«On The Wild Side» Лимонова

22 февраля, леген­дар­ный Эдичка Лимо­нов празд­но­вал своё 77-летие. Мой скром­ный пода­рок на его день рожде­ния — публи­ка­ция в нашей рубрике рассказа 1985 года «On The Wild Side» из нью-йорк­ского цикла писа­теля.

Эдичка нико­гда не стра­дал скром­но­стью и неод­но­кратно заяв­лял, что явля­ется глав­ным русским писа­те­лем совре­мен­но­сти. После смерти Солже­ни­цына в 2008 году (к кото­рому он питал слож­ные чувства), призна­вая талант и мощь послед­него, сродни Путину, Лимо­нов заявил, что теперь ему и «пого­во­рить-то не с кем» и он «остался один».

А ведь действи­тельно, кто, если не Лимо­нов, заслу­жи­вает звание лучшего русского писа­теля из наших совре­мен­ни­ков? Кто настолько же влия­те­лен и талант­лив, акти­вен, актуа­лен и космо­по­ли­ти­чен… а также уважаем и нена­ви­дим людьми всех лаге­рей — услов­ного левого, правого, либе­раль­ного, провласт­ного, богемно-интел­ли­гент­ского? А также изве­стен на чужбине?

Никто! Пожа­луй, и правда, один Эдуард Вени­а­ми­но­вич!

Рассказ даст вам очеред­ную возмож­ность позна­ко­миться с Лимо­но­вым поближе. А тем, кто знаком — возмож­ность нырнуть в весё­лый рейга­нов­ский Нью-Йорк 1980-х гг., где на одних и тех же улицах сосед­ствуют ганг­стеры да ганг­с­те­рята, убива­ю­щие за точки сбыта геро­ина и crack’а, офис­ные yuppie (а-ля герои фильма «American Psycho») и их боссы с наби­тыми карма­нами денег, зара­бо­тан­ными на «Reaganomics», а также гламур­ный мир disco, и клубы а-ля леген­дар­ный «Studio 54», где любил бывать и наш Эдди.

Эдуард Лимо­нов со своей женой певи­цей Ната­льей Медве­де­вой, 1980-е гг., где-то между Нью-Йорком и Пари­жем. В рассказе Эдди призна­ётся, что многие в сооб­ще­стве эмигран­тов считали его гомо­сек­су­а­ли­стом. За эпатаж надо платить! Лимо­нов даже дрался за свою «гете­ро­сек­су­аль­ную честь», когда его назы­вали «гряз­ным педе­ра­стом», хотя там же призна­ётся, что образ специ­ально он же и созда­вал.

В полной мере соот­вет­ствуя назва­нию, рассказ пере­пол­нен сексом, матом и алко­го­лем и, конечно же, русским эмигран­тами. Нарко­тики тоже присут­ствуют, куда же без них, но Эдди упоми­нает лишь траву, хотя те, кто знаком с твор­че­ством Лимо­нова знают, что он не чурался амфе­та­ми­нов, кока­ина, и, очень веро­ятно что и экстази — нарко­тика, что начал поко­ре­ние мира именно в Нью-Йорке 1980-х гг. через disco-клубы.


Трей­лер амери­кан­ского трил­лера 2000 года «American Psycho», где действие проис­хо­дит в гламурно-носталь­ги­че­ской версии эпохи нью-йорк­ских 1980-х гг.

Централь­ный персо­наж произ­ве­де­ния — некий худож­ник «Алекс», в кото­ром мы узнаём русского худож­ника и скуль­птора — эмигранта III волны — Миха­ила Михай­ло­вича Шемя­кина (1943 года рожде­ния). Широ­кой публике он вряд ли знаком, хотя он всё ещё здрав­ствует и продол­жает зани­маться твор­че­ством из Нью-Йорка, приез­жая иногда и в Москву.


Михаил Михай­ло­вич Шемя­кин в гостях у Влади­мира Познера в 2016 году.

Потре­би­тель­ские реалии и весё­лый богем­ный быт 1980-х гг., описан­ные в рассказе, сего­дня доступны и москов­скому сред­нему классу, но можно только пред­ста­вить с какой зави­стью узна­вали о такой жизни мои роди­тели, моло­дёжь 1980-х, читая тогда из под полы запре­щён­ного модного писа­теля Эдди. Эх, много воды с тех пор утекло… 

Нью-Йорк, вернее Манх­эт­тен 1980-х гг., со знаме­ни­тыми башнями-близ­не­цами. Фото­гра­фия Janet Delaney (США).

«On The Wild Side»

Эдуард Вени­а­ми­но­вич Лимо­нов,

1985 год, Париж.

Его панк-дочурка гово­рила впослед­ствии: «Кожа­ную одежду и брас­леты с шипами папаша стащил у меня». Я впер­вые встре­тил его за грани­цей уже в кава­ле­рий­ских сапо­гах до колен, сшитых по заказу, в узких кожа­ных брюках, в кожа­ной же фуражке с привин­чен­ным к ней метал­ли­че­ским двугла­вым орлом, в черной рубашке и черной кожа­ной куртке. В холод­ную погоду наряд допол­няло черное кожа­ное пальто до полу. От него всегда обильно и сладко пахло духами «Экипаж».

Так случи­лось, что неожи­данно мы обме­ня­лись столи­цами. Он, спаса­ясь от фран­цуз­ских нало­го­вых инспек­то­ров и в поис­ках нового рынка сбыта для своих картин, рисун­ков и лито­гра­фий, пере­ехал в Нью-Йорк. Я же, после 35 или более отка­зов в амери­кан­ских изда­тель­ствах, сбежал в Париж, нашел себе фран­цуз­ского изда­теля, потом ещё одного, да так и прижился в Париже, лишь каждый год наез­жая в Нью-Йорк на несколько меся­цев.

И вот он меня ждёт. Он меня требует, этот кожа­ный чело­век, уже успев­ший отстро­ить себе новую жизнь в Нью-Йорке, подраться и поми­риться с «Анге­лами Ада», вместе с бандой прихле­ба­те­лей и наня­тыми в усиле­ние отряда ганг­сте­рами-ирланд­цами совер­шить налет на поме­ще­ние своего бывшего гале­рей­щика и, силой сняв картины со стен, увезти их в фургоне… Мой друг Алекс ожидает меня.

Об этом мне сооб­щил высо­чен­ного роста здоро­вен­ный, плечи­стый, пуза­тый кубан­ский казак — один из адъютан­тов Алекса, мотнув­шийся ко мне с другой стороны Грин-стрит в Сохо, я выхо­дил из гале­реи. «Сам ждёт тебя, — объявил мне казак. — Ты ведь сего­дня прихо­дишь к нам…» Казак был в тату­и­ров­ках, полу­го­лый. Несмотря на конец сентября, в Нью-Йорке было липко и жарко — остатки запав­шего между небо­скре­бов лета. Казака Алекс привез из Парижа.

Я не знал, что сего­дня «прихожу к ним». Но, привык­ший к стилю моего друга Алекса, я не стал возра­жать. Лет пятна­дцать назад Алекс, наме­ре­вав­шийся прибыть в Москву из родного города в русской провин­ции, зара­нее опове­щал несколь­ких посвя­щён­ных о своём прибы­тии особыми таин­ствен­ными знаками. Пись­мом со стре­лами, выслан­ным за пару недель до приезда, зашиф­ро­ван­ной теле­грам­мой или даже, как утвер­ждал худож­ник Каба­ков, надпи­сями мелом на стенах во дворах домов на Сретен­ском буль­варе и на асфальте у «Киров­ского» метро.

Я пообе­щал казаку, что приду, но не пришёл в ту ночь в новую, стоя­щую, если я не ошиба­юсь, несколько тысяч долла­ров ежеме­сячно мастер­скую-лофт Алекса в Сохо, не прока­тился в новом хроми­ро­ван­ном элевей­торе, не прошёлся по лаки­ро­ван­ным полам Алек­со­вой, о двух этажах, студии-квар­тире. Я побо­ялся.

Гово­рили, что у него нет денег. Что у него хуёвые дела и нет денег. У меня нико­гда не было денег. У многих русских нет денег там — в Ленин­гра­дах и Москвах, и нет денег тут — в Нью-Йорках и Пари­жах. Обожеств­ляя в основ­ном успех, русские гово­рят о день­гах мало и, по сути дела, от отсут­ствия их стра­дают менее других наций. Но у Алекса всегда были деньги.

Алекс бил зеркала в ночных кабаре Парижа и вместо чеков остав­лял на салфет­ках расписки. Одна­жды, как утвер­ждает молва, в кабаре «Распу­тин» на Елисей­ских полях Алекс проку­тил за ночь 50 тысяч фран­ков. Мы Алек­сом горди­лись.

Он брал за свои картины очень дорого, и лито­гра­фии его прода­ва­лись на аукци­о­нах вместе с лито­гра­фи­ями Шагала, Саль­ва­дора Дали и Элео­нор Фини. Но за десять лет худо­же­ствен­ной деятель­но­сти на терри­то­рии Фран­ции Алекс запру­дил это неболь­шое госу­дар­ство своими карти­нами и лито­гра­фи­ями. Ему стало тесно на фран­цуз­ской терри­то­рии, и он, после несколь­ких пред­ва­ри­тель­ных визи­тов в Америку, нако­нец, допол­ни­тельно подго­ня­е­мый висев­шими у него на хвосте фран­цуз­скими такс-чинов­ни­ками, загру­зил в само­лёты свою бронзу, рабо­чие столы, свои люби­мые брик-а-бра, дере­вян­ную индий­скую лошадь восем­на­дца­того века, разме­ром с нормаль­ную пони, и рванул в Нью-Йорк. Один воздуш­ный пере­воз его пожит­ков обошёлся ему в десятки тысяч долла­ров…


«Испо­ведь худож­ника» — доку­мен­таль­ный фильм про Миха­ила Шемя­кина. 1989 год, СССР.

Я не видел его два года. Моя подруга Лёля — малень­кая блон­динка трид­цати лет, одиноко живу­щая без мужа в Ист-Вилледж, по секрету сказала мне, что едино­жды Алекс зани­мал у неё деньги на еду. У него не было денег, и он расши­вался. То, что он расши­вался, было самое страш­ное.

Сколько я его знаю, Алекс был зашит. То есть под кожу на животе ему была вшита ампула, его десять или более лет лечили от запоев. Он мог не пить год, зато потом вдруг напи­вался до бессо­зна­ния. Одна­жды, утвер­ждает молва, пьяный, он бросился на свою гале­рей­щицу с ножом. Он бил, и его били. Пьяный, он душил, колол, рубил, по примеру своего папочки — полков­ника кава­ле­рии, и при этом всегда выхо­дил сухим из воды — ни разу не сидел в тюрьме и остался жив даже при послед­нем своем подвиге — в столк­но­ве­нии с «Анге­лами Ада». Пере­ме­тав в них содер­жи­мое целого бара, бутылка за бутыл­кой, он всё же под прикры­тием того же казака вско­чил в такси и умчался…


Доку­мен­таль­ное видео про леген­дар­ную банду байке­ров Hell’s Angels, 1970–1980-е гг., США.

В Нью-Йорке в этот раз я не мог найти себе места. Скорее всего я отвык в Европе от города мазо­хи­стов, от его буйных обита­те­лей и теперь никак не мог попасть со всеми в ногу.

Неко­то­рое время поебав­шись с Лелей, я всегда с ней ебался, когда приез­жал в Нью-Йорк, я заня­тие это прекра­тил за полной нена­доб­но­стью, поскольку мы уже ебались даже не друже­ски, но как брат и сестра. Обра­зо­вав­ша­яся за несколько лет родствен­ность превра­тила наш секс (во всяком случае мой) в шутку. В шутли­вую возню. Помы­кав­шись по Нью-Йорку, пожив в отеле, после того как сбежал от Лели (она любезно остав­ляла меня жить в её апарт­менте…), я снял комнату у поэтессы Джоан Липшиц на Верх­нем Вест-Сайде и засел за работу над новой книгой, сорок стра­ниц кото­рой я привёз с собой из Парижа. Каждый вечер я выхо­дил на Брод­вей, остав­ляя за собой от четы­рёх до десяти стра­ниц нового романа. Но увы, мне ещё пред­сто­яло убивать вечера.

Леля, кото­рой нечего было делать после работы офици­ант­кой в ресто­ране, хотела со мной общаться, и её подруга Элиз, она же — Лиза, тоже хотела со мной общаться. Я спал с ними двумя, с Лелей и Элиз, или, если хотите, «они спали со мной обе», и почему же нам было и не пооб­щаться? В этот приезд, кроме Лели, я уже успел попасть в одну постель и с Элиз… Обсто­я­тель­ства жизни Элиз, тёмной брюнетки моего роста, непре­рывно меня­лись. В описы­ва­е­мый период она была рыжая, рабо­тала в гале­рее и жила в квар­тире румына, кото­рый, как она утвер­ждала, её не ебал и нахо­дился в Гима­лаях, разыс­ки­вая там места для съёмок буду­щего фильма о… снеж­ном чело­веке йети.

Одну минутку, чита­тель, сейчас я соединю Лелю, Элиз и себя с Диким Алек­сом… Проснув­шись с Элиз в одной постели, я, есте­ственно, потя­нулся к тёплой пизде, как же иначе. Однако меня ожидал сюрприз. Отве­тив на мои поце­луи и пред­ва­ри­тель­ные действия своими поце­лу­ями и пред­ва­ри­тель­ными действи­ями, Элиз, когда дело дошло до непо­сред­ственно поло­вого акта, вдруг попро­сила меня подо­ждать немного и, встав с постели, постель нахо­ди­лась на высо­кой антре­соли, достала из одного из шкаф­чи­ков румына и принесла в постель, протя­нув мне робко, что бы вы думали?.. Презер­ва­тив…

Я долго хохо­тал. Потом разо­злился. Перед самым моим отъез­дом в Париж Элиз была неко­то­рое время чем-то вроде моей гёрл-френд. Во всяком случае она много ебалась со мной, мы вместе посе­щали ресто­раны и… Кажется, это было всё, что мы делали, но появ­ле­ние презер­ва­тива меня обидело. Оказа­лось, что по стране, наводя ужас на доселе весело и с энту­зи­аз­мом преда­вав­ше­еся сексу­аль­ным утехам насе­ле­ние, гуляет злове­щий херпис. «Он та-ой, Лимо­нов… — со стра­хом объявила Элиз. — Он у всех… Херпи­сом больны двадцать милли­о­нов!»

В двадцать милли­о­нов я не пове­рил. Я сказал, что я из Европы и к их амери­кан­ским болез­ням не имею ника­кого отно­ше­ния. Ещё я выска­зал пред­по­ло­же­ние, что херпис, как и гэй-канцер, приду­мало и распро­стра­няет Си Ай Эй, дабы оста­но­вить дека­дент­ское гние­ние, охва­тив­шее насе­ле­ние Соеди­нен­ных Штатов. Такие, как они есть, всё время ебущи­еся секс-маньяки, нимфо­манки и гомо­сек­су­а­ли­сты, не смогут проти­во­сто­ять совет­скому наше­ствию на Америку. Дабы пристру­нить своё насе­ле­ние, специ­а­ли­сты Си Ай Эй по пропа­ганде взяли две редкие формы болез­ней (а их суще­ствуют сотни, если не тысячи видов) и подсу­нули их прессе. Пресса послушно превра­тила их в эпиде­мии. «Прези­денту Рейгану нужны здоро­вые, крас­но­щё­кие амери­кан­ские семьи, — сказал я Элиз. — Еван­ге­ли­стам и вновь рождён­ным христи­а­нам нужны здоро­вые семьи… Опера­ция “гэй-канцер — херпис” навер­няка снизила внебрач­ную сексу­аль­ную актив­ность амери­кан­цев вдвое, если не в десять раз… И укре­пила амери­кан­скую семью. И тем самым укре­пила амери­кан­скую госу­дар­ствен­ность». Презер­ва­тив я одеть на член отка­зался. Я терпеть не могу резину в любом виде.

Нью-йорк­ская соци­аль­ная реклама про бич 1980-х — СПИД / AIDS, он же «gay cancer»

От нечего делать девушки вдруг пригла­сили меня на обед. В квар­тиру румына, бродя­щего в Гима­лаях. Вместе с собой я взял на обед фран­цуз­ского юношу Тьерри, моего прия­теля, приле­тев­шего со мной в Нью-Йорк на одном само­лёте. Ему негде было жить, посему я дого­во­рился с Лёлей, что она возь­мет Тьерри к себе на неко­то­рое время, пока они друг другу не осто­п­из­дят…

И вот мы сидели и преда­ва­лись друже­скому трёпу на фоне зелё­ных расте­ний гима­лай­ского румына, како­вые зани­мали два обшир­ных окна и взби­ра­лись на антре­соль, ту самую, где стоит кровать и несколько утр тому назад Элиз протя­ги­вала мне презер­ва­тив.

Как многие женщины её возраста, Лёля — алко­го­лик. По мере того как пони­жался уровень кали­фор­ний­ского «Шабли» в галло­но­вой бутыли зеле­ного стекла, Лёля стано­ви­лась всё более придир­чи­вой и снова и снова повто­ряла Тьерри усло­вия его пребы­ва­ния в её квар­тире. Почему-то Л ля особенно упирала на то, что фран­цуз должен будет тщательно мыться всякий раз, когда он будет ложиться в её постель…

Рассе­янно прислу­ши­ва­ясь к теперь уже пьяному голосу Лели, я невни­ма­тельно разго­ва­ри­вал с Элиз, мы ожидали китай­скую еду, зака­зан­ную по теле­фону в ближай­шем ресто­ране. Чувство­вал я себя прекрасно, за день успел напи­сать восемь стра­ниц книги, и сидел, попи­вая вино с женщи­нами, кото­рые меня по-своему любили и уважали, как бы с членами моей семьи, и посему мне было спокойно и хорошо, как, возможно, чело­веку бывает спокойно и хорошо, если он сидит меж люби­мых сестер. Тьерри при жела­нии мог сойти за млад­шего брата… Улыба­ю­щийся дели­вери-китаец принёс еду, и девушки насто­яли на том, что платят за еду они. Я согла­сился и только вручил китайцу доллар за услуги. Сунув мой доллар в карман, китаец, медленно пятясь к двери, с види­мым удоволь­ствием обозре­вал полу­пья­ных деву­шек и нашу компа­нию. Я думаю, он счаст­лив был бы остаться неко­то­рое время с нами и вска­раб­кался бы, не снимая белого фартука, на одну из деву­шек.

Поедая скры­ва­ю­щи­еся среди морё­ных овощей свинину и курицу, обильно смазы­вая всё это сой-соусом, сопро­вож­дая рисом и опять и опять белым вином и пивом в случае Тьерри, мы нако­нец погло­тили все изде­лия китай­ской кухни и отва­ли­лись от стола, пере­ва­ри­вая. И тут, под звуки музыки румына, девушки пред­ло­жили мне пойти к сооте­че­ствен­нику Алексу, с кото­рым, каждая по отдель­но­сти и обе вместе, они дружат. Ничего удиви­тель­ного в дружбе двух русских деву­шек с русским худож­ни­ком не было. Я даже не сомне­вался, что каждая по отдель­но­сти или обе вместе подружки Лёля и Элиз выспа­лись с худож­ни­ком, если это вообще возможно. Однако я их не осуж­дал, я давно понял, что женщины принад­ле­жат всем мужчи­нам, миру, и было бы нера­зумно и эгои­стично стараться сохра­нить их только для себя.

Я поду­мал: «Если это вообще возможно», — имея в виду, что, несмотря на годы знаком­ства, в сексу­аль­ном плане Алекс, мягко говоря «неопре­де­лё­нен» для меня. Да, он женат, и у него оста­лись в Париже худож­ница-жена — старше его, и худож­ница же, талант­ли­вая семна­дца­ти­лет­няя дочка. Да, сам Алекс, обла­чён­ный в кожа­ные садист­ские одежды, я уверен, произ­во­дит на непо­свя­щен­ного чело­века впечат­ле­ние твёр­дого, воле­вого, силь­ного и грубого мужчины Алекса. На его картины, рисунки и лито­гра­фии — есть картины, рисунки и лито­гра­фии чело­века, запу­тав­ше­гося среди полов, чело­века неопре­де­лён­ного пола. Слад­ко­ва­тая непри­стой­ность исхо­дит от его работ…

Влади­мир Высоц­кий на фоне картины «Мета­фи­зи­че­ский бюст» в мастер­ской худож­ника М. Шемя­кина в Париже. 1975 год

«Нет, — сказал я. — Вы идите, а я поеду домой. Я не хочу видеть Алекса в хуёвом состо­я­нии. Побе­до­нос­ный вундер­кинд Алекс, всеоб­щий люби­мец, счаст­лив­чик и барин, я уверен, не научился спокойно пере­но­сить жизнен­ные неудачи и времен­ные труд­но­сти. Судя по его голосу, девочки, а я гово­рил с ним пару дней назад по теле­фону, он в жуткой депрес­сии. Я не пойду».

«Ну, Лимо­нов, — сказали они, — не порть нам вечер…»

«Ну, девочки, — сказал я, — не портьте мне вечер. Я пришёл к вам на обед, я хочу, чтобы вы меня развле­кали. Развле­кайте меня. Алекса я знаю лучше, чем вы, обще­ние с ним не развле­че­ние, но доста­точно тяжё­лая работа».

«Ну, Лимо­нов!» — взмо­ли­лись они, и Элиз, зайдя сзади за стул, на кото­ром я сидел, обняла меня и стала цело­вать в шею.

«Забудьте об этом», — попро­сил я и заго­во­рил с Тьерри о чём-то. Может быть, мы с ним стали вспо­ми­нать, как меня аресто­вали тамо­жен­ники в аэро­порту Кеннеди, и как мы с ним поте­ря­лись тогда, и как он нашёл меня только через объяв­ле­ние в «Вилледж Войс»…

Две пизды зашеп­та­лись и забе­гали по квар­тире. Лёля взобра­лась наверх на антре­соль, а Элиз, взяв в руки боль­шую ржавую лейку, почему-то стала поли­вать цветы и расте­ния. Я невни­ма­тельно следил за их действи­ями, но, пере­го­ва­ри­ва­ясь с Тьерри, кото­рый очень устал и хотел спать, всё же увидел, что Элиз полезла с лейкой в окно. За окном был довольно широ­кий карниз, и на нём также стояли кадки с расте­ни­ями. Туло­вище Элиз вышло в окно и скры­лось, затем утяну­лась рука с лейкой, и нако­нец одна за другой утяну­лись осто­рожно её заго­ре­лые ноги.

Я вспом­нил про презер­ва­тив и засме­ялся. Тьерри удив­ленно посмот­рел на меня из страны сна. Ему было 24, это был его первый визит в Нью-Йорк, он был беден, и вот уже неделю он каждую ночь спал в другой постели… «Ой!» — вскрик­нула за окном Элиз, и вслед за корот­ким «Ой!» после­до­вал тупой звук чего-то очень тяжё­лого, свалив­ше­гося с нашего третьего этажа на асфальт. Слава Богу, это была не Элиз, потому что она спешно пока­за­лась в окне: «Я свалила горшок с паль­мой!»

«Пизда! — сказал я. — И, конечно, прохо­жему старичку на голову?» — За музы­кой, харка­ю­щей звуками из четы­рёх коло­нок румына, ничего не было слышно снизу, кроме поли­цей­ских сирен на Брод­вее.

«Кажется, нет», — с неуве­рен­ной надеж­дой объявила Элиз и умча­лась из квар­тиры. Я привычно ощупал свои карманы на случай, если вдруг придёт поли­ция. Нет, ничего инкри­ми­ни­ру­ю­щего в карма­нах не было. Пару джойн­тов я пере­ме­стил из бумаж­ника в горшок с неиз­вест­ной мне породы буйным тропи­че­ским расте­нием, сунул джойнты между корней.


Манх­эт­тен 1980-х гг.

Побе­гав неко­то­рое время между улицей и апарт­мен­том, дамы нако­нец верну­лись, запы­хав­ши­еся и доволь­ные, с вени­ком и боль­шой желез­ной кастрю­лей, служив­шей горш­ком покой­ной румын­ской пальме.

Мы ещё выпили вина, уже из другого галлона. Тьерри стоило боль­ших усилий держать глаза откры­тыми, он с нетер­пе­нием ожидал конца вечера, но не мог уйти без квар­тир­ной хозяйки Лели.

«Пошли, пошли, Лимо­нов, Алекс нас ждёт! — вдруг опять завела старую песню Леля, подойдя ко мне сзади, как раньше Элиз, и целуя меня в голову. — Я звонила ему полчаса назад и дого­во­ри­лась, что мы придём около часу ночи. Он очень хочет тебя видеть».

«Эй! — возму­тился я.- Но я не хочу его видеть. И что за манера устра­и­вать для меня свида­ния? Если бы я хотел, я бы позво­нил ему сам. Но я не хочу! Вы, девочки, знаете Алекса без году неделя, я же позна­ко­мился с ним в Москве сто лет назад. Если он пьёт, расшился, а он пьёт, то прият­ного в обще­нии с ним мало… Да и трез­вый он мне давно неин­те­ре­сен. В лучшем случае в тысяч­ный раз расска­жет о подви­гах своего отца-кава­ле­ри­ста…»

«Но ведь он твой друг…» — недо­уме­ва­юще восклик­нули девушки.

«Вот именно поэтому я его и не хочу видеть. Потому, что я слиш­ком хорошо его знаю…»

«Ему сейчас тяжело, — сказали жалост­ли­вые русские женщины. — Ему будет приятно, что ты о нем не забыл…»

«Ему было тяжело очень часто. И я всегда появ­лялся рядом с ним по первому его требо­ва­нию. Он звонил мне в три часа ночи и просил прие­хать… потому что он, если я не приеду, убьет свою любов­ницу в номере отеля “Эссекс Хауз”, здесь, в Нью-Йорке… или он покон­чит с собой в ресто­ране “Этуаль де Моску” в Париже, или…»

«Пошли, Лимо­нов… — взмо­ли­лись они опять. — Какой бы он ни был, но он же твой друг. Друзей не бросают в беде!».


Greetings from New York — доку­мен­таль­ное кино про моло­дёжно-субкуль­тур­ный Нью-Йорк 1983 год.

И я пошёл с ними, хотя столько уже раз в моей жизни я позже очень жалел, что поко­рялся чужой воле и не слушался всегда силь­ного и трез­вого во мне инстинкта само­со­хра­не­ния, кото­рый гово­рил мне: «Не иди!»

По дороге обна­ру­жи­лось, что Лёля совер­шенно пьяна, а Тьерри еле двигает ногами. «Дай парню ключи, пусть он идёт спать! — прика­зал я Леле. — Гуд бай, Тьерри!» — сказал я ему.

«Спасибо, Эдвард, — улыб­нулся он. — Очень жаль, что я не могу пойти с вами, но я слиш­ком устал за прошед­шую неделю. Я нужда­юсь в хоро­шем сне. И мои ноги…» На всё ещё шумном во втором часу ночи Брод­вее, около пере­се­че­ния его с 8-й улицей, пьяная Леля, вытя­ги­ва­ясь вверх к высо­кому Тьерри, опять стала требо­вать, чтобы он тщательно вымылся, перед тем как лечь в её постель.


Видео­за­пись с поезд­кой по нью-йорк­скому Брод­вею 1980-х гг.

«Хватит пиздеть про свою непри­кос­но­вен­ную постель, — прервал её я. — Лучше объясни ему, какой ключ откры­вает какой замок, и пусть идёт. Он спит на ходу от уста­ло­сти. Не будь буржу­аз­ной зану­дой…»

Мы пошли. Я и Элиз впереди, в руке у Элиз пласти­ко­вый мешок с галло­но­вой буты­лью номер два, в кото­рой ещё было прибли­зи­тельно на четверть белого вина. Пройдя блок и вдруг обна­ру­жив, что Лели рядом с нами нет, мы огля­ну­лись и увидели её присев­шей прямо на Брод­вее на корточки. Штаны были сдви­нуты у неё на колени, голый зад лоснился в луче брод­вей­скою фонаря. Она писала.

«Ёб её бога мать! — выру­гался я. — Совсем с ума сошла!»

«Она всегда так делает, когда напьётся, — равно­душно конста­ти­ро­вала Элиз. — Она тогда писает часто и где придётся. У неё тогда недер­жа­ние мочи». Мы пошли дальше, я, стара­ясь не думать о Леле. Сзади разда­ва­лись её крики, требу­ю­щие, чтобы мы её дожда­лись:

«Бляди! Подо­ждите же! Суки!»

«Ты что, не можешь потер­петь? — сказал я Леле зло, когда она догнала нас. — Или, по край­ней мере, отойти за угол?!»

«Не будь ханжой, Лимо­нов!» — пьяно крик­нула Леля.

«Если тебя кто-нибудь попы­та­ется выебать в следу­ю­щий раз, когда ты вот так прися­дешь со своей жопой, я за тебя засту­паться не буду!» — объявил он ей очень зло. Мало того, что они меня тащили туда, куда я не хотел идти, так я ещё должен был любо­ваться на их физио­ло­ги­че­ские отправ­ле­ния.

Оста­ток дороги до дома Алекса в Сохо мы про шагали в молча­нии, изредка преры­ва­е­мом неслож­ными вопро­сами Элиз, обра­щён­ными ко мне, и руга­нью споты­ка­ю­щейся время от времени на хуёвых мосто­вых Сохо Лели… Из хроми­ро­ван­ного, с зерка­лом в потолке, необы­чайно роскош­ного для Сохо элевей­тора мы вышли прямо на Алекса Амери­кан­ского.

«Здорово, Лимон, ёб твою мать!» — Кривая улыбочка была на губах моего друга. Он с силой сжал мою ладонь и, притя­нув меня к себе, обнял. «ёб твою мать» прозву­чало как ласка. Алекс обнял и скользко поце­ло­вал меня. От него пахнуло потом и духами «Экипаж».

Михаил Шемя­кин, Фото­порт­рет. Нью-Йорк, 1980-е гг. Фото­граф Нина Аловерт.

Он очень изме­нился. Коро­тень­кая шёрстка прикры­вала его крутую креп­кую голову. Раньше волосы были париж­ские, эстет­ские, длин­ные. Из-под белой тишотки без рука­вов белыми круг­лыми мешками выпи­рали плечи. Он набрал веса и сил. Неиз­мен­ные кава­ле­рий­ского типа сапоги и чёрные узкие деми-джинсы допол­няли его костюм.

«Здоро­вый стал, как зверь. Нака­чался!» — объявил я, огля­дев Алекса. Он не только нака­чался, но и шрамов у Алекса приба­ви­лось. В допол­не­ние к старым шрамам на руках и не так давно появив­ше­муся шраму, пере­се­ка­ю­щему лицо (такой шрам мог иметь его папа-кава­ле­рист при взятии Берлина или другого враж­деб­ного города — сабель­ный), даже плечи Алекса теперь были укра­шены шрамами. Злые языки утвер­ждали, что Алекс режется сам, при помощи бритвы. Мне всегда было ясно, что Алекс — личность стран­ная, но именно это меня в нём и привле­кало.

«Гири тягаем…» — объяс­нил за Алекса причину его тугих мешоч­ных плечей стоя­щий за Алек­сом казак. Кроме адъютанта-казака, вместе с Алек­сом в мастер­ской прожи­вал и адъютант-грузин. «Ну что, пизда? — Алекс взял пьяную Лёлю за шею и притя­нул к себе. — Опять напи­лась?» — Притя­нуть Лёлю к себе легко, потому что малень­кого роста блон­динка ничего не весит. Они поце­ло­ва­лись. Другой рукой Алекс схва­тил Элиз и притя­нул её к себе с другой стороны, так что вино в бутыли резко бульк­нуло.

По лаки­ро­ван­ному паркету мимо широ­кой винто­вой лест­ницы, веду­щей на второй этаж, мы прошли к столу, вокруг кото­рого эта банда, очевидно, поме­ща­лась до нашего прихода. Казак, обте­рев пред­ва­ри­тельно поло­тен­цем, поста­вил перед нами разно­об­раз­ные сосуды. У них было пиво, я сказал, что буду пить пиво, потому передо мной поста­вили немец­кую пивную кружку краси­вого цвет­ного стекла.

«Ну что, Лимон, бля… Как живёшь?» — сказал Алекс, дотя­нув­шись до моего плеча со своего высо­кого массив­ного кресла во главе стола. Стул, на кото­ром сидел я, тоже был высо­кий, старин­ный и краси­вый, другие стулья были краси­вые, эстет Алекс привёз их из париж­ской квар­тиры, но кресло было одно, для босса.

«Важный стал, Лимон, сука…» — сказал Алекс и, потре­пав меня по шее, вдруг схва­тил мою левую руку и больно выкру­тил её.

«Оставь руку!» — как можно спокой­нее сказал я. — Не то полу­чишь любой из этих буты­лей по голове, — указал я на стол, на кото­ром в беспо­рядке стояли бутыли, банки пива, массив­ные кружки, брон­зо­вые подсвеч­ники. Сказав «буты­лей», я имел в виду брон­зо­вый подсвеч­ник. И руку он мою не отпус­кал, было больно, я доба­вил: «Обижусь!».

Он меня знает, он знает, что если я что-то говорю, то я имею это в виду. Он отпу­стил руку и, обняв за шею, поце­ло­вал меня.

«Ты что, Лимон, я же тебя люблю. Ты мой един­ствен­ный друг».

«Совсем охуел, Алекс?! — сказал я, поти­рая левую руку. — Ты что такой дикий…»

«Страна такая, Лимон… — хули­ган­ски улыб­нулся он. — Не обижайся, ты же знаешь, как я тебя люблю. Ты для меня как брат. Ты брат мой! — закон­чил он поэти­че­ски. — Давай выпьем!» — И стук­нул с размаху крепко своей пивной круж­кой о мою пивную кружку.

«Видишь, как живу! — обвёл он рукой мастер­скую. — Там наверху ещё один этаж, — он указал на винто­вую лест­ницу, как раз за моей спиной. — Там спальни». — От везде­су­щих русских сплет­ни­ков, сеть их охва­ты­вает все мате­рики и даже острова мира вплоть до Новой Зелан­дии, я знал, что Алекс дошёл до такой жизни, что вынуж­ден будто бы совсем на днях отка­заться от второго этажа и стас­ки­вает все вещи на остав­шийся. Но я ничего Алексу не сказал. Я Алекса всегда любил стран­ною любо­вью, я гордился его псев­до­рус­ской широ­той, его безу­мием чело­века, неиз­вестно зачем, исклю­чи­тельно из пижон­ства истра­тив­шего множе­ство денег на всех и каждого. Было бы бестактно указать ему на надви­га­ю­щу­юся его бедность. «Лёля, сооб­щив­шая мне по секрету, что Алекс зани­мал у неё деньги на еду, посту­пила нехо­рошо», — поду­мал я.

На другом конце стола, пыта­ясь налить себе в бокал вина, Лёля не сумела удер­жать галло­но­вую бутыль в равно­ве­сии и, задев ею о бокал, выплес­нула содер­жи­мое бутыли на стол и на свои светло-олив­ко­вого цвета брюки.

«Ёб твою мать! — выру­га­лась Леля. — Ни одного джентль­мена вокруг!»

«Пизда дурная…» — проком­мен­ти­ро­вал Алекс. Сидев­ший рядом с Лёлей казак оглу­ши­тельно захо­хо­тал. Неве­ро­ятно широ­кая под клет­ча­той рубаш­кой грудь его зако­лы­ха­лась.

«Я ж тебя люблю, Лёль­чик!» — восклик­нул казак и, выйдя в кухню, вернулся с кучей бумаж­ных салфе­ток. Торо­пясь, мы сообща разбро­сали салфетки по столу. Лёля, брезг­ливо припод­няв­шись в мокрых брюках, дотя­ну­лась до бутыли и, взяв её обеими руками, неко­то­рое время пила из бутыли вино, шумно взгла­ты­вая.

«Штаны-то сними, посыпь солью, а то пятна оста­нутся, — посо­ве­то­вал ей казак. — Я тебе какой-нибудь халат дам». — Вдвоём, пока­чи­ва­ясь, они ушли наверх.

«Смот­рите там у меня, не ебаться! — строго закри­чал им вслед босс Алекс. И опять, обра­тив своё внима­ние на меня, спро­сил: — Ну как живёшь, Лимон, с лягу­шат­ни­ками?»

«Тихо живу, — сказал я. — Пишу себе. Ещё одну книгу напи­сал».

«Во Фран­ции нечего делать твор­че­скому чело­веку», — убеж­дённо объявил Алекс.

«Париж краси­вый?» — вдруг спро­сил доселе скромно сидев­ший в самом даль­нем углу стола грузин.

«В жопу там в Париже ебут таких, как ты, Шалва… — незло, но насмеш­ливо сказал Алекс. — Лимон, хочешь его выебать? Он, кажется, по тому же самому делу, что и ты, — захо­хо­тал Алекс. — Пойдите, пойдите на второй этаж, там на всех места хватит… Идите, маль­чики…»

Алекс знал по мень­шей мере одну из моих жён, но почему-то упорно продол­жает держать меня за гомо­сек­су­а­ли­ста. На людях. Я нико­гда особенно не возра­жаю, после выхода моей книги «Это я — Эдичка» многие в миро­вом русском комью­нити считают меня гомо­сек­су­а­ли­стом. Одна­жды, я был как раз в обще­стве Алекса в тот вечер, мне пришлось дать по морде наглецу, подо­шед­шему к нашему столику, назвав­шему меня гряз­ным педе­ра­стом. В русском ресто­ране в Бруклине. Я сам шучу по поводу своего гомо­сек­су­а­лизма направо и налево. Но не Алексу, по секрету расска­зав­шему мне как-то, как его ещё пятна­дца­ти­лет­ним маль­чи­ком совра­тил отец-насто­я­тель в русском мона­стыре, меня на эту тему подъё­бы­вать.

«Ты что такой агрес­сив­ный сего­дня?» Он оправ­дался:

«Ой, Лимон, какой же ты обид­чи­вый. Я же тебя люблю, Лимон! Я твой брат.

Ты помнишь, ты сам сказал мне после смерти Володи: «Хочешь, Алекс, я заменю тебе Володю?»

«Хитрый ты, Алекс… — сказал я. — Всё помнишь, что тебе выгодно».

«А ты думал… — усмех­нулся он. — Эх, Лимон, друг ты мой… — Опять, потя­нув­шись до меня с трона, он больно шлёп­нул меня по плечу: — Рад тебя видеть! Думал, не придёшь. Все, все от меня отвер­ну­лись! Труд­но­сти у меня, денег временно нет, гале­рей­щика нет, вот и дела хуевые пока… Но я вылезу! Я вылезу и всем им, сукам, покажу!»

Я поду­мал, что чело­век он силь­ный, хотя и не очень разум­ный. Выле­зет, навер­ное.

«Эй! — крик­нул грубиян Шалве. — Посмотри там в холо­диль­нике, оста­лось ли ещё выпить».

Грузин молча встал и пошел к холо­диль­нику. Загля­нул:

«Только одна банка пива, Алекс». «Сходи за пивом, раз не хочешь ебаться с Лимо­ном», — ласково сказал Алекс и, вынув из бумаж­ника двадцать долла­ров, дал их грузину.

По этим-то двадцати долла­рам, как-то несвой­ственно-бережно пере­дан­ным Алек­сом Шалве, я и понял, что поло­же­ние его действи­тельно очень серьёз­ное. Обычно двадца­ти­дол­ла­ро­вых бума­жек в бумаж­нике Алекса просто не было. Только сотен­ные. Сдачу с сотен­ных Алекс всегда бестол­ково затал­ки­вал в джинсы и, когда в следу­ю­щий раз распла­чи­вался, выни­мал опять сотен­ную. Это был его особый, русско-кава­ле­рий­ский шик.

«Я расши­ва­юсь, — дове­ри­тельно объявил мне Алекс. — Ничего крепче пива мне нельзя».

«Я бы на твоём месте и пива не пил», — заме­тил я неодоб­ри­тельно.

«Пошёл на хуй, Лимон, не учи меня».

«Распу­стился ты, — сказал я. — Руга­ешься как извоз­чик. Разве главе космо­го­ни­че­ской школы подо­бает так ругаться?»

Следует сказать, что Алекс действи­тельно объявил себя одна­жды главой
космо­го­ни­че­ской школы в живо­писи. Я думаю, и сам Алекс не знал, что это такое, но стать главой школы ему было необ­хо­димо, он считал, что это респек­та­бельно.

«Научили тебя во Фран­ции…», — разо­ча­ро­ванно-презри­тельно протя­нул Алекс.

— Интел­ли­гент­ным стал… Точно, — сказал он, обра­ща­ясь уже к Элиз. — Там все такие, как Лимон, любят попиз­деть… Потому я и сбежал оттуда«.

Самого Алекса упрек­нуть в интел­ли­гент­но­сти трудно. За десять лет жизни во Фран­ции Алекс едва научился лепе­тать по-фран­цуз­ски, и я его за это подсо­зна­тельно прези­рал, спра­вед­ливо считая его чело­ве­ком огра­ни­чен­ным и
нелю­бо­пыт­ным, хотя и талант­ли­вым. Но талант должен разви­ваться, а какое разви­тие, если Алекс не читает, с новыми людьми не встре­ча­ется, а только меха­ни­че­ски произ­во­дит свои картины, сидя взаперти, окру­жён­ный каза­ками и другой русско­го­во­ря­щей челя­дью.

По лест­нице, громко гогоча, спустился казак, а за ним, пьяно улыба­ясь, спусти­лась голая ниже пояса Леля, держа в руках свои мокрые штаны. Она была без трусов и, спус­ка­ясь, погла­жи­вала свет­лый треуголь­ник волос в месте схож­де­ния ног.

«Ты почему, сука, голо­жо­пая? — засме­ялся Алекс. — Почему она без штанов?» — обра­тился он к казаку.

«Не хочет мой халат одевать. Гово­рит, что халат воняет и слиш­ком боль­шой для неё…» — прохо­хо­тал казак, содро­га­ясь могу­чей грудью.

«А что, я тебе не нрав­люсь такая?..» — криво усмех­ну­лась Лёля и, подтя­нув мышцы ягодиц, прошлась мимо стола, за кото­рым мы сидели.

«Вот мы сейчас тебя выебем, пизда, тогда дохо­дишься!» — с види­мым отвра­ще­нием пригро­зил Алекс.


Клип амери­кан­ской indie-группы The B-52’s — Song For A Future Generation, 1983 год. Кому 1980-е гг. — эпоха заката (СССР), кому эпоха не менее драма­ти­че­ских пере­мен (Вели­ко­бри­та­ния), а кому — гламура, консю­ме­ризма и бескон­троль­ного обога­ще­ния (США).

Лёля, хотя и мини­а­тюр­ная, сложена очень пропор­ци­о­нально, и если не смот­реть на её пьяную физио­но­мию (всегда, когда она сильно напи­ва­ется, кончик носа у неё крас­неет и лоснится), эсте­ти­че­ски пред­став­ляет из себя совсем не непри­ят­ное зрелище. Лёля проде­фи­ли­ро­вала мимо нас и села на своё преж­нее место, но затем пере­села вдруг на место отсут­ству­ю­щего грузина и, обна­ру­жив, что в его тёмного стекла бокале есть вино, выпила его залпом.

«Ещё выпить хочу… — объявила она капризно. — Дайте выпить!»

«Сейчас Шалва прине­сёт, — успо­ка­и­ва­юще сооб­щила Элиз подруге. — Подо­жди». К ногам Лели подо­шёл вдруг доселе мирно спав­ший в одном из углов жирный буль­дог Алекса и, заин­те­ре­со­ванно обню­хав её ноги, встал на задние лапы, а перед­ние поло­жил на стул и потя­нулся морщи­ни­стым свиным носом к её пизде.

«Фу, дурак!» — взвизг­нула Леля.

«Выеби, выеби ее, Фунт! — обра­до­вался Алекс. — Покажи ей, засунь ей шерша­вого в шахну!..»

Все мы, вклю­чая Элиз, обра­до­ва­лись неожи­дан­ному развле­че­нию и стали заин­те­ре­со­ванно наблю­дать за Лелей и Фунтом.

«А что… — начал я к своему собствен­ному полному недо­уме­нию. — Слабо тебе, Лель­чик, поебаться с буль­дож­кой?..» — Очевидно, я был всё ещё зол на алко­го­личку за её присе­да­ния на улице или, может быть, мне просто захо­те­лось её спро­во­ци­ро­вать на невин­ное зрелищ­ное меро­при­я­тие. Не знаю, я схули­га­нил, а уж потом поду­мал.

«Ни хуя не слабо… — возра­зила Леля, споткнув­шись на букве “с” в “слабо”.

Очевидно, стакан вина, принад­ле­жа­щего грузину, шиба­нул ей в голову. — Не слабо, — повто­рила она и, соскольз­нув со стула, вдруг опусти­лась на сияю­щий паркет­ный пол голым задом и раздви­нула ноги. — Иди, иди сюда, милый!» — позвала она отшат­нув­ше­гося было буль­дожку. Буль­дог засо­пел и с удоволь­ствием ткнулся носом в Лелину пизду, обню­хи­вая.

«Га-га-га-га!» — смущённо загро­хо­тал казак и расстег­нул ещё одну пуго­вицу на своей клет­ча­той рубахе, уже и без того обна­жав­шей его пузо.

«Ну и блядь! — криво усмех­нулся Алекс. — Сказано, русская баба и со свиньей ляжет. Ну, Фунт, покажи ей, какие мы… Воткни ей по самые уши!»

Буль­дог в явном заме­ша­тель­стве не знал, что ему с Лелей делать. В конце концов, не отни­мая носа от Лели­ной пизды, он пристро­ился пузом на одну из её ляжек и быстро-быстро задро­жал по ней.

«Не так, не так, малень­кий дура­чок… — ласково прого­во­рила Лёля и схва­тила Фунта за перед­ние лапы, потя­нула его на себя, на живот. — Сюда, дура­чок, сюда иди…»

Казак засо­пел, и лицо его вдруг сдела­лось тёмно-крас­ным, он, не отры­ва­ясь, глядел на копо­ша­щихся буль­дога и Лелю. Элиз, привык­шая, очевидно, ко всему, хихи­кала. Я? Я думаю, что я чуть натя­нуто улыбался. Алекс с ухмы­лоч­кой превос­ход­ства пока­чи­вал голо­вой и повто­рял: «Ну что, бля, возь­мёшь с русской бабы…». Однако, зная Алекса очень хорошо, я пони­мал, что ситу­а­ция ему, в общем-то, нравится.

Буль­дог сопел, как первый паро­воз братьев Чере­па­но­вых… Лёля продол­жала ласко­вым шёпо­том давать буль­догу советы. Шуточка пере­ста­вала быть смеш­ной. Ёбаный зверь был, кажется, по-насто­я­щему возбуж­дён. Не совсем было понятно, попал ли он своим буль­до­жьим членом в Лёлю… Мне, во всяком случае, с моего стула видно не было, ко мне Лёля лежала боком.

По-види­мому, не я один почув­ство­вал, что шутка уже пере­секла границы смеш­ного и пере­хо­дит в нечто иное по харак­теру, потому что Элиз встала и, подойдя к Леле, накло­нив­шись, схва­тила её за руку. «Вста­вай, хватит хуйнёй зани­маться!» — раздра­жённо сказала она. Буль­дог поднял голову на Элиз и вдруг зары­чал.

Алекс, тяжело ступая по паркету своими сшитыми на заказ кава­ле­рий­скими сапо­гами, прошел к Леле и Фунту и вдруг коротко ткнул её носком сапога в ребра.

«Вста­вай, пизда… Я не хочу, чтобы Фунт подхва­тил от тебя гоно­рею…»

«Иди на хуй, Алекс…», — обиженно сказала с пола Леля.

«Ах ты, вонючка пога­ная!» — удивился Алекс и, сделав несколько шагов к стулу, на кото­ром лежали штаны Лели, взял их и пошёл с ними к проти­во­по­лож­ной стене студии.

«Отдай мои брюки!» — вско­чила Леля. Фунт жирно шлёп­нулся на паркет и обиделся.

Леля подбе­жала к Алексу и попы­та­лась схва­тить его за могу­чую руку.

«Вонючка парши­вая!» — ласково повто­рил Алекс и выста­вил руку, в кото­рой держал Лёлины штаны, в откры­тое окно. Лёлю он легонько оттолк­нул, от этого легкого тычка Лёля улетела на самую сере­дину лофта…

«Не бросай, мудак!» — закри­чала Лёля. «Хэй, Алекс… — сказал я. — Отдай ей брюки. Это уж слиш­ком…»

«Да, Алекс, успо­койся…» — сказала Элиз. «Алекс?» — попро­сил даже казак. Но желез­ный Алекс, неумо­ли­мый Алекс, разжал пальцы, и послуш­ные закону земного притя­же­ния Лелины штаны устре­ми­лись к земле. Вниз.

«Мудак! Сука!» — закри­чала Лёля и, подбе­жав к двери элевей­тора, нажала кнопку. Почти тотчас же двери отво­ри­лись, и из элевей­тора шагнул к нам Шалва, прижи­ма­ю­щий к груди несколько блоков пива, постав­лен­ных один на другой. Едва не сбив его с ног, Лёля вско­чила в элевей­тор.

«Лёля! Ты же голая!» — крик­нула ей вдогонку Элиз.

«Ха-ха-ха! — ехидно смеялся Алекс, стоя­щий у окна. По его особенно иезу­ит­скому изде­ва­тель­скому смеху было понятно, что он пьянеет, что, впро­чем, проис­хо­дит очень быстро, когда он распи­ва­ется. — Сейчас полу­чим удоволь­ствие. Хэй, Лимон, иди сюда! Посмот­рим, как эту голую жопу выебут прямо на улице… Шалва, все идите сюда!..»

Я подо­шёл, и в самом деле любо­пыт­ствуя, что же произой­дёт, хотя проис­хо­дя­щее мне и не нрави­лось. Алекс унижал Лёлю. А какая бы она, Лёля, ни была, алко­го­личка, садя­ща­яся писать на улице, она была наша подруга, посему Алекс ведёт себя гнусно. Я решил уйти тотчас, как только Лёля и её штаны воссо­еди­нятся.

«Хэй, пизда голо­жо­пая!» — закри­чал Алекс, высу­нув­шись в окно и, очевидно, увидев Лелю. Я подо­шёл к другому окну, также откры­тому, а точнее, это было то же огром­ное, во всю стену окно, только другая его часть, и загля­нул вниз. Далеко внизу, этаж был седь­мой амери­кан­ский, я увидел голо­но­гую фигурку в крас­ной корот­кой тишотке, расте­рянно метав­шу­юся по улице.

«Пизда голо­жо­пая! Смот­рите, люди, на голо­жо­пую пизду!» — истошно заорал Алекс в ночь, и из дома напро­тив, из таких же, очевидно, лофтов, как и у Алекса, стало высо­вы­ваться мест­ное насе­ле­ние и смот­реть туда же, куда смот­рел и Алекс и мы, на метав­шу­юся по улице в поис­ках штанов Лелю. Несмотря на поло­вину третьего ночи, поло­вина окон в Сохо свети­лась и из неко­то­рых доно­си­лась музыка.

«Муд-ааак! — прокри­чала Леля, задрав лицо в нашу сторону. — Муд-аак!» — Подняв руку, она погро­зила Алексу сжатым кула­ком.

«Ха-ха-ха-ха!» — злорадно прокар­кал Алекс. «Вправо, вправо иди, Лелька! — закри­чала рядом со мной Элиз. — На мусор­ный бак… ещё правее…»- Элиз пыта­лась помочь подруге. Я увидел, что, следуя совету Элиз, Лёля нашла штаны, взяла их и исчезла из поля зрения.

«Зачем ты её так? — сказал я Алексу, когда мы отошли от окна и верну­лись к столу. — Насколько я пони­маю, она тебе ничего плохого не сделала, а только хоро­шее». Я мог ему сказать: «Она же, мудак ты этакий, недавно тебе денег на еду одал­жи­вала и пизду свою, очень может быть, предо­став­ляла как хоро­шему другу, а ты?». Но Лёля просила меня никому эту его тайну не расска­зы­вать.

«Что это ты, Лимон, за Лельку-блядь засту­па­ешься?! — изумился Алекс.- Гума­нист хуев! — И решил пошу­тить: — Молчи, Лимон, а то сейчас тебя самого выебем». — Он захо­хо­тал.

Иногда, когда ему это было очень нужно, Алекс умел произ­ве­сти впечат­ле­ние интел­ли­гент­ного и воспи­тан­ного чело­века. На откры­тиях своих выста­вок, во время интер­вью с прес­сой… Но сейчас в Америке, где вообще все опро­ща­ются, Алекс, привык­ший к ноше­нию масок и поз, в допол­не­ние к своей природ­ной невос­пи­тан­но­сти и хамству, ещё стал носить хамство, как позу. Может быть, он в стране, где все боятся друг друга, быст­ренько соору­дил себе устра­ша­ю­щее, наме­ренно мужлан­ское защит­ное пове­де­ние. Не трогайте меня — я ужасен! И чтобы выгля­деть постраш­нее, укра­сил себя шрамами? Не знаю, это только догадка…

Я промол­чал. Раздался гудок интер­кома. Шалва пошел к элевей­тору и оттуда прокри­чал Алексу: «Это Леля!»

«Вот видишь, Лимон!» — сказал Алекс нраво­учи­тельно. — Эта пизда даже не способна обидеться. Ты её гонишь в дверь, а она входит в окно«.

Лёля выва­ли­лась из элевей­тора. Штаны были на ней. Нетвер­дой поход­кой она подо­шла к столу и стала между Алек­сом и Элиз, кото­рая теперь воссе­дала на моём месте, так как я решил себя обез­опа­сить на всякий случай от даль­ней­ших прояв­ле­ний Алек­со­вой любви. Прояв­ле­ния ещё вполне могли после­до­вать, Шалва принёс три пакета пива, по шесть буты­лок в каждом.

«Эх ты… сука-а! — протя­нула Лёля укориз­ненно, загля­ды­вая Алексу в глаза. — Я думала, ты мой друг, а ты… говно ты!..» — Правой рукой Лёля загребла со стола тяжё­лую пивную кружку и замах­ну­лась ею у головы Алекса.

Замах­ну­лась слиш­ком медленно, Элиз успела поймать её за руку:

«Ты что, с ума сошла, Лелька!»

«Сошла, — согла­си­лась та, — а чего он посту­пает, как говно?», — обер­ну­лась она к нам за спра­вед­ли­во­стью.

«Пизда, — сказал Алекс. — Я же тебя люблю. Иди сюда…» — И не дожи­да­ясь согла­сия малень­кой женщины, потя­нул Лелю на себя. Та, как пушинка, влеко­мая неудер­жи­мым сквоз­ня­ком, подле­тела к нему и пере­ло­ми­лась о его высо­кое коман­дир­ское колено. Чмок! — и Алекс жирно поце­ло­вал Лёлю в губы и долго так держал её у своих губ, не отпус­кая.

Когда же он Лёлю отпу­стил, та выгля­дела прими­рён­ной. «Блядь!» — ещё раз, послед­ний, выру­га­лась она и как бы в виде компен­са­ции отобрала у Алекса его краси­вую кружку с пивом. И выпила.

«Что ж ты на попу тянешь, дура… — миро­лю­биво, как бы желая лишь легко обсу­дить случив­ше­еся, подве­сти итог, сказал Алекс. И вдруг отрях­нул Лелю с колен. — Ты что, обос­са­лась?» — Алекс провел рукою по своим чёрным брюкам.

«Сам ты обос­сался, Алекс! — засме­я­лась Леля. — Это вино, дурак!», — Но ушла на всякий случай за мою и Элиз спины на проти­во­по­лож­ную сторону стола.

Я поду­мы­вал, как бы свалить, мне стало неин­те­ресно. Алекс и казак напе­ре­бой стали расска­зы­вать мне то, что я знал куда лучше их — о Нью-Йорке и его проис­ше­ствиях, о мазо­хист­ской ежеднев­ной ненуж­ной напря­жён­но­сти Вели­кого города. Расска­зы­вали, всё время срав­ни­вая Нью-Йорк с Пари­жем. Для них Нью-Йорк только начался год назад, для меня он уже кончился. Время от времени Алекс встав­лял в нью-йорк­ские рассказы фраг­менты воспо­ми­на­ний о своем папочке-кава­ле­ри­сте; эти воспо­ми­на­ния его я знал наизусть. Я сидел и думал, что Алекс огра­ни­чен, что он живёт в прошлом, что у каждого есть пото­лок и, может быть, Алекс достиг своего потолка.


Видео­за­пись Парижа 1980-х гг., всё ещё излюб­лен­ного города русской эмигра­ции. Эдичка туда пере­ехал в начале 1980-х гг. и даже с нуля выучил язык.

Прибли­зи­тельно через полчаса ещё более охме­лев­ший Алекс сидел с кривой улыбоч­кой на лице в своём дере­вян­ном троне, а на поручне трона сидела Элиз, кото­рую Алекс полу­об­ни­мал широ­кой рукою со шрамами. Может быть, я слиш­ком пристально погля­дел на Алекса и Элиз, не знаю, потому что Алекс вдруг хитро спро­сил меня: «Что, Лимон, ревну­ешь?», — и ещё теснее прижал Элиз к себе рукою, лежа­щей у неё на животе, отчего она, ласково хмык­нув, свали­лась с поручня трона на Алекса.

Я фырк­нул и пожал плечами. Элиз вполне симпа­тич­ная девушка, но такие отно­ше­ния, какие у нас с нею суще­ствуют, у меня суще­ствуют с ещё не менее чем полсот­ней женщин в разных стра­нах земного шара — от Кали­фор­нии до Брита­нии и Фран­ции. Элиз меня ни о чем не спра­ши­вала, я её ни о чем не спра­ши­вал. И, если уж на то пошло, я её ведь даже не выебал ещё в этот приезд из-за её боязни херписа и из-за рези­но­вого пошлого презер­ва­тива.

«Знаю, знаю… любишь… — продол­жая криво и пьяно улыбаться, бубнил Алекс, в то же самое время разми­ная то грудь, то ляжки девушки, сидя­щей на нем. — Любишь ты её, Лимон, знаю…» — Лицо Алекса то появ­ля­лось из-за спины Элиз, то исче­зало за спиной Элиз, поро­зо­вев­шее от пива, блед­ное лицо Алекса. Он нико­гда не заго­рает, мой друг Алекс. Прин­ци­пи­ально. Пого­ва­ри­вают, что у него плохие ноги и он стес­ня­ется их пока­зы­вать, потому никто не видел его разде­тым и без кава­ле­рий­ских сапог.

Постер спек­такля Миха­ила Шемя­кина «Нью-Йорк. 80-е. Мы.» Михаил Шемя­кин, 2015 год.

Лёля и казак галдели над своим пивом, грузин Шалва равно­душно сидел в самом даль­нем углу стола, погру­жен­ный в грузин­ские думы, Алекс тискал Элиз, впро­чем, безо всякого, по-моему, инте­реса, исклю­чи­тельно, чтобы меня позлить. Элиз, уже тоже одурев­шая от коли­че­ства пива, глупо хихи­кала. Я решил, что Алексу не удастся меня разо­злить.

«Хоро­шая жопа… — ворко­вал Алекс. — Правда, Лимон? Правда, у неё хоро­шая жопа?..» — Алекс пощу­пал жопу Элиз. Говоря объек­тивно, жопе Элиз не хватало пышно­сти и округ­ло­сти, но я не сказал об этом за столом, при всех, не желая обидеть подругу Элиз. Только поду­мал.

«Ох, какая жопа! — продол­жал Алекс. Вдвоём они тихо вози­лись в кресле, похи­хи­ки­вая… — Ну-ка, — вдруг прика­зал Алекс, — покажи им свою жопу! — Элиз смущённо заво­зи­лась. — Да не стес­няйся, покажи… Если бы у нас были такие жопы, мы бы их пока­зали, правда, Лимон?..»

«Он ко мне приё­бы­ва­ется. Раньше он не изби­рал меня мише­нью своих шуто­чек. Одичал, навер­ное. Но на меня где сядешь, там и слезешь», — поду­мал я. Алекс заста­вил Элиз встать во весь рост на троне. «Жопой к ним… Вот так…» — ласково приго­ва­ри­вал Алекс, возясь с чёрными штанами Элиз. Что-то там не рассте­ги­ва­лось, потому что он тихо выру­гался: «Бля!» Элиз время от времени обора­чи­ва­лась к нам, физио­но­мия у неё была пьяная, крас­ная и улыба­ю­ща­яся. Алекс нако­нец расстег­нул штаны и стал стас­ки­вать их, плот­ные, с бёдер Элиз. Стащил далеко к коле­ням и там, да, была жопа. Я видел жопу Элиз множе­ство раз до этого. Я пожал плечами. Алекс раздви­нул ноги девушки ровно настолько, чтобы просу­нуть между ними свою рожу. Рожа улыб­ну­лась нахально и сказала: «Нравится жопа, Лимон?».

«Да, нравится», — сказал я. Лёля и казак засме­я­лись. Шалва-грузин равно­душно и без эмоций сидел в даль­нем углу. Элиз обер­ну­лась к нам и кокет­ливо-пьяно улыб­ну­лась опять.

«О, какая!.. — Алекс поло­жил обе руки на жопу Элиз, сжал её. — А тут у тебя что? — хитро пробор­мо­тал Алекс из-за Элиз. — А-а-а, я знаю, тут у тебя пизда!.. — восхи­щенно прого­во­рил Алекс, прогло­тив букву ‘д’ в знаме­ни­том слове.

— Тут у тебя пиза… — повто­рил он с удоволь­ствием. — А мы туда палец, палец… — И чуть повер­нув Элиз к нам, так, чтоб нам было видно, Алекс действи­тельно сунул туда палец. Улыба­ясь всё той же азиат­ской улыбоч­кой, Алекс, прижав свою голову к бедру Элиз, неко­то­рое время держал палец в девушке. Затем вынул и пока­зал нам. — Хочешь посо­сать, Лимон?» — спро­сил он.

«Соси сам», — отве­тил я. И твёрдо решил хорошо ему врезать. Не по роже. Поса­дить его на место. Если бы по роже, они бы меня побили — Алекс, казак и Шалва-грузин. Мне надо­ели его штучки.

«А я пососу, — сказал Алекс. — Хочешь минет, Лизка? — взгля­нул он наверх в лицо Элиз. Та хихи­кала, да и что вразу­ми­тель­ного она могла сказать, даже если бы и хотела. — Я сделаю тебе минет, а Лимон посмот­рит, — Алекс обли­зал свой палец, выну­тый из Элиз, и побе­до­носно посмот­рел на меня. — Посмот­рит и постра­дает… Порев­нует… Он ведь тебя любит…»

«Охуел ты, Алекс…», — сказал я, всё же не сумев скрыть своё неудо­воль­ствие. — Я уехал из Нью-Йорка почти три года назад. И ни одного письма ей за это время не напи­сал. Мы друзья с нею, и только. «Совсем он охуел у вас?!», — обра­тился я к казаку, Лёле и Шалве. Но прибли­жён­ные главы космо­ге­ни­че­ской школы только улыба­лись.

«Любишь… любишь», — пробор­мо­тал Алекс и взялся за Элиз. Мне не было видно хорошо, что именно он там делает, потому что Элиз стояла всё в той же позе — жопой к нам, но, очевидно, Алекс ебал её паль­цем и цело­вал, может быть, в самое начало пизды. Далеко проник­нуть языком он не мог, мешали штаны, кото­рые всё ещё были на лодыж­ках Элиз, а снять их и заста­вить Элиз поме­стить одну ногу на пору­чень трона он не дога­дался. Судя по мечта­тель­ным стонам, кото­рые изда­вала Элиз, то, что делал с ней Алекс, ей нрави­лось.

«Ну как, приятно тебе, Лимон? — спро­сил Алекс, опять появив­шись между ног Элиз, — розо­вая рожа в шрамах, мокрые губы блестят, улыбочка всё так же крива. — Больно, но приятно, да?..»

И тут я поду­мал: «И что же я это говно жалею. Если он хочет войны, то пусть ему будет война. Я тебя проучу, Алекс». И я, очень задум­чи­вым и строго-отвле­чён­ным тоном вдруг сказал негромко: «Между прочим, Алекс, твоя жена и дочь ведь живут в Париже совсем одни, да?..»

Улыбка исчезла с его лица. Его семья — жена и семна­дца­ти­лет­няя дочь всегда были его самым уязви­мым местом. Он пове­ле­вал и помы­кал ими с жесто­ко­стью восточ­ного прави­теля. Они писали его картины, стас­ки­вали с него пьяного сапоги, отмы­вали его от блево­тины, терпели его любов­ниц… Ему было можно всё, им — ничего. Дочь нена­ви­дела его. Об этом он не знал, а если и знал, не верил. Алекс молчал. Рожа его медленно серела и оста­ва­лась между ног Элиз, он не вернулся к минету. Замол­чали тревожно и Лёля и казак. Шалва впер­вые проявил эмоцию — выта­ра­щил глаза.

В тревож­ном молча­нии присут­ству­ю­щих было особенно слышно, как я нето­роп­ливо и тщательно отсчи­ты­ваю слова: «А я, Алекс, часто захожу к твоим. Не забы­ваю… Очень часто. Вот и на дне рожде­ния твоей дочери недавно был… — Я помол­чал. — Боль­шая девочка стала… Сколько ей уже лет?.. Восем­на­дцать испол­ни­лось или семна­дцать?..»

Молча­ние. Алекс морг­нул между ног Элиз и посе­рел ещё. Я знал, что сейчас произой­дёт, но мне уже было всё равно. «За девоч­ками в этом возрасте нужен глаз да глаз… Как ты можешь быть уверен, что какой-нибудь него­дяй, ну один из твоих много­чис­лен­ных друзей, напри­мер…», — я помол­чал опять, — «не… не ебёт твою дочь…».

Он взре­вел: «Убью-уууу!» и бросился на меня. Элиз упала с трона. Я откло­нился, и его кулак оцара­пал мне ухо. Я вско­чил со стула и пошёл, минуя его, к двери. Он опять проорал: «Убью-уу!», ринулся на меня откуда-то сбоку и сзади и опять прома­зал, лишь чуть задев плечо, Я не хотел с ним драться, я абсо­лютно не чувство­вал в себе нужной для драки злости. К тому же в окру­же­нии его прибли­жён­ных мне было не побе­дить. И сам он, даже пьяный, был здоро­вен­ным мужи­ком… Я нажи­мал на кнопку элевей­тора, когда надо мной удари­лась о метал­ли­че­скую раму двери окис­лив­ша­яся брон­зо­вая скульп­тура. Ее, выры­вая друг у друга, держали сразу двое — Алекс и казак. Шалва, удер­жи­вая Алекса сзади, замком стянул руки на его груди.

«Убью-ууу! — в послед­ний раз проорал Алекс и затих. — Пустите меня, паскуды!» — швыр­нул он подчи­нен­ным.

«Алекс, Алекс… ты не прав…» — бормо­тали они, но не отпус­кали.

«Я не буду его бить!» — проре­вел Алекс, и они его отпу­стили, но скульп­тура оста­лась в руках казака.

Элевей­тор прие­хал, и откры­лась дверь. Алекс закрыл мне дорогу. «Ты никуда не пойдешь, Лимон… — объявил он. — Извини меня, я пого­ря­чился».

«Я ухожу, — сказал я равно­душно. — Сойди с дороги».

«Лимон… — Он тяжело дышал ещё от напря­же­ния. — Лимон, я же тебя люблю, дурак. Извини…».

«Я вижу, — сказал я. — Дай мне пройти». «Лимон, ты же мой брат…», — он попро­бо­вал обнять меня. От него пахнуло потом и духами «Экипаж».

«Неужели ты дума­ешь, что после того, что сейчас произо­шло, я стану с тобой поддер­жи­вать какие-либо отно­ше­ния?» — отвер­нув­шись от него, спро­сил я.

Он отсту­пил от двери, я вошёл в элевей­тор и спустился вниз.

Вонял отвра­ти­тельно гнию­щий мусор. Бродяга, таких я ещё не видел, без цере­мо­ний, горстью зачер­пы­вая из бака, жрал отбросы при свете крас­ной лампы, горев­шей над заплес­не­ве­лой ржавой дверью, может быть, веду­щей в рай. Я дошёл до Вест-Брод­вея, взял такси и поехал на свой Верх­ний Вест-Сайд. «Одним другом меньше», — думал я рассе­янно. Стран­ное дело, я не чувство­вал ни боли, ни потери. Чуть позже я даже обна­ру­жил в себе удовле­тво­ре­ние от разрыва очеред­ной бессмыс­лен­ной связи. Подъ­ез­жая к своей 93-й стрит и выходя из такси на Брод­вее у турец­кой овощ­ной лавки «Низам», настежь откры­той несмотря на 4.30 утра, я уже чувство­вал только элеги­че­скую грусть.

Манх­эттэн, Нью-Йорк, 1984 год.

Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала CHUZHBINA.


Читайте также статью об анти­со­вет­ских нравах совет­ской интел­ли­ген­ции «“Жить не по лжи”. Версия Лимо­нова»

Поделиться