибку?

Я пред­по­чи­тал считать себя в прин­ципе благо­душ­ным чело­ве­ком, несклон­ным к агрес­сии. Един­ствен­ное, чего я не терплю, это оскорб­ле­ний или неспра­вед­ли­вых заме­ча­ний в свой адрес; в таких случаях я готов нане­сти равно­цен­ный словес­ный удар. Глав­ным моим недо­стат­ком, как мне дума­лось, всегда была излиш­няя довер­чи­вость. В детстве мать нередко гово­рила, что, если кто-то прояв­ляет ко мне доброе отно­ше­ние, это еще не значит, что он хоро­ший чело­век. Коллеги не раз отме­чали, что я не слиш­ком хорошо разби­ра­юсь в людях, с кото­рыми прихо­дится иметь дело, — опас­ная черта для развед­чика, ведь он должен видеть каждого насквозь. Из-за излиш­ней довер­чи­во­сти меня нередко обма­ны­вали.

Однако этот мой недо­ста­ток не мог стать причи­ной провала. Насколько я мог судить, я не сказал и не сделал ничего компро­ме­ти­ру­ю­щего меня. При осуществ­ле­нии долго­сроч­ного стра­те­ги­че­ского плана я действую хлад­но­кровно и расчет­ливо: за все время работы с британ­цами у меня не было ни одного серьез­ного прокола. Однако во время спон­тан­ных опера­ций бываю подвер­жен присту­пам страха, но ни разу из-за этого не постра­дал.

Между тем двой­ная жизнь — уже сама по себе нака­за­ние; она пагубно сказа­лась на моем эмоци­о­наль­ном состо­я­нии. Лейла воспи­ты­ва­лась как типич­ная совет­ская девушка, и я не осме­лился признаться ей, что рабо­таю на британ­скую разведку, опаса­ясь, как бы она не донесла на меня. Поэтому был вынуж­ден скры­вать от нее глав­ный смысл моего суще­ство­ва­ния. Что более жестоко по отно­ше­нию к жене или мужу — обман духов­ный или физи­че­ский? Кто знает? Во всяком случае, это добав­ляло мне забот.

Но теперь время эмоций мино­вало. Перво­сте­пен­ной для меня оказа­лась необ­хо­ди­мость спасти собствен­ную шкуру, и третья неделя июля должна была стать реша­ю­щей. Если бы мне удалось подать сигнал во втор­ник шест­на­дца­того, мой побег мог состо­яться уже в следу­ю­щую субботу. Поэтому я решил в семь вечера снова появиться в услов­лен­ном месте.

Вече­ром в поне­дель­ник распо­тро­шил еще один роман, извлек из пере­плета второй экзем­пляр инструк­ции и тщательно его изучил. Из этого доку­мента чело­век несве­ду­щий мало что понял бы. На деле же в нем содер­жа­лись подроб­ные указа­ния, как добраться до места встречи в лесу под Выбор­гом, на границе Совет­ского Союза и Финлян­дии. Рассто­я­ния были приве­дены точные, но для подстра­ховки назва­ния русских горо­дов заме­нили фран­цуз­скими — Париж обозна­чал Москву, Марсель — Ленин­град и так далее.

Стара­ясь снять нерв­ное напря­же­ние, я принял успо­ко­и­тель­ную таблетку и выпил, пожа­луй, слиш­ком много отлич­ного кубин­ского рома, партию кото­рого как раз завезли в Москву. К девяти часам я сооб­ра­жал не так ясно, как следо­вало бы, и решил еще раз прошту­ди­ро­вать план с утра, на свежую голову. Но как посту­пить с компро­ме­ти­ру­ю­щим доку­мен­том? Поду­мал-поду­мал и забар­ри­ка­ди­ро­вал вход­ную и балкон­ную дверь мебе­лью. Прежде чем лечь спать, поло­жил на метал­ли­че­ский подно­сик листок с инструк­цией и коро­бок спичек, прикрыл подно­сик газе­той и поста­вил на тумбочку у кровати. В случае, если бы сотруд­ники КГБ попы­та­лись ворваться в квар­тиру ночью, мебель­ная барри­када давала мне время сжечь опас­ную улику.

Утром во втор­ник мне неска­занно повезло — позво­нил тесть Али Алие­вич, кото­рый по доброте сердеч­ной забо­тился обо мне в отсут­ствие Лейлы. «Приходи на ужин сего­дня часи­кам к семи, я приго­товлю заме­ча­тель­ного цыпленка с чесно­ком», — сказал он. В семь часов! Я знал, что КГБ подслу­ши­вает. Али жил в Давыд­кове, на окра­ине города, но — о счастье! — не слиш­ком далеко от услов­лен­ного места, куда мне пред­стоит отпра­виться. Конечно, к семи я к тестю никак не успе­вал, но если бы пред­ло­жил: «Лучше в восемь», прослу­ши­ва­ю­щие мой теле­фон люди немед­ленно сооб­ра­зили бы: «Ага! А что он делает в семь?» — и не спус­кали бы с меня глаз. Поэтому я просто сказал: «Спасибо. Приеду непре­менно». Я испы­ты­вал нелов­кость, зная, что тесть мой — чело­век пунк­ту­аль­ный — рассер­дится на меня за опоз­да­ние.

В сере­дине дня я снял со счета в сбер­кассе триста рублей. Прики­нул, что такая сумма не привле­чет особого внима­ния. Боль­шую часть этих денег я соби­рался оста­вить Лейле, а мне с избыт­ком хватит вось­ми­де­сяти рублей на желез­но­до­рож­ный билет, такси и на еду в дороге. Потом рубли мне уже не пона­до­бятся: я либо окажусь за преде­лами Совет­ского Союза, либо в тюрьме.

Вечер втор­ника был ясный и теплый, но не жаркий — прият­ный москов­ский летний вечер. На этот раз я был полон реши­мо­сти не допус­кать ошибок. Обла­чив­шись в элегант­ный светло-серый костюм, с цвет­ным поли­эти­ле­но­вым паке­том в руке в четыре часа я вышел из дома. Как и нака­нуне, мне пред­сто­яло проде­лать тот же самый марш­рут с целью проверки: торго­вый центр, аптека, сбер­касса и так далее. Без четверти семь я был уже на месте. Чтобы скоро­тать время, загля­нул в мага­зин, купил пачку сига­рет, распе­ча­тал ее и сунул сига­рету в рот. Как выяс­ни­лось потом, эта сига­рета сбила связ­ного с толку: он знал, что я не курю, и поду­мал, не прово­ка­ция ли это, зате­ян­ная КГБ с целью зама­нить в ловушку британ­ских развед­чи­ков.

Без одной минуты семь я был на месте, у бровки тротуара, возле фонар­ного столба. Едва я занял указан­ную в инструк­ции пози­цию, как рядом со мной, у тротуара притор­мо­зила черная «Волга». Мне пока­за­лось, что это машина наруж­ного наблю­де­ния, а когда из нее выско­чили двое мужчин, решил, будто передо мной группа захвата. Оба смеша­лись с толпой, но води­тель остался за рулем и подо­зри­тельно погля­дел на меня. Я, в свою очередь погля­дел на него и, внезапно сооб­ра­зив, что его спут­ники не заняты ничем злове­щим — они инкас­са­торы и соби­рают днев­ную выручку мага­зи­нов, рассла­бился и подмиг­нул ему, а он в ответ подмиг­нул мне.

Все это заняло несколько секунд, а я должен был оста­ваться на месте, как мне снова каза­лось, еще целую вечность. Люди шли мимо, возвра­ща­ясь домой с работы, и прави­тель­ствен­ные лиму­зины, как всегда в этот час, чере­дой следо­вали по проспекту. Инструк­ция пред­пи­сы­вала мне оста­ваться на месте доста­точно долго, чтобы меня заме­тили, затем отойти к углу дома и встать у окна булоч­ной. Спустя семь минут я уже стоял в указан­ном месте у булоч­ной, выис­ки­вая глазами кого-нибудь с типично англий­ской наруж­но­стью, причем этот чело­век должен был что-нибудь жевать в знак того, что заме­тил меня.

Время тяну­лось и тяну­лось: десять минут, пятна­дцать… Нескон­ча­е­мый поток лиц двигался мимо меня по тротуару, но никто не похо­дил на англи­ча­нина и никто ничего не жевал. Нако­нец, через двадцать четыре- минуты, я увидел мужчину несо­мненно британ­ской наруж­но­сти с темно-зеле­ным паке­том от «Хэрродс», жующего батон­чик· «Марс». Пройдя несколько метров, он уста­вился на меня, а я посмот­рел ему в глаза с молча­ли­вым призы­вом: «да! Это я! Мне срочно нужна помощь!» Он пошел дальше, не подав ника­кого знака, но я точно знал, что контакт состо­ялся. Заста­вил себя не спеша пройти несколько сот метров. Потом на такси доехал до дома тестя, и он, как и следо­вало ожидать, принялся ворчать на меня за опоз­да­ние. Пришлось сочи­нить какую-то исто­рию в свое оправ­да­ние, и, хотя заме­ча­тель­ный цыпле­нок слегка пере­жа­рился, я был в припод­ня­том настро­е­нии оттого, что один важный этап подго­товки побега уже позади.

Среда принесла дока­за­тель­ства, что моя тщатель­ная проверка была нелиш­ней. Теперь мне надо было купить желез­но­до­рож­ный билет до Ленин­града, а это озна­чало поездку на Ленин­град­ский вокзал. Как обычно, вначале пешком я дошел до торго­вого центра, загля­нул в парочку мага­зи­нов, потом свер­нул все на ту же пеше­ход­ную дорожку между домами. Юркнув за угол и скрыв­шись таким обра­зом из виду, я быстро пробе­жал метров трид­цать до ближай­шего подъ­езда и поднялся по лест­нице на один марш.

Из окна я увидел толстяка, поспешно, почти бегом огиба­ю­щего здание. Ему было жарко и неудобно в пиджаке и при галстуке. Похоже, он сооб­ра­зил, что я прибег к ловкому трюку, и стал всмат­ри­ваться в окна лест­нич­ных клеток, кото­рых, на мое счастье, оказа­лось двена­дцать. Я отсту­пил в тень, холод­ный пот высту­пил у меня на спине.

«А парень не дурак», — поду­мал я. Он что-то сооб­щил в микро­фон, спря­тан­ный под пиджа­ком, немного подо­ждал и заспе­шил прочь, а буквально через несколько секунд из за угла пока­за­лась «Лада» кофей­ного цвета и медленно пока­тила по пеше­ход­ной дорожке. Мужчина и женщина на перед­нем сиде­нье, оба лет двадцати с неболь­шим, одно­вре­менно гово­рили что-то в микро­фон.

Едва машина скры­лась между домами, я, выждав с минуту, поспешно заша­гал в обрат­ную сторону, к проспекту. Там втис­нулся в авто­бус, проехал две оста­новки, взял такси до поста ГАИ, загля­нул туда, вышел, убедился, что хвоста за мной нет, и спокойно поехал на Ленин­град­ский вокзал. Билет купил на поезд, отхо­дя­щий в поло­вине шестого вечера в пятницу. В ту ночь я также спал с забар­ри­ка­ди­ро­ван­ными дверями, только на сей раз на метал­ли­че­ском подно­сике у изго­ло­вья моей кровати лежали коро­бок спичек и желез­но­до­рож­ный билет. Заме­тить следя­щего за тобой чело­века — это еще так-сяк, но увидеть полную машину сотруд­ни­ков КГБ, высле­жи­ва­ю­щих вас, — это значит испы­тать потря­се­ние.

Четверг я провел со своей сест­рой Мари­ной, более того, усло­вился наве­стить ее в начале следу­ю­щей недели, — это была часть моего плана. Было странно и непри­ятно обма­ны­вать родного чело­века, но, дабы ввести в заблуж­де­ние люби­те­лей подслу­ши­вать чужие разго­воры из КГБ, я должен был сделать вид, что оста­нусь на месте и после выход­ных. В то же время какой-то черт дернул меня посме­яться над неви­ди­мыми слуха­чами. Я позво­нил своему старому другу и коллеге Миха­илу Люби­мову, кото­рого уволили из КГБ за супру­же­скую невер­ность, и в разго­воре упомя­нул о корот­ком рассказе Сомер­сета Моэма «Стирка мистера Харринrтона». Речь там идет о неве­ро­ятно приве­ред­ли­вом и само­до­воль­ном амери­кан­ском бизне­смене, мистере Харринrтоне, кото­рый случайно знако­мится с британ­ским тайным аген­том Эшен­де­ном во время поездки по Транс­си­бир­ской желез­ной дороге от Влади­во­стока на запад в 1917 году. Они попа­дают в Петро­град в момент боль­ше­вист­ского пере­во­рота. Эшен­ден ведет тайную деятель­ность с целью заста­вить Россию продол­жать войну с Герма­нией. Все сове­туют Харринrтону бежать в Швецию, пока еще это возможно. Однако бизне­смена убивают на улице, когда он возвра­ща­ется в гости­ницу за одеж­дой, отдан­ной им в стирку. Чита­телю оста­ется пред­по­ло­жить, что Эшен­ден вместе со своей неот­ра­зи­мой подру­гой Анаста­сией Алек­сан­дров­ной успе­вает удрать через Финлян­дию.

Люби­мов не помнил рассказ, но я знал, что у него есть собра­ние сочи­не­ний Моэма, и сказал: «Это в четвер­том томе. Посмотри, и ты поймешь, что я имею в виду».

Вскоре он пере­зво­нил мне и сказал: «да, я пони­маю», но на самом деле не понял.
Было риско­ванно привле­кать внима­ние КГБ к рассказу о чело­веке, кото­рый пытался бежать через север­ную границу России, но я хотел убедиться в отсут­ствии у них интел­лекта и был уверен, что они не поймут намек и не успеют принять вовремя какие-то меры. Желая окон­ча­тельно сбить слуха­чей с толку, я дого­во­рился с Люби­мо­вым о встрече в буду­щий поне­дель­ник. Когда он пред­ло­жил мне прие­хать на дачу в Звени­го­род к нему и его подруге Тане, я сказал, что буду в послед­нем вагоне поезда, кото­рый прибы­вает на стан­цию в поло­вине двена­дца­того утра.

В ночь с четверга на пятницу я снова спал с забар­ри­ка­ди­ро­ван­ными дверями, поло­жив желез­но­до­рож­ный билет на подно­сик под салфетку. В пятницу утром, желая побо­роть силь­ное возбуж­де­ние, взялся за уборку квар­тиры. Пони­мал, что скорее всего больше нико­гда не попаду сюда, но хотел оста­вить все в идеаль­ном порядке. Я не сомне­вался, что КГБ обыщет каждый уголок, и поза­бо­тился, чтобы все было в ажуре: пол вымыт, посуда убрана, сбер­книжка на полке. Рассчи­тав, что вось­ми­де­сяти рублей мне на дорогу хватит, я сложил остав­ши­еся двести двадцать акку­рат­ной стопоч­кой. По тем време­нам этих денег Лейле хватило бы на два месяца.

Но вот и четыре часа — пора уходить. У нас в доме квар­тиры были скром­ные, зато холл на нижнем этаже громад­ный и помпез­ный: стены обли­цо­ваны мрамо­ром, высо­кие окна, всюду расте­ния в вазо­нах. Я знал, что консьержка, неот­лучно дежу­рив­шая за столом в углу, непре­менно увидит меня, поэтому поста­рался выгля­деть и вести себя вполне обыденно. Надел тонкий зеле­ный свитер, старые зеле­ные вель­ве­то­вые брюки и поно­шен­ные корич­не­вые ботинки. Свер­нул легкий пиджак и уложил его на дно поли­эти­ле­но­вой сумки вместе с датской кепкой, туалет­ными принад­леж­но­стями, брит­вен­ным прибо­ром и малень­ким атла­сом погра­нич­ного с Финлян­дией района. Зная, что совет­ские карты наме­ренно иска­жают районы, приле­га­ю­щие к грани­цам, чтобы сбить с толку потен­ци­аль­ных бегле­цов, я не был уверен в полез­но­сти атласа, но другого у меня не было. Больше я не взял с собой ничего и, когда запи­рал вход­ную дверь, пони­мал, что не просто запи­раю дом и свое имуще­ство, а навсе­гда расста­юсь с семьей и преж­ней жизнью.

С вось­мого этажа я спустился в лифту. Консьержка, как и следо­вало ожидать, сидела на своем обыч­ном месте и, увидев меня в спор­тив­ной одежде, скорее всего решила, что я по обык­но­ве­нию отпра­вился на пробежку. Я пред­по­ла­гал, что одна машина наруж­ного наблю­де­ния окажется у неболь­ших домов, мимо кото­рых проле­гала излюб­лен­ная мною пеше­ход­ная дорожка, а две другие будут где-то побли­зо­сти — для подстра­ховки. Но на сей раз я напра­вился в сторону леса в конце проспекта и, едва скрыв­шись среди дере­вьев, побе­жал. Буквально через две минуты я добрался до торго­вого центра, но совер­шенно с другой стороны. Место было ожив­лен­ное, и я зате­рялся в толпе у прилавка. Несколько минут пона­до­би­лось мне, чтобы купить невзрач­ную сумку из искус­ствен­ной кожи. Пере­ло­жив в нее содер­жи­мое поли­эти­ле­но­вой сумки, я продол­жил путь на Ленин­град­ский вокзал, то и дело прове­ряя, нет ли за мной хвоста.

К этому времени я настолько извелся, что во всем усмат­ри­вал нечто злове­щее, особенно в огром­ном скоп­ле­нии мили­ци­о­не­ров и солдат внут­рен­них войск, патру­ли­ру­ю­щих вокзал. Куда ни глянь, всюду люди в форме. На мгно­ве­ние в моем воспа­лен­ном вооб­ра­же­нии возникла мысль о том, что ищут меня. Потом я вспом­нил, что в город съеха­лось много моло­дежи из всех стран мира на Между­на­род­ный фести­валь, откры­ва­ю­щийся в воскре­се­нье. Первое меро­при­я­тие такого рода, состо­яв­ше­еся в 1957 году, пред­став­ля­лось мне заме­ча­тель­ным собы­тием, овеян­ным стихий­ным востор­гом хрущев­ской эры, но нынеш­нее было совер­шенно иным: искус­ствен­ным и черес­чур заор­га­ни­зо­ван­ным. Тем не менее я поду­мал, что фести­валь, так сказать, мне на руку — наплыв гостей из стран Скан­ди­на­вии отвле­чет внима­ние погра­нич­ни­ков.

Билет мне достался на верх­нее место в плац­карт­ном вагоне. Уеди­не­ния ника­кого, люди посто­янно сновали по проходу. У провод­ницы, очень милой девушки, скорее всего студентки, подра­ба­ты­ва­ю­щей во время кани­кул, я полу­чил комплект белья и посте­лил себе на своей полке постель. Поезд отошел точно в пять трид­цать, и первый час или два пасса­жиры сидели на нижних полках, болтали, читали газеты или разга­ды­вали кросс­ворды. Должно быть, я что-то поел: вроде бы купил на вокзале хлеб и сосиску, но точно не помню. Во всяком случае, спать лег в девять часов, приняв-двой­ную дозу успо­ко­и­тель­ного.

Далее произо­шло следу­ю­щее: я проснулся и обна­ру­жил, что лежу не на верх­ней, а на нижней полке. Было четыре утра, и уже светало. Несколько секунд я лежал непо­движно, соби­ра­ясь с мыслями. Потом взгля­нул нaвepx и увидел на моей верх­ней полке моло­дого чело­века! Когда я спро­сил, что случи­лось, он отве­тил: «Неужели не помните? Вы упали на пол».

Я ощупал себя и обна­ру­жил ссадины на виске и на плече; свитер был в пятнах крови. Я свалился на пол с полу­то­ра­мет­ро­вой высоты, и нечего было удив­ляться, что у меня болят голова и шея. Вид у меня был непре­зен­та­бель­ный: гряз­ный, растре­пан­ный, небри­тый — ни дать ни взять бродяга.

Из прохода тянуло свежим возду­хом, и я почув­ство­вал себя лучше: поезд уже подхо­дил к Ленин­граду. Сел на нижней полке и огля­делся. В сосед­нем отсеке ехало несколько моло­день­ких студен­ток из Казах­стана — краси­вые длин­но­но­гие девушки, весе­лые и общи­тель­ные. Одна из них что-то сказала, я попы­тался было завя­зать разго­вор, но едва открыл рот, как девушка отпря­нула и выдох­нула: «Оставьте нас в покое, а то закричу».


Ленин­град, 1987 год

Тут-то я и понял, насколько ужасно выгляжу. Собрав вещи, встал и прошел по проходу к купе провод­ни­ков. Провод­ница могла сооб­щить обо мне в мили­цию или отпра­вить в боль­ницу, поэтому я дал ей пять рублей и тихонько сказал: «Спасибо за помощь». По тем време­нам это были колос­саль­ные чаевые, раз в десять больше, чем она могла ожидать. Женщина взяла деньги, бросив на меня укориз­нен­ный взгляд, а я вышел в тамбур и простоял там весь оста­ток пути.

Едва поезд оста­но­вился, я спрыг­нул на плат­форму и зате­рялся в толпе. Боль­шая привок­заль­ная площадь, удиви­тельно краси­вая и чистая при свете раннего утра, была почти пуста. На стоянке такси выстро­и­лась боль­шая очередь, но в стороне несколько част­ных машин поджи­дало пасса­жи­ров; я подо­шел к одному из води­те­лей и спро­сил, сколько он возь­мет до Финлянд­ского вокзала.

Он запро­сил десять рублей. Цена неве­ро­ятно высо­кая, билет от Москвы до Ленин­града стоил меньше, но я не стал торго­ваться.

К Финлянд­скому вокзалу я подъ­е­хал в пять сорок пять и узнал, что первый поезд в сторону границы отхо­дит через двадцать минут. Все скла­ды­ва­лось удачно. В поло­вине девя­того я был уже в Зеле­но­гор­ске, что в девя­но­ста кило­мет­рах северо-запад­нее Ленин­града. Встре­во­жен­ный сверх меры, я плохо сооб­ра­жал, поэтому и совер­шил тут одну из многих своих ошибок.

Встре­титься с британ­ским аген­том я должен был возле шоссе, в несколь­ких кило­мет­рах от границы; самым разум­ным было бы доехать на поезде до погра­нич­ного Выборга и вернуться к услов­лен­ному месту авто­бу­сом или пешком. Поступи я так, мое появ­ле­ние на шоссе не вызвало бы подо­зре­ния: в этом случае мой путь лежал бы не в сторону границы, а прочь от нее. Однако что-то побу­дило меня в послед­ний момент выбрать иной марш­рут: доехать авто­бу­сом до Териоки, города на полпути к Выборгу, а там пере­сесть на другой. Буфет на стан­ции был открыт, и я съел кусок жаре­ной курицы, запив стака­ном чая. В это суббот­нее утро на стан­ции было немало народу в затра­пез­ной одежде, так что я не выде­лялся в толпе.

Пока я ел свой немуд­ре­ный завтрак, меня не поки­дала надежда, что британ­ская часть опера­ции прой­дет гладко. В услов­лен­ном месте, у боль­шого валуна в лесу, меня встре­тят и в багаж­нике машины пере­ве­зут через границу в Финлян­дию. Успех опера­ции зави­сел от води­теля. Ему пред­сто­яло, избе­жав слежки КГБ, вовремя прибыть на место встречи.

Я волно­вался бы куда силь­нее, если бы знал, насколько неудачно было выбрано время моего отъезда из Москвы: оно точно совпало с прибы­тием нового британ­ского посла, а это созда­вало серьез­ные ослож­не­ния. Разре­ше­ние на мою эксфиль­тра­цию должно было быть полу­чено из мини­стер­ства иностран­ных дел в Лондоне. В своих мему­а­рах «Конфликт лояль­но­сти», опуб­ли­ко­ван­ных в 1994 году, Джеф­фри Хау, тогдаш­ний министр иностран­ных дел, писал, как в послед­нюю минуту, в субботу 20 июля, «два стар­ших чинов­ника (один из мини­стер­ства иностран­ных дел и по делам Содру­же­ства, второй из Секрет­ной разве­ды­ва­тель­ной службы)» обра­ти­лись к нему в Чеве­нинге, офици­аль­ной рези­ден­ции мини­стра иностран­ных дел, и как он «дал распо­ря­же­ние ввести план в действие» — реше­ние, одоб­рен­ное премьер-мини­стром Марга­рет Тэтчер.


Spitting Image — Series 1, Episode 2 (1984 год) — британ­ская сатира, по чьему образу и подо­бию созданы россий­ские «Куклы»

В тот четверг новый британ­ский Посол сэр Брайан Карт­ледж приле­тел в Москву, а в пятницу он отме­тил свое вступ­ле­ние в долж­ность боль­шим вечер­ним прие­мом в посоль­стве. Многие из гостей были объек­тами слежки КГБ, и терри­то­рия посоль­ства кишела пере­оде­тыми аген­тами. Позже КГБ сооб­щил запад­ной прессе, что под прикры­тием неиз­беж­ной во время приема суеты я был тайно прове­ден в посоль­ство и выве­зен оттуда. На самом же деле, как я уже гово­рил, я и близко не подхо­дил к посоль­ству и сел в поезд еще до начала приема.

Однако тем суббот­ним утром в Териоки я всего этого не знал, и мои мысли были сосре­до­то­чены на пред­сто­я­щей встрече. На авто­бус­ной стан­ции я взял билет на нужный мне рейс до даль­ней оста­новки, кото­рая, судя по имев­ше­муся у меня атласу, нахо­ди­лась рядом с местом встречи.

Итак, снова авто­бус, на этот раз идущий до Выборга. Глав­ную опас­ность пред­став­ляли для меня два осно­ва­тельно подвы­пив­ших мужика лет трид­цати, жаждав­шие обще­ния. «Вы откуда? — вопро­шали они вполне добро­душно запле­та­ю­щи­мися языками. — Куда едете?» Пришлось сказать, что наве­щал друзей в деревне, ее назва­ние я прочел на карте. Я приобод­рился при виде авто­бу­сов со студен­тами, ехав­ших по встреч­ной полосе, моло­дые люди явно держали путь на моло­деж­ный фести­валь. Значит, у погра­нич­ни­ков дел невпро­во­рот. Встре­тив­ши­еся мне по пути транс­пор­теры с воору­жен­ными солда­тами и само­ход­ные орудия наво­дили на мысль, что где-то побли­зо­сти дисло­ци­ру­ется круп­ная воин­ская часть.

Вскоре вышли на своей оста­новке подвы­пив­шие мужики, а вслед за ними посте­пенно и все осталь­ные мои попут­чики. В конце концов я остался в салоне один и внезапно начал узна­вать окрест­но­сти, соот­вет­ству­ю­щие описан­ным в инструк­ции. Мы доехали до развилки: дальше шоссе шло прямо на север через лес, а боко­вая дорога круто свора­чи­вала вправо. Похоже, то самое, нужное мне место. Когда авто­бус оста­но­вился, я было замеш­кался, прики­ды­вая, здесь ли следует выхо­дить. Но едва авто­бус снова двинулся вперед, спохва­тился, решив выйти, и побе­жал по проходу, крича води­телю: «Простите, я плохо себя чувствую. Позвольте мне сойти!».

Он подо­зри­тельно на меня погля­дел — как это присуще всем жите­лям приrра­ни­чья, — но авто­бус оста­но­вил и открыл дверь. Выско­чив из авто­буса, я сделал вид, что меня тошнит, и отошел подальше от авто­буса — на тот случай, если води­тель решит меня ждать. Но он через секунду завел мотор и укатил, оста­вив меня в одино­че­стве.

В лесу царила тишина. Высо­кие сосны сосед­ство­вали с низко­рос­лыми осинами и бере­зами. Обочины дороги и кюветы поросли высо­чен­ной, под два метра травой. Среди подлеска поблес­ки­вали малень­кие озерца. Было неве­ро­ятно сыро, и комары тучей нале­тели на меня, пока я несколько секунд стоял непо­движно. Я двинулся по изги­ба­ю­щейся дугой дороге и скоро обна­ру­жил огром­ный камень, кото­рый принял за место встречи. Взгля­нул на часы: всего один­на­дцать утра, а мои друзья должны появиться в два трид­цать. Что делать? Ждать здесь три с поло­ви­ной часа? Я был охва­чен нерв­ным возбуж­де­нием, но одно­вре­менно расте­рян и огор­чен. Не давала покоя мысль: если КГБ пресле­дует меня и попы­та­ется просле­дить мой путь, кто меня припом­нит? Провод­ница в поезде и води­тель авто­буса — навер­няка. Лучше всего скрыться из виду, зата­иться в подлеске и ждать услов­лен­ного часа, но, вспом­нив о кома­рах, решил дойти до Выборга, где смогу поесть.

Снова выйдя на шоссе, я повстре­чал привет­ли­вого малого с хоро­шей речью, одетого в ветхий пиджа­чок. Этот бродяга напом­нил мне пьяниц-попро­шаек с вокзала Ватер­лоо. Я не стал спра­ши­вать, что он делает тут, в лесу, но он пришелся мне по душе, и я завел с ним разго­вор, чтобы хоть немного успо­ко­иться. Неко­то­рое время мы шли вместе, потом я услы­шал, что нас наго­няет машина, оста­но­вил ее и сел, оста­вив моего спут­ника одного на дороге.

Машина была марки «Лада», новень­кая «С иголочки», а води­тель пока­зался мне инте­рес­ным типом: моло­дой, явно преуспе­ва­ю­щий мужчина, возможно сотруд­ник КГБ или МВД. К счастью для меня, он был немно­го­сло­вен и к тому же вклю­чил на полную гром­кость прием­ник. Разго­ва­ри­вать под грохот запад­ной поп-музыки было невоз­можно, что отлично меня устра­и­вало. Води­тель оказался не слиш­ком горд и взял три рубля, кото­рые я протя­нул ему, поки­дая машину на южной окра­ине Выборга.

Город пока­зался мне безли­ким и бесцвет­ным — повсюду «времен­ные» бараки, невзрач­ные жилые дома. Но среди них оказался и кафе­те­рий из пластика и стекла — именно то, что мне требо­ва­лось. Я опять-таки зака­зал курицу, а также две бутылки пива: одну — чтобы выпить за едой, а другую — чтобы захва­тить с собой.
Я уже кончал есть, когда вошли три моло­дых чело­века в модных пиджа­ках, кото­рых я в своем запо­лош­ном состо­я­нии немед­ленно принял за аген­тов КГБ, зани­ма­ю­щихся поис­ками потен­ци­аль­ных бегле­цов. Соот­вет­ству­ю­щие группы посто­янно действо­вали в пригра­нич­ных райо­нах. Они уселись за столик, ничего не зака­зы­вали, только глядели по сторо­нам, и скоро их внима­ние пере­ки­ну­лось на меня, явного чужака.

Я поспе­шил поки­нуть кафе и, не огля­ды­ва­ясь, пошел к югу, в сторону Ленин­града. Только проша­гав метров четы­ре­ста, я позво­лил себе бросить взгляд через плечо. Дорога была пустынна. Я шел и шел, обли­ва­ясь потом и от жары, и от волне­ния. Было уже больше часа дня. Я стал поба­и­ваться опоз­дать. Пред­сто­яло одолеть около двадцати кило­мет­ров. Движе­ние на дороге совер­шенно замерло в полу­ден­ное время, словно все сидели за едой или преда­ва­лись суббот­нему безде­лью. Нако­нец, уже почти отча­яв­шись, я услы­шал шум мотора.

У води­теля было слав­ное, откры­тое русское лицо, друже­люб­ное и привле­ка­тель­ное.

— Чего ради вы собра­лись туда ехать? — спро­сил он, когда я назвал авто­бус­ную оста­новку. — Там на кило­метры кругом нет ничего.

— Да вы просто не знаете! — возра­зил я, изоб­ра­зив хитрую мину. — Там в лесу несколько дач, и в одной из них меня ждет милая женщина.

— Это дело другое! — весело подхва­тил он. — Сади­тесь. Я почув­ство­вал сердеч­ное распо­ло­же­ние к этому парню: по-насто­я­щему прият­ный чело­век, простой, спокой­ный, не напу­ган­ный близо­стью границы. Я испы­ты­вал чудес­ное чувство облег­че­ния. Во-первых, обща­юсь с нормаль­ным чело­ве­ком. Во-вторых, укла­ды­ва­юсь в распи­са­ние, поел, выпил пива, и меня ждет еще одна бутылка. Когда он выса­дил меня на авто­бус­ной оста­новке, я протя­нул ему четыре рубля.

— Браток, — сказал он, — это слиш­ком много. Трешки больше чем доста­точно. Я дал три рубля и попро­щался.

Вернув­шись в подле­сок возле примет­ного камня, снова занерв­ни­чал; мне пришло в голову, что у меня в сумке слиш­ком много вещей. Уж один-то пред­мет, а именно атлас, мне явно больше не пона­до­бится. Я достал его и бросил под камень. Через несколько секунд сооб­ра­зил, насколько это глупо: если КГБ найдет карту, все пропало. Я поднял атлас и сунул обратно в сумку.

Комары меня заму­чили, они с против­ным жужжа­нием кружили вокруг головы, я шлепал их ладо­нью и ругался. Нако­нец, около двух часов я услы­шал шум мотора. Высу­нув­шись из высо­кой травы в отча­ян­ной надежде увидеть машину, вместо нее увидел авто­бус, кото­рый вез женщин, видимо на воен­ную базу. Женщины, скорее всего жены офице­ров, смот­рели в окна и, как я пони­мал, вполне могли заме­тить меня в высо­кой траве. Я бросился плашмя на боло­ти­стую землю и лежал так, пока авто­бус не проехал.

Вторая бутылка пива восхи­ти­тельно осве­жила меня, я смако­вал каждый глоток. Отбро­сив пустую бутылку, тотчас сооб­ра­зил, что снова снаб­жаю КГБ уликой, ведь на бутылке отпе­чатки моих паль­цев. Я поспе­шил отыс­кать посу­дину, выма­зал ее грязью и только после этого отшвыр­нул прочь.

Маги­че­ский момент настал и мино­вал: 2.30; 2.35; 2.40. В 2.45 терпе­ние мое исто­щи­лось. Я решил пойти навстречу моим спаси­те­лям, чтобы они могли пере­хва­тить меня хоть на несколько секунд раньше. Вышел из заро­с­лей травы, быстро пере­сек круж­ную дорогу и заша­гал по шоссе в направ­ле­нии к Ленин­граду. Одолел всего несколько метров, и тут, слава Богу, разум вернулся ко мне. Я понял, что совер­шаю акт полного безу­мия: у моих спаси­те­лей почти навер­няка КГБ на хвосте. Если меня заме­тят на дороге, все пропало.

Словно пробу­див­шись от тяжкого кошмара, я бросился назад, спря­тался в траве и произ­нес вслух: «Держи себя в руках!» И решил ждать сколько придется. Собственно, выбора у меня не было.

Нако­нец, я услы­шал рокот мото­ров. Выгля­нул из придо­рож­ных заро­с­лей и увидел две машины, кото­рые оста­но­ви­лись напро­тив. Вышли двое мужчин, один из них тот связ­ной, с кото­рым я встре­чался в Москве. К моему удив­ле­нию, вышли из машины и две женщины.

Мне в моем неисто­вом стрем­ле­нии уехать эти люди пока­за­лись необы­чайно вялыми, двига­лись слиш­ком медленно. На самом деле они были напря­жены не меньше, чем я, но это их состо­я­ние прояв­ля­лось в иной форме. Мужчина, кото­рого я узнал, недо­вер­чиво посмот­рел на меня, видимо, сомне­ва­ясь, что небри­тое суще­ство с крова­вой ссади­ной на виске и есть тот чело­век, что им нужен. Но через несколько секунд он все понял.

— Поло­жите вот это отдельно, пожа­луй­ста, — попро­сил я, протя­ги­вая свои ботинки.

— На них может быть радио­ак­тив­ная пыль.

Один из мужчин сунул ботинки в поли­эти­ле­но­вый пакет, открыл багаж­ник второй машины и пред­ло­жил мне забраться туда. Он захлоп­нул крышку багаж­ника, и я очутился в душной темноте. Машина тотчас сорва­лась с места, а из стерео­си­стемы громко зазву­чала поп-музыка. Вообще-то я терпеть ее не могу, но британцы точно рассчи­тали, что в экстра­ор­ди­нар­ных обсто­я­тель­ствах гром­кая музыка с четким ритмом меня успо­коит.

Из инструк­ции я знал, что меня снаб­дят успо­ко­и­тель­ными пилю­лями, фляж­кой холод­ной воды, контей­не­ром, в кото­рый я при необ­хо­ди­мо­сти могу помо­читься, и алюми­ни­е­вым экра­ном-одея­лом, чтобы я набро­сил его на себя у границы на тот случай, если кто-то из погра­нич­ни­ков напра­вит на машину инфра­крас­ный детек­тор тепла. Я осмот­релся и обна­ру­жил все пере­чис­лен­ные пред­меты. Немед­ленно принял таблетку, потом попы­тался снять пиджак, но лежа, да еще в таком тесном простран­стве, сделать это было нелегко.

Как я и пред­по­ла­гал, на хвосте у них была машина наруж­ного наблю­де­ния. Они мало-помалу увели­чи­вали скорость и за несколько кило­мет­ров до услов­лен­ного места встречи со мной оторвав­шись по времени на полторы секунды, так что, съехав на круж­ную дорогу, скры­лись за высо­ким подлеском и тем самым камнем, возле кото­рого я прятался. Группа КГБ проско­чила вперед 110 шоссе и доехала до следу­ю­щего поста ГАИ. Там они спро­сили, проез­жали ли мимо две машины, и были обес­ку­ра­жены отри­ца­тель­ным отве­том, пока сооб­ра­жали, что произо­шло, наши машины проехали, и группа КГБ пришла к заклю­че­нию, что компа­ния свер­нула в лес, пови­ну­ясь зову природы.

Я тем време­нем в багаж­нике боролся с клау­стро­фо­бией. В конце концов снял-таки пиджак, но, сража­ясь с ним, взмок от напря­же­ния. И тут начала действо­вать первая таблетка. Я устро­ился поудоб­нее. По неров­но­сти мосто­вой и звукам улич­ного движе­ния дога­дался, что мы проез­жаем Выборг, и восполь­зо­вался шумом, чтобы хоро­шенько откаш­ляться, пони­мая, что на границе сделать это будет невоз­можно.

Дабы сокра­тить сагу об отча­ян­ной неуве­рен­но­сти, скажу сразу, что пять погра­нич­ных барье­ров мы мино­вали меньше чем за полчаса. Первым делом я наки­нул на себя алюми­ни­е­вое одеяло и лежал непо­движно все время, пока снаружи совер­ша­лись необ­хо­ди­мые проце­дуры. Поп-музыка продол­жала звучать, и через три или четыре минуты мы двину­лись дальше. На пред­по­след­ней оста­новке мотор был выклю­чен, и музыка смолкла. В тишине я услы­шал голоса женщин, гово­ря­щих по-русски, и решил, что, благо­по­лучно пройдя погра­нич­ные проверки КГБ, мы теперь имеем дело с тамо­жен­ни­ками. Оба англи­ча­нина, ковер­кая русские слова, болтали с работ­ни­ками таможни о пробле­мах, связан­ных с моло­деж­ным фести­ва­лем. Сотруд­ницы таможни жало­ва­лись на уста­лость из-за огром­ного наплыва финнов, многие из кото­рых к тому же пьяны. Потом до меня донес­лось подвы­ва­ние и сопе­ние собак, слиш­ком близ­кое и потому непри­ят­ное. Само собой я не знал, что одна из моих спаси­тель­ниц кормила овча­рок карто­фель­ными чипсами, чтобы отвлечь их внима­ние от машины.

Я все время думал о том, что произой­дет, если кто-то откроет багаж­ник. Британцы, как я пони­мал, отка­жутся от меня. Будут изоб­ра­жать полное изум­ле­ние, воскли­цать «Это прово­ка­ция!» и заявят, что не имеют пред­став­ле­ния, кто я такой. Скажут, мол, ничего обо мне не знают, меня, видимо, им подсу­нули, пока они завтра­кали в отеле в Ленин­граде, ведь иначе их вполне могли бы поса­дить в тюрьму. Что каса­ется меня, то других планов, кроме капи­ту­ля­ции, у меня не было.

Шесть или семь минут пока­за­лись часом. Одежда взмокла от пота. Дыха­ние превра­ти­лось в тяже­лый труд.

Я должен был сосре­до­то­чить всю свою волю на том, чтобы лежать тихо. Но вот, к моему невы­ра­зи­мому облег­че­нию, ощутил, как машина качну­лась оттого, что в нее снова сели люди. Мотор зара­бо­тал, музыка зазву­чала по-преж­нему, и мы пока­тили дальше. Нако­нец-то я решился сменить позу… но тут мы опять замед­лили движе­ние. Еще одна корот­кая оста­новка — и рывок вперед на полной скоро­сти. Внезапно вместо поп-музыки разда­лись вели­че­ствен­ные аккорды «Финлян­дии» Сибе­ли­уса. Я узнал отры­вок в одну секунду и понял, что это сигнал: мы уже в Финлян­дии.

Счаст­ли­вая весть не сразу дошла до созна­ния, и пришлось пере­жить еще один — послед­ний — испуг. Машина пошла медлен­нее, оста­но­ви­лась и вдруг двину­лась задним ходом. Я пал духом: нас возвра­щают назад к границе.

На самом деле, води­тель пропу­стил нужный нам пово­рот на просе­лок. Через несколько секунд я почув­ство­вал, как машина свер­нула и колеса запры­гали по ухабам грун­то­вой дороги. Нако­нец послед­няя оста­новка — и я услы­шал англий­скую речь.

Крышка багаж­ника подня­лась, и я увидел голу­бое небо, облака и сосны. Но истин­ное счастье я испы­тал, увидев лицо Джоан, разра­бот­чицы плана моего побега, верного друга и моего кура­тора в Англии. Увидев ее, я понял, что все мои тревоги позади. Благо­даря смело­сти и мастер­ству моих британ­ских друзей я изба­вился от везде­су­щей власти КГБ. Я бежал! Я в безопас­но­сти! Я свобо­ден!


Сюжет ITV Thames Television, посвя­щён­ный Олегу Горди­ев­скому, 1990 год


Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала «Cоро­кин на каждый день» при поддержке редак­тора рубрики «На чужбине» Климента Тара­ле­вича (канал CHUZHBINA).


Читайте также наш мате­риал «Нью-йорк­ский деге­не­ро­ло­го­вед Григо­рий Климов»

Поделиться