Олег Пеньковский. Предатель или спаситель?

Судеб­ный процесс над Олегом Пень­ков­ским в 1962–1963-х годах стал шоком для всего мира. Совет­ские граж­дане следили за этим делом так, как нико­гда прежде и после, школь­ники и рабо­чие, учёные и партийцы требо­вали скорей­шей расправы над преда­те­лем. Приго­вор был пред­ска­зу­емо жесток — расстрел.

Олег Пень­ков­ский, 1960-е гг.

Мате­ри­алы дела изда­ва­лись в брошю­рах, обсуж­да­лись в коллек­ти­вах. Пока­за­тель­ный судеб­ный процесс проде­мон­стри­ро­вал непре­клон­ность СССР в борьбе с преда­те­лями. Но сразу после казни Пень­ков­ского роди­лись домыслы и легенды, теории заго­вора и сомне­ния — а всё ли так одно­значно? Появи­лись вопросы: был ли он пере­беж­чи­ком или это спецо­пе­ра­ция КГБ? Был ли суд насто­я­щим или это некий театр? Была ли казнь или развед­чик просто изме­нил внеш­ность и живёт где-то в Виль­нюсе на пенсии?


Фраг­мент теле­вер­сии суда

Вопросы едва ли рожда­ются на пустом месте. Их нет в деле Горди­ев­ского или Калу­гина. Сама исто­рия Пень­ков­ского туманна. Его арест совпал с пиком «холод­ной войны» и угро­зой удара США по СССР. В нашем повест­во­ва­нии мы приве­дём вам две версии «глав­ного шпион­ского скан­дала СССР» — офици­аль­ную и конспи­ро­ло­ги­че­скую. Но сначала биогра­фия героя, та её часть, где все эксперты сошлись во мнении.

Пень­ков­ский на суде

Краткая биография Олега Пеньковского

Пень­ков­ского нельзя назвать балов­нем судьбы. Он родился в 1919 году во Влади­кав­казе. Для маль­чика из провин­ции един­ствен­ным вари­ан­том карьеры в те годы была армия.

В 18 лет Олег Влади­ми­ро­вич посту­пил курсан­том в Киев­ское артил­ле­рий­ское училище. Уже в 20 лет моло­дого офицера призвали на фронт. Как полит­рук он прошёл Поль­ский поход и Зимнюю войну. За отлич­ную службу его пере­вели в Москов­ское артил­ле­рий­ское училище в полит­от­дел.

Герой ВОВ

Пень­ков­ский прошёл всю войну. Сначала в полит­управ­ле­нии, затем — в Воен­ном совете Москов­ского воен­ного округа, с 1943 года коман­ди­ром артил­ле­рий­ского бата­льона 1-го Укра­ин­ского фронта. В 1944 году его назна­чают адъютан­том коман­ду­ю­щего артил­ле­рией 1-го Укра­ин­ского фронта С. С. Варен­цова. На долгие годы маршал стал его лучшим другом и анге­лом-храни­те­лем. Воен­ное брат­ство они сохра­нили до послед­них дней. Войну Пень­ков­ский закон­чил с двумя ране­ни­ями, орде­нами Крас­ного Знамени, Невского, Отече­ствен­ной войны и за город Прагу.

Маршал Сергей Серге­е­вич Варен­цов

Благо­даря боевым заслу­гам и помощи друга Пень­ков­ский сделал блестя­щую карьеру: в 30 лет стал полков­ни­ком. После этого было распре­де­ле­ние в ГРУ на Ближ­ний Восток.

Возникла первая проблема. Его напра­вили на работу в рези­ден­туру ГРУ в Турцию, но через год, в 1956 году, его выгнали и уволили из разведки. На удив­ле­ние харак­те­ри­стику ему дали очень жёст­кую:

«Мсти­тель­ный, злоб­ный чело­век, беспри­мер­ный карье­рист, спосо­бен на любую подлость».

Причи­ной тому была фарцовка — КГБ ловила его на база­рах Анкары, где он торго­вал ювелир­ными укра­ше­ни­ями и вёл стран­ные беседы с амери­кан­цами. Правда это или вымы­сел, так и оста­лось неиз­вест­ным.

После провала Пень­ков­ского вернули в ГРУ и взяли на работу в акаде­мию ракет­ных войск. В 1960 году он достиг пика карьеры в Управ­ле­нии внеш­них сноше­ний Госко­ми­тета по коор­ди­на­ции научно-иссле­до­ва­тель­ских работ. Коми­тет устра­и­вал визиты много­чис­лен­ных совет­ских деле­га­ций на Запад и приём иностран­ных учёных, инже­не­ров и бизне­сме­нов в СССР.

Удосто­ве­ре­ние Пень­ков­ского

Официальная версия — шпион

Пень­ков­ский озло­бился на ГРУ и КГБ со времён турец­кого скан­дала, после этого его не взяли атташе в Индию в 1959 году, что ещё больше задело его амби­ции.

Устро­ив­шись в коми­тет внеш­них связей, он сразу ищет возмож­ность предать родину. Летом 1960 года Олег Влади­ми­ро­вич пере­дал пред­ло­же­ние помощи в амери­кан­ское посоль­ство через тури­стов. Первой разве­д­ин­фор­ма­цией для «парт­нё­ров из-за океана» стали секрет­ные данные о сбитом лётчике ВВС США Пауэрсе.

В 1961 году во время коман­ди­ровки в Лондон в отеле «Маунт Ройял» Пень­ков­ского завер­бо­вали. Ему выдали порта­тив­ную фото­ка­меру, специ­аль­ные рации и иные шпион­ские гаджеты и акту­аль­ные зада­ния. На первой встрече Пень­ков­скому пока­зали несколько тысяч фото­гра­фий совет­ских граж­дан, подо­зри­тель­ных для запад­ных спец­служб, новый агент опознал почти 700 из них как сотруд­ни­ков КГБ и ГРУ.

Он полу­чил псев­до­ним «Hero». С тех пор преда­тель зача­стил «по работе» в воен­ные архивы, где снимал доку­менты своей каме­рой, благо Варен­цов давал ему пропуск в самые секрет­ные зако­улки РВСН. Итоги были очень убеди­тельны, как уста­но­вило КГБ после:

«На Запад он сумел пере­дать 111 плёнок „Минокс“, на кото­рых было отснято 5500 доку­мен­тов общим объё­мом в 7650 стра­ниц. По его наводке, если верить опуб­ли­ко­ван­ным на Западе доку­мен­там, „пого­рели“ 600 совет­ских развед­чи­ков, из них 50 — офицеры ГРУ».

Как вы пони­ма­ете, эта инфор­ма­ция была очень ценной для ЦРУ. По данным о раке­тах и иных видах воору­же­ния амери­канцы поняли, что декла­ри­ру­е­мого совет­ским руко­вод­ством пари­тета с США по воору­же­ниям нет. А ведь на тот момент объек­тив­ных цифр у Пента­гона не было, но был свой «Hero»! В Лэнгли выдох­нули — можно прекра­тить беше­ную гонку воору­же­ний.

После завер­ше­ния шпион­ской миссии в СССР Пень­ков­скому обещали граж­дан­ство, высо­кую долж­ность в США или Вели­ко­бри­та­нии с окла­дом 2000 долла­ров в месяц и по 1000 долла­ров за каждый месяц аген­тур­ной работы в СССР. Кроме встреч во время коман­ди­ро­вок в Лондоне у него было двое связ­ных в Москве — «бизнес­мен» Гревилл Винн и жена консула Аннет Чизхолм. Оба, конечно, рабо­тали на МИ-6.

Остав­лять плёнки о состо­я­нии войск СССР теперь надо было либо лично, либо в тайни­ках в районе Цвет­ного буль­вара, Пушкин­ской улицы и Арбата или в надгро­бии поэта Есенина на Вагань­ков­ском клад­бище. Пень­ков­ский остав­лял плёнки в одном из подъ­ез­дов под досками или за бата­реей, а Чизхолм будто бы «поправ­ляла колготы» и заби­рала нужное. Напо­ми­нает совре­мен­ную «инду­стрию закла­док».

Провал случился не по вине Пень­ков­ского. Наш совет­ский агент в Англии, леген­дар­ный Джордж Блейк донёс КГБ о Чизхолм. Чеки­сты уста­но­вили за дамой наруж­ное наблю­де­ние. Стало известно, что жена консула с завид­ной регу­ляр­но­стью встре­ча­ется с неким типом в сером пальто весь 1961 и 1962 год. Стало ясно, что он чекист, ибо легко уходил от «наружки». Навер­ное, на него бы махнули рукой, но его контакты были очень стран­ными — встречи с амери­кан­цами, британ­цами, походы в «Инту­рист». Его решили не брать, посмот­реть, что за «сеть» орудует в Москве. А был он один!

КГБ провело беспре­це­дент­ную в прак­тике спец­служб опера­цию, чтобы уличить врага: по дну Москвы-реки к чердаку в доме преда­теля, на Гончар­ной набе­реж­ной, протя­нули кабель, управ­ля­ю­щий кино­ка­ме­рой в ящике для цветоч­ной рассады, нахо­див­шемся на балконе этажом выше квар­тиры шпиона. С помо­щью кино­ка­меры агента удалось заснять в момент, когда он пере­сни­мал на подокон­нике секрет­ные доку­менты.

Чтобы прове­сти обыск, его одежду обра­бо­тали раство­ром, кото­рый вызвал сыпь. Пока Пень­ков­ский лежал в боль­нице, его дом обыс­кали и нашли плёнки. 22 октября 1962 года, на пике Кариб­ского кризиса, его аресто­вали.

На суде в мае 1963 года Пень­ков­ский признал вину во всём и на теле­ка­меры расска­зы­вал о визи­тах в Лондон, о том, как приме­рял форму США на себя. Процесс был пока­за­тель­ным. В зале по спец­про­пус­кам присут­ство­вало около 300 «пред­ста­ви­те­лей обще­ствен­но­сти», иностран­ные наблю­да­тели не допус­ка­лись, в совет­ских газе­тах печа­та­лись стено­граммы слуша­ний, издан­ные затем стоты­сяч­ным тира­жом. 16 мая 1963 года Пень­ков­ского расстре­ляли, а Винна приго­во­рили к восьми годам.

Так закон­чи­лась исто­рия преда­теля. Главу КГБ Серова и маршала Варен­цова сняли со своих долж­но­стей и пони­зили в званиях.


Версия вторая. Пеньковский — герой

Как утвер­ждал развед­чик А. Б. Макси­мов, Пень­ков­ский был героем. Его как «крота» внед­ряли со времён турец­кой коман­ди­ровки 1955 года, но ЦРУ испу­га­лось выйти на контакт. После настой­чи­вых попы­ток он «внед­рился» в 1961 году в ряды МИ-6. Целью «крота» было дезин­фор­ми­ро­ва­ние против­ника. Прежде всего необ­хо­димо было сооб­щать амери­кан­цам зани­жен­ные цифры по ракет­ному потен­ци­алу, числен­но­сти войск, аген­тов КГБ, осла­бить бдитель­ность. Все доку­менты «дела­лись» на Лубянке для «наших запад­ных парт­нё­ров».

В част­но­сти, обма­ном были сведе­ния о том, что совет­ские межкон­ти­нен­таль­ные балли­сти­че­ские ракеты (МБР) будто бы имеют недо­ста­ток — неточ­ную систему прице­ли­ва­ния, и поэтому их невоз­можно исполь­зо­вать в каче­стве сред­ства пора­же­ния в США. Амери­кан­цам внуша­лось, что до поли­ти­че­ских центров на восточ­ном побе­ре­жье США наши ракеты не дотя­ги­вают.

Приме­ча­тельно, что несмотря на то, что Пень­ков­ский якобы сдавал аген­тов КГБ, массо­вой высылки нашей аген­туры из США не было. Более того, те, кого засве­тили, продол­жали рабо­тать за рубе­жом, как, напри­мер, морской атташе Евге­ний Иванов.

Арест и суд были лишь инсце­ни­ров­кой — нужно было убедить ЦРУ, что Пень­ков­ский реаль­ный шпион. Его речь на суде была будто заучен­ной, он созна­вался во всём подряд.

Было решено закон­чить миссию именно так, потому что амери­канцы что-то подо­зре­вали. Демон­стра­тив­ность и теат­раль­ность процесса были лишь краси­вой дымо­вой заве­сой, кото­рая и убедила против­ника в том, что всё это правда. Расстрела также не было, ведь тело не было пока­зано, Пень­ков­ский с липо­выми доку­мен­тами прожил аж до 1995 года под фами­лией «Иванов» где-то в глуши, рабо­тал в школе.

В резуль­тате дезин­фор­ма­ции США проиг­рал в Кариб­ском кризисе и убрал ракеты из Турции. Мы же увезли оружие с Кубы, где оно пробыло всего полгода, так потери были неве­лики.

Отставку Серова Хрущёв плани­ро­вал давно, а Варен­цов, по его мнению, плохо справ­лялся со своей рабо­той.

Нам слабо в это верится, но конспи­ро­ло­гия бывает очень убеди­тельна и даже логична.…


Пере­беж­чик Влади­мир Резун, более изве­стен нам под псев­до­ни­мом «Виктор Суво­ров», явля­ется авто­ром теории «напа­де­ния СССР на Герма­нию» в 1941 году. Но кроме этой фанта­стики он напи­сал весьма любо­пыт­ные мему­ары о службе в разведке под назва­нием «Аква­риум».

Мы не знаем, где Суво­ров услы­шал эту легенду, может быть, и сам приду­мал. Но бывший развед­чик уверял — Пень­ков­ского сожгли заживо в крема­то­рии и пока­зы­вали плёнку всем, кто прихо­дил на службу в КГБ, чтобы знали, каково это — изме­нять Родине. Конечно, этого не было. Приго­во­рён­ных к смерт­ной казни расстре­ли­вали в Бутырке, а после креми­ро­вали в Донском крема­то­рии. О фильме «Сожже­ние преда­теля» досто­вер­ных данных нет. Зато эту легенду потом любил расска­зы­вать Брод­ский.


«Пролог»

Виктор Суво­ров (р. 1947)
Отры­вок из книги «Аква­риум», Лондон, 1985 год

— Закон у нас простой: вход — рубль, выход — два. Это озна­чает, что всту­пить в орга­ни­за­цию трудно, но выйти из нее ещё труд­нее. Для всех членов орга­ни­за­ции преду­смот­рен только один выход из неё — через трубу. Для одних этот выход — с почё­том, для других — с позо­ром, но для всех нас есть только одна труба. Только через неё мы выхо­дим из орга­ни­за­ции. Вот она, эта труба, — седой указы­вает мне на огром­ное, во всю стену, окно, — полю­буйся на неё.

С высоты девя­того этажа передо мной откры­ва­ется пано­рама огром­ного пустын­ного аэро­дрома, кото­рый тянется до гори­зонта. А если смот­реть вниз, то прямо под ногами — лаби­ринт песча­ных доро­жек между упру­гими стенами кустов. Зелень сада и выго­рев­шая трава аэро­дрома разде­лены несо­кру­ши­мой бетон­ной стеной с густой паути­ной колю­чей прово­локи на белых роли­ках.

— Вот она, — седой указы­вает на невы­со­кую, метров в десять, толстую квад­рат­ную трубу над плос­кой смоле­ной крышей.

Чёрная крыша плывет по зелё­ным волнам сирени, как плот в океане или как старин­ный броне­но­сец, низко­борт­ный, с неук­лю­жей трубой. Над трубой вьётся лёгкий прозрач­ный дымок.

— Это кто-то поки­дает орга­ни­за­цию?

— Нет, — смеётся седой, — труба — это не только наш выход, труба — источ­ник нашей энер­гии, труба — храни­тель­ница наших секре­тов. Это просто сейчас жгут секрет­ные доку­менты. Знаешь, лучше сжечь, чем хранить. Спокой­нее. Когда кто-то из орга­ни­за­ции уходит, то дым не такой, дым тогда густой, жирный. Если ты всту­пишь в орга­ни­за­цию, то и ты в один прекрас­ный день выле­тишь в небо через эту трубу. Но сейчас орга­ни­за­ция дает тебе послед­нюю возмож­ность отка­заться, послед­нюю возмож­ность поду­мать о своем выборе. А чтобы у тебя было над чем поду­мать, я тебе фильм покажу.

Седой нажи­мает кнопку на пульте и усажи­ва­ется в кресло рядом со мной. Тяже­лые корич­не­вые шторы с легким скри­пом закры­вают необъ­ят­ные окна, и тут же на экране без всяких титров и вступ­ле­ний появ­ля­ется изоб­ра­же­ние. Фильм черно-белый, пленка старая и поря­дочно изно­шен­ная. Звука нет, и оттого отчет­ли­вее слышно стре­ко­та­ние кино­ап­па­рата.

На экране высо­кая мрач­ная комната без окон, напо­ми­на­ю­щая цех или котель­ную. Круп­ным планом — топка с заслон­ками, похо­жими на ворота малень­кой крепо­сти, и направ­ля­ю­щие желоба, кото­рые уходят в топку, как рельсы в тоннель. Возле топки люди в серых хала­тах. Коче­гары. Вот подают гроб. Так вот оно что! Крема­то­рий. Тот самый, навер­ное, кото­рый я только что видел в окне. Люди в хала­тах подни­мают гроб и уста­нав­ли­вают его на направ­ля­ю­щие желоба. Заслонки печи плавно расхо­дятся в стороны, гроб слегка подтал­ки­вают, и он несет своего неве­до­мого обита­теля в бушу­ю­щее пламя.

А вот круп­ным планом камера пока­зы­вает лицо живого чело­века. Лицо совер­шенно потное. Жарко у топки. Лицо пока­зы­вают со всех сторон беско­нечно долго. Нако­нец камера отхо­дит назад, пока­зы­вая чело­века полно­стью. Он не в халате. На нем доро­гой черный костюм, правда, совер­шенно измя­тый. Галстук на шее скру­чен в веревку. Чело­век туго прикру­чен сталь­ной прово­ло­кой к меди­цин­ским носил­кам, а носилки постав­лены к стене на ручки так, чтобы чело­век мог видеть топку.

Все коче­гары вдруг повер­ну­лись к привя­зан­ному. Это внима­ние ему, видимо, совсем не понра­ви­лось. Он кричит. Он страшно кричит. Звука нет, но я знаю, что от такого крика дребез­жат стекла. Четыре коче­гара осто­рожно опус­кают носилки на пол, потом дружно подни­мают их. Привя­зан­ный делает неве­ро­ят­ное усилие, чтобы воспре­пят­ство­вать этому. Тита­ни­че­ское напря­же­ние лица. Вена на лбу вздута так, что готова лопнуть. Но попытка укусить руку коче­гара не удалась. Зубы привя­зан­ного впива­ются в собствен­ную губу, и черная струйка крови бежит по подбо­родку. Острые у чело­века зубы, ничего не скажешь. Его тело скру­чено крепко, но он изви­ва­ется как пойман­ная ящерка. Его голова, подчи­ня­ясь живот­ному инстинкту, мощными ритмич­ными ударами бьет о дере­вян­ную ручку, помо­гая телу. Привя­зан­ный бьется не за свою жизнь, а за легкую смерть. Его расчет поня­тен: раска­чать носилки и упасть вместе с ними с направ­ля­ю­щих жело­бов на цемент­ный пол. Это будет или легкая смерть, или потеря созна­ния. А без созна­ния можно и в печь. Не страшно…

Но коче­гары знают своё дело. Они просто придер­жи­вают ручки носи­лок, не давая им раска­чи­ваться. А дотя­нуться зубами до их рук привя­зан­ный не сможет, даже если бы и лопнула его шея.

Гово­рят, что в самый послед­ний момент своей жизни чело­век может творить чудеса. Подчи­ня­ясь инстинкту само­со­хра­не­ния, все его мышцы, все его созна­ние и воля, все стрем­ле­ние жить вдруг концен­три­ру­ются в одном корот­ком рывке…

И он рванулся! Он рванулся всем телом! Он рванулся так, как рвется лиса из капкана, кусая и обры­вая собствен­ную окро­вав­лен­ную лапу.
Он рванулся так, что метал­ли­че­ские направ­ля­ю­щие желоба задро­жали. Он рванулся, ломая собствен­ные кости, разры­вая жилы и мышцы. Он рванулся…

Но прово­лока была проч­ной.

И вот носилки плавно пошли вперёд. Двери топки разо­шлись в стороны, озарив белым светом подошвы лаки­ро­ван­ных, давно не чищен­ных боти­нок. Вот подошвы прибли­жа­ются к огню. Чело­век стара­ется согнуть ноги в коле­нях, чтобы увели­чить рассто­я­ние между подош­вами и бушу­ю­щим пламе­нем. Но и это ему не удается. Опера­тор круп­ным планом пока­зы­вает пальцы. Прово­лока туго впилась в них. Но кончики паль­цев этого чело­века свободны. И вот ими он пыта­ется тормо­зить свое движе­ние. Кончики паль­цев расто­пы­рены и напря­жены. Если бы хоть что-то попа­лось на их пути, то чело­век, несо­мненно, удер­жался бы. И вдруг носилки оста­нав­ли­ва­ются у самой топки. Новый персо­наж на экране, одетый в халат, как и все коче­гары, делает им знак рукой. И, пови­ну­ясь его жесту, они снимают носилки с направ­ля­ю­щих жело­бов и вновь уста­нав­ли­вают у стенки на ручки.

В чём дело? Почему задержка?

Ах, вот в чём дело. В зал крема­то­рия на низкой тележке вкаты­вают ещё один гроб. Он уже зако­ло­чен. Он вели­ко­ле­пен. Он элеган­тен. Он укра­шен бахро­мой и каемоч­ками. Это почёт­ный гроб. Дорогу почёт­ному гробу! Коче­гары уста­нав­ли­вают его на направ­ля­ю­щие желоба, и вот он пошёл в свой послед­ний путь. Теперь неимо­верно долго нужно ждать, пока он сгорит. Нужно ждать и ждать. Нужно быть терпе­ли­вым…

А вот теперь, нако­нец, и очередь привя­зан­ного. Носилки вновь на направ­ля­ю­щих жело­бах. И я снова вижу этот беззвуч­ный вопль, кото­рый, навер­ное, спосо­бен срывать двери с петель. Я с надеж­дой вгля­ды­ва­юсь в лицо привя­зан­ного. Я пыта­юсь найти признаки безу­мия на его лице. Сума­сшед­шим легко в этом мире. Но нет таких призна­ков на краси­вом муже­ствен­ном лице. Не испор­чено это лицо печа­тью безу­мия. Просто чело­веку не хочется в печку, и он это стара­ется как-то выра­зить. А как выра­зишь, кроме крика? Вот он и кричит. К счастью, крик этот не увеко­ве­чен. Вот лаки­ро­ван­ные ботинки в огонь пошли. Пошли, чёрт побери. Бушует огонь. Навер­ное, кисло­род вдувают. Два первых коче­гара отска­ки­вают в стороны, два послед­них с силой толкают носилки в глубину. Двери топки закры­ва­ются, и треск аппа­рата стихает.

— Он… кто? — я сам не знаю, зачем задаю такой вопрос.

— Он? Полков­ник. Бывший полков­ник. Он был в нашей орга­ни­за­ции. На высо­ких постах. Он орга­ни­за­цию обма­ны­вал. За это его из орга­ни­за­ции исклю­чили. И он ушёл. Такой у нас закон. Силой в орга­ни­за­цию мы никого не вовле­каем. Не хочешь — отка­жись. Но если всту­пил, то принад­ле­жишь орга­ни­за­ции полно­стью. Вместе с ботин­ками и галсту­ком… Итак, я даю послед­нюю возмож­ность отка­заться. На размыш­ле­ние одна минута.


Фрагменты судебного процесса над Пеньковским

Процесс пока­зы­вали по ЦТ, на радио и обсуж­дали в школе. Воспи­та­тель­ное значе­ние для нации было огром­ным — на пике Холод­ной войны всем надо было пока­зать, что мы истре­бим крамолу. Весь процесс был откры­тым и все прото­ко­ли­ро­ва­лось, ничего не утаили. Прото­колы суда лежали в библио­те­ках как яркий арте­факт.

Проку­рор: О каких ещё возмож­но­стях связи шла речь в Лондоне?

Пень­ков­ский: В Лондоне шла речь о поддер­жа­нии связи через женщину по имени Анна. Ее фами­лию, Чизхолм, я уже позже узнал. Я с Анной был позна­ком­лен на одной из встреч во время моего второго приезда в Лондон, и тогда же были обуслов­лены два места для поддер­жа­ния связи с нею: в районе Цвет­ного буль­вара и в районе Арбата.

Проку­рор: Подсу­ди­мый Пень­ков­ский, какие усло­вия связи с Анной были пред­ло­жены вам развед­чи­ками?

Пень­ков­ский: Мне было пред­ло­жено встре­чаться с нею в обуслов­лен­ный день. Такими днями были каждая пятница опре­де­лен­ных меся­цев в 13 часов 00 минут на Арбате, район анти­квар­ного мага­зина, и каждая суббота других услов­лен­ных меся­цев в 16 часов 00 минут на Цвет­ном буль­варе, где Анна обычно гуляла с детьми.
При необ­хо­ди­мо­сти я должен был посе­тить в это время указан­ные районы, не подходя к Анне. Анна, увидев меня, должна следо­вать за мной на рассто­я­нии, а я по своей иници­а­тиве выбрать место для пере­дачи ей мате­ри­а­лов. Для этой цели я выби­рал в основ­ном подъ­езды домов в пере­ул­ках, приле­га­ю­щих к Арбату или Цвет­ному буль­вару.

Я шёл на рассто­я­нии 30 — 40 метров впереди Анны, то есть на рассто­я­нии, позво­ля­ю­щем меня видеть, захо­дил в тот или иной подъ­езд и пере­да­вал мате­ри­алы, кото­рые я имел, Анне Чизхолм, захо­див­шей туда вслед за мной, или полу­чал от нее.

Проку­рор: Инте­ре­со­ва­лись ли иностран­ные разведки вопро­сом о совет­ско-китай­ских отно­ше­ниях?

Пень­ков­ский: Да, было такое зада­ние — выяс­нить, каковы сейчас совет­ско-китай­ские отно­ше­ния, и, может быть удастся, достать соот­вет­ству­ю­щее письмо ЦК по этому вопросу, но по этому зада­нию я не имел возмож­но­сти ничего сделать, хотя и старался.

Проку­рор: Какие еще кроме тайни­ков виды связи были пред­ло­жены вам развед­чи­ками?

Пень­ков­ский: Мне был пред­ло­жен еще один способ связи, кото­рым можно было поль­зо­ваться при необ­хо­ди­мо­сти и при невоз­мож­но­сти исполь­зо­вать уже преж­ние вари­анты связи.

Для этого я должен был 21-го числа каждого месяца в 21 час 00 минут прибыть в район гости­ницы «Балчуг» и по зара­нее обуслов­лен­ному паролю войти в связь со связ­ни­ком для полу­че­ния через него указа­ний или для пере­дачи ему шпион­ских мате­ри­а­лов.

Проку­рор: Какой был обуслов­лен пароль?

Пень­ков­ский: Я должен был прогу­ли­ваться по набе­реж­ной с папи­ро­сой во рту, а в руке держать книгу или пакет, завер­ну­тые в белую бумагу. Очевидно, описа­ние моего внеш­него вида должно было быть известно тому, кто придет па связь.
Ко мне должен подойти чело­век в расстег­ну­том пальто, также с папи­ро­сой во рту, кото­рый скажет: «Мистер Алекс, я от ваших двух друзей, кото­рые шлют вам свой боль­шой, боль­шой привет». Подчер­ки­ва­ние дважды «боль­шой, боль­шой» и «от ваших двух друзей» было услов­лен­но­стью.

Проку­рор: Было ли вам сказано, что если бы сложи­лась такая необ­хо­ди­мость, то амери­кан­ская разведка могла доста­вить вас в Америку?

Пень­ков­ский: Разго­вор об этом был в связи с обсуж­де­нием вопроса о пред­став­ле­нии меня прези­денту Кеннеди. Они гово­рили, что за корот­кое время само­ле­том меня можно доста­вить в Америку и вернуть обратно.
Это они сделали бы, если бы была острая необ­хо­ди­мость.

Пред­се­да­тель­ству­ю­щий: Подсу­ди­мый Пень­ков­ский, у вас не возни­кала мысль, что пора явиться с повин­ной?

Пень­ков­ский: Была такая мысль, но я не довел её до конца.

Проку­рор: Какие инструк­ции вы полу­чили об исполь­зо­ва­нии для связи банки из-под порошка «Харпик»?

Пень­ков­ский: В письме было сказано, что на одном из прие­мов в доме англий­ского дипло­мата в туалет­ной комнате будет стоять банка из-под порошка «Харпик». Со стороны днища банки выни­ма­ется полая часть, куда можно зало­жить мате­ри­алы или же забрать мате­ри­алы, если они там нахо­дятся, после чего следо­вало банку опять поста­вить на место, а в после­ду­ю­щем она будет заме­нена насто­я­щим «Харпи­ком».

Проку­рор: Расска­жите о полу­чен­ных вами сигналь­ных открыт­ках.

Пень­ков­ский: Сигналь­ные открытки в коли­че­стве семи штук пред­став­ляли собой различ­ные виды Москвы. Открытки были много­кра­соч­ными.

На открыт­ках с обрат­ной стороны рисунка был напи­сан текст черни­лами на англий­ском языке с различ­ным содер­жа­нием о время­пре­про­вож­де­нии в Москве и о посе­ще­нии досто­при­ме­ча­тель­ных мест Москвы. Были указаны и различ­ные адреса в Англии, и каждая открытка имела свое услов­ное значе­ние.

Проку­рор: Расска­жите, какие инструк­ции вы полу­чили от иностран­ных разве­док по приему радио­пе­ре­дач.

Пень­ков­ский: Я полу­чил указа­ние о том, что прием ради­о­шиф­ро­грамм будет облег­чен путем присылки приставки к прием­нику, что пере­дачи будут меняться чаще, раньше пере­дачи радио­грамм меня­лись один — два раза в месяц, а в даль­ней­шем могут быть через три и пять дней. Вот эти вопросы и были осве­щены в этих инструк­циях.

Проку­рор: Какое время было назна­чено для приема радио­те­ле­грамм?

Пень­ков­ский: Время одно — 24 часа 00 минут.

Проку­рор: У вас были позыв­ные?

Пень­ков­ский: Да. Три цифры в тече­ние пяти минут.

Проку­рор: Вы помните их?

Пень­ков­ский: Да, один, шесть, три.

Проку­рор: Подсу­ди­мый Пень­ков­ский, сколько в общей слож­но­сти фото­пле­нок со шпион­скими мате­ри­а­лами вы пере­дали англий­ской и амери­кан­ской развед­кам за время вашей связи с ними?

Пень­ков­ский: За все это время я пере­дал им 105–106 пленок.

Проку­рор: Сколько кадров в каждой пленке?

Пень­ков­ский: В каждой пленке 50 кадров, но я экспо­ни­ро­вал не все, а 42 — 46, в зави­си­мо­сти от того, как кончался мате­риал.

Проку­рор: В общей слож­но­сти сколько кадров вы пере­дали иностран­ным развед­кам?

Пень­ков­ский: Пять тысяч кадров.

(Шум в зале.)

Проку­рор: Подсу­ди­мый Пень­ков­ский, что обещали вам иностран­ные разведки в каче­стве возна­граж­де­ния за вашу шпион­скую деятель­ность?

Пень­ков­ский: Мне пред­ла­га­лись деньги в рублях. Я гово­рил, что мне сейчас деньги не нужны, у меня есть доста­точно своих накоп­ле­ний в семье и я ника­кой нужды в день­гах, а также в валюте в насто­я­щее время не испы­ты­ваю.

Деньги мне пред­ла­га­лись несколько раз, но я не брал ни копейки. И для меня явилось неожи­дан­но­стью, когда мне прислали три тысячи рублей в коробке от набора спичек. Из них я купил на сумму 500–600 рублей различ­ные подарки — сереб­ря­ные черниль­ницы и т. д. — каждому из развед­чи­ков, часть из этой суммы я потра­тил на пребы­ва­ние Гревилла Винна, а две тысячи рублей завер­нул и возвра­тил Гревиллу Винну для пере­дачи развед­чи­кам.

Проку­рор: Какие ещё блага вам обещали иностран­ные разведки кроме 2 тысяч долла­ров в месяц?

Пень­ков­ский: Из мате­ри­аль­ных ценно­стей больше ника­кие вопросы не обсуж­да­лись. Гово­ри­лось о харак­тере и профиле моей работы на Западе.
Проку­рор: Какой харак­тер работы вам пред­ла­гали, вернее, обещали пред­ло­жить?

Пень­ков­ский: Работу, связан­ную с выпол­не­нием различ­ных зада­нии разве­ды­ва­тель­ного порядка. Конкрет­ная долж­ность и работа не назы­ва­лись.

Проку­рор: Ведом­ство назы­ва­лось?

Пень­ков­ский: Да, гово­ри­лось. Централь­ное ведом­ство, или в Пента­гоне, или в импер­ском гене­раль­ном штабе, в зави­си­мо­сти от выбора, кото­рый я мог бы в буду­щем сделать, поддан­ства Англии или граж­дан­ства США, если бы к этому подо­шел.

Проку­рор: И даже воин­ское звание обещали?

Пень­ков­ский: Поскотьку они знали, что я полков­ник запаса, то было сказано, что мне будет сохра­нено звание полков­ника англий­ской или амери­кан­ской армии. Об этом правильно сказано в обви­ни­тель­ном заклю­че­нии.

Проку­рор: Пока­зы­вали вам форму одежды полков­ника англий­ской и амери­кан­ской армий?

Пень­ков­ский: Да, когда я был второй раз в Лондоне, мне пока­зы­вали форму полков­ника англий­ских воору­жен­ных сил и форму полков­ника амери­кан­ских воору­жен­ных сил.

Проку­рор: Вы обла­ча­лись в эти формы?

Пень­ков­ский: Да, я наде­вал на себя эти мундиры.

(Шум возму­ще­ния в зале.)

Пред­се­да­тель­ству­ю­щий: Какая больше понра­ви­лась вам?

Пень­ков­ский: Я не заду­мы­вался над тем, какая мне больше понра­ви­лась.

Пред­се­да­тель­ству­ю­щий: Вы фото­гра­фи­ро­ва­лись в той и другой форме?

Пень­ков­ский: Да, но карто­чек мне не дали, а что было, о том я и расска­зал. Я чисто­сер­дечно признался во всём.

Проку­рор: Вы созна­ете всю тяжесть совер­шен­ных вами преступ­ле­ний?

Пень­ков­ский: Я сознаю полно­стью тяжесть совер­шен­ного мною преступ­ле­ния, как самого гнус­ного и тяжкого преступ­ле­ния из преступ­ле­ний.

Проку­рор: Чем вы объяс­ня­ете, что встали на путь преступ­ле­ния? Какие ваши личные каче­ства способ­ство­вали этому?

Пень­ков­ский: Самые низмен­ные каче­ства, мораль­ный распад, вызван­ный почти посто­ян­ным, ежеднев­ным употреб­ле­нием спирт­ных напит­ков, недо­воль­ство своим служеб­ным поло­же­нием в Коми­тете: не нрави­лась работа в иностран­ном отделе, плюс роди­мые пятна, кото­рые были ранее, но, может быть, не прояв­ля­лись полно­стью, а в какой-то степени подта­чи­вали, и в труд­ные минуты полу­чи­лось нава­жде­ние от алко­голя.

Я поте­рял дорогу, очутился у края пропа­сти и свалился. Себя­лю­бие, тщесла­вие, недо­воль­ство рабо­той, любовь к легкой жизни привели меня на преступ­ный путь.

Это было действи­тельно так, и осно­ва­ний ника­ких нет для того, чтобы оправ­дать в какой-то степени мое преступ­ле­ние. Мораль­ные низкие каче­ства, полное разло­же­ние — я все это признаю.

Несмотря на то что я не принад­лежу к числу людей слабого харак­тера, я не смог взять себя в руки и обра­титься к своим това­ри­щам за помо­щью. Я всех това­ри­щей обма­нул, гово­рил, что у меня все хорошо, все отлично.

А на самом деле всё было преступно: в душе, в голове и в действиях.


Публи­ка­цию подго­то­вил автор телеграм–канала «Cоро­кин на каждый
день» при поддержке редак­тора рубрики «На чужбине» Климента Тара­ле­вича
(канал CHUZHBINA).


Читайте также исто­рию нарко­по­треб­ле­ния в СССР «Кока­и­нум: как в СССР боро­лись с нарко­ти­ками»

Поделиться