Размышления Петра Вайля об эмигрантской жизни

Лите­ра­тура о стран­ствии — вот конёк Петра Вайля. Выпу­стив­шись из СССР, он желал узнать этот мир, понять, как его люби­мые авторы жили, творили, как к ним прихо­дили откро­ве­ния как плод твор­че­ских мук. Его охота к пере­мене мест родила бога­тей­ший цикл расска­зов о вели­ких людях в привязке к месту твор­че­ства. Вот здесь жил Ярослав Гашек, ел эти трдель­ники, пил пиво в этой харчевне, а Стефан Цвейг пред­по­чи­тал этот штру­дель в Зальц­бурге.

Пётр Льво­вич Вайль, 2000-е гг.

Гений места о Кармен и Мериме:

Пётр Льво­вич, мой земляк, родился в Риге в 1949 году, там и закон­чил 22-ую школу. Во дворе подру­жился он с маль­чи­ком из хоро­шей семьи — Сашей Гени­сом, в кото­ром нашёл лучшего едино­мыш­лен­ника. Оба были на одной волне: обожали книги, часами ходили по старому готи­че­скому городу и обсуж­дали самиз­дат за чашкой кофе или рижского баль­зама на кухне.

Алек­сандр Генис о лучшем друге и соав­торе книг:

В 1964 году он посту­пил на судо­стро­и­тель­ный факуль­тет Рижского Техни­че­ского. Через три года его выгнали. Потом на два года он отпра­вился в армию, где тянул лямку как поло­жено. После возвра­ще­ния долга родине рабо­тал груз­чи­ком, пожар­ным, клад­би­щен­ским рабо­чим. Как многие интел­ли­генты, он брал работу, не требу­ю­щую боль­ших усилий, ответ­ствен­но­сти и вступ­ле­ния в КПСС, чтобы в свобод­ное время писать и читать, обсуж­дать и рефлек­си­ро­вать. Свобода была дороже карьеры, стре­мится к кото­рой счита­лось пошло. Как пел БГ — «поко­ле­ние двор­ни­ков и сторо­жей»:

Вайль мечтал быть редак­то­ром и окон­чил редак­тор­ский факуль­тет Москов­ского поли­гра­фи­че­ского инсти­тута. После второго высшего его напра­вили ответ­ствен­ным секре­та­рём в газету «Совет­ская моло­дежь». Завет­ная цель была достиг­нута. Там вышла первая статья о ленин­град­ском писа­теле Вале­рии Попове: дисси­денте, писав­шем о гедо­низме как основе жизни. Петра Льво­вича изгнали с позо­ром: эка неви­даль, вместо того чтобы прослав­лять труд совет­ского чело­века, Вайль и Генис поют дифи­рамбы удоволь­ствиям плот­ской жизни, аки презрен­ные капи­та­ли­сты и буржу­ины.

Пётр Вайль с Сергеем Довла­то­вым

Вайль пере­би­вался подра­бот­ками, его не изда­вали, тем более «пятый пункт» (еврей­ская наци­о­наль­ность) его отнюдь не укра­шал. Тогда он и Алек­сандр решили «валить», как гово­рят нынче. Первым в Америку напра­вил стопы друг Саша, а Петра выпу­стили по еврей­ской линии в 1977 году. Сначала пере­кан­то­вался в Риме, а потом уже на родной нам Брай­тон-Бич.

«Эмигри­ро­вать из СССР меня заста­вило осозна­ние того, что, рабо­тая в Риге, видел собствен­ную жизнь до старо­сти, а это было нестер­пимо. Я хотел увидеть мир и читать те книжки, кото­рые хочу читать».

О Сергее Довла­тове:

Вместе с другом они пристро­и­лись под крыло Сергея Дона­то­вича Довла­това. Вайль рабо­тал в газе­тах «Новое русское слово», «Новый амери­ка­нец», а также в журнале «Семь дней» как журна­лист. Первую свою книгу они напи­сали под давле­нием шефа. Потом её поте­ряли: руко­писи подшофе оста­вили на радо­стях то ли в баре, то ли ещё где-то на улицах Big apple. Восста­но­вив по памяти, они таки смогли издать книжку «Совре­мен­ная русская проза».

В 1984 году посту­пил рабо­тать в Нью-йорк­ское отде­ле­ние Русской службы Радио Свобода, кото­рое возгла­вил через четыре года. В 1995 году Вайль пере­ехал в Прагу, где стал заме­сти­те­лем дирек­тора Русской службы по инфор­ма­ци­он­ным, потом — по тема­ти­че­ским програм­мам, рабо­тал под нача­лом Савика Шустера. Он скон­чался в 2009 году и его уход из жизни стал траге­дией для русской журна­ли­стики США. Эссе и статьи Петра Вайля опуб­ли­ко­ваны в «Вокруг света», «GEO». Автор книги «Гений места», кото­рая пере­из­да­ва­лась 4 раза.

Если гово­рить о стиле Вайля — это бурный поток. Если Генис спокоен и точен, у Вайля — буря эмоций, как водо­пад или гроза в июле, стихия, кото­рую не оста­но­вить. Его любовь к жизни и весе­лье пышет жаром, юмор и радость пере­пол­няет даже при описа­нии труд­но­стей. Никто не знает, сколько отпу­щено тебе годков, проживи же их инте­ресно и приятно для самого себя.

Проща­ние с мэтром:


«Рига —Нью-Йорк»

из книги мему­а­ров «Карта родины» 2003 года
Пётр Вайль (1949−2009 гг.)

У Джойса один персо­наж гово­рит: «Этой страны нам не пере­ме­нить, давайте пере­ме­ним тему». Вместе со всеми убеж­ден­ный в неиз­мен­но­сти страны, я и поме­нял жизнен­ную тему. Смена оказа­лась рази­тельна: неод­но­знач­ность, много­слой­ность, шанс как прово­ка­ция, вари­ант как ловушка, свобода выбора как тяжкое нака­за­ние. И — страх перед неохват­но­стью нового опыта и ненуж­но­стью эзопова умения.

Забро­шен­ный на окра­ину вели­кой импе­рии русской куль­туры, в иную музыку, иной спектр, иную эмбле­ма­тику, лите­ра­тор мог попы­таться «напи­сать посла­нье по-тетки», подобно Овидию в Томах, но удалось это лишь Брод­скому: орга­нично войти в англо­языч­ную словес­ность, непре­рывно расши­ряя свое присут­ствие в словес­но­сти русской.

В целом же лучшее из издан­ного за рубе­жом русскими эмигран­тами третьей волны сделано ещё дома. Иной случай — с первой эмигра­цией. Хотя Хода­се­вич писал, что эмигрант­ской лите­ра­туры нет, есть лишь «груда книг», все признаки живого лите­ра­тур­ного процесса у них были. А глав­ное: была своя боль­шая тема — носталь­гия и миссия. У Набо­кова в «Машеньке»: «Эмигрант­ская жизнь, наше вели­кое ожида­ние», «Россию надо любить. Без нашей эмигрант­ской любви России — крышка. Там её никто не любит». Прослав­лен­ные строки Бербе­ро­вой: «Мы не в изгна­нье, мы — в посла­нье». У третьей волны эмигра­ции ничего этого не было (лишь одино­кие, хоть и высо­кие дости­же­ния: «Пятая годов­щина» Брод­ского, «Уже и год и город под вопро­сом» Цвет­кова, «И, нако­нец, оста­новка „Клад­бище“» Лосева). Видно, не прошло время, нужное для утвер­жде­ния своей темы, кото­рой могла стать именно носталь­гия, пони­ма­е­мая как разрыв миров. Может, так бы и вышло, теперь уж не узнать.

Изгнан­ник есть путе­ше­ствен­ник, достиг­ший логи­че­ского предела. Особость русского путе­ше­ствия: чужая страна — мета­фора своей. В этом смысле Нью-Йорк обес­ку­ра­жи­вает: кроме размаха и хаоса, сопо­ста­вить его в русском опыте не с чем.

Премьера порно­фильма на Times Square, New York City, конец 1970-х/на­чало 1980-х гг.

Хорошо помню, как увидел город впер­вые, прие­хав из аэро­порта Кеннеди в бруклин­ский отель «Сент-Джордж», глядя­щий через Ист-Ривер на Манх­эт­тен. Был январ­ский вечер, в малень­ком окошке номера на верх­нем этаже стояло нечто непод­власт­ное глазу и уму — застыв­ший залп, в кото­рый я всмат­ри­вался, не пони­мая, зачем оказался здесь.

И после, с много­лет­ней лёгко­стью назы­вая этот город домом, пере­жи­вал Нью-Йорк ежедневно с трепе­том и востор­гом. Навер­ное, в нём нельзя жить, не испы­ты­вая комплекса непол­но­цен­но­сти, — другое дело, что здесь это чувство макси­мально есте­ственно. Такой комплекс одоле­вает маль­чика рядом со взрос­лым, так можно ощущать свою нерав­но­ве­ли­кость Ниагар­скому водо­паду. Нью-Йорк — явле­ние природ­ное, оттого и описы­вать его нужно не как здания на улицах, а как земле­тря­се­ние или майскую ночь. Всю ту январ­скую ночь в отеле «Сент-Джордж» за стеной кричал сума­сшед­ший: «Don’t worry!» Я его вспо­ми­наю, благо­да­рен за камер­тон и стара­юсь не трево­житься, не беспо­ко­иться, не мучиться, не терзаться — все значе­ния сверены по словарю.

Мне было несложно следо­вать пред­пи­са­нию «Don’t worry!»: нью-йорк­ская жизнь нача­лась удачно. Через две недели после приезда я рабо­тал в «Новом русском слове» — ежеднев­ной газете, беспе­ре­бойно выхо­дя­щей с 1910 года (на два года старше «Правды»). Туда попал, как в «Совет­скую моло­дежь»: напе­ча­тал две статьи — пригла­сили в штат.

Midtown, New York City, 1980-е гг.

Позже газета заняла на Пятой авеню роскош­ный офис, наби­тый поли­ров­кой и компью­те­рами. А на 56-й стрит небо­скреб по имени «Симфо­ния» заме­стил старую четы­рёх­этажку, едва тянув­шую на этюд. Низ зани­мал книж­ный мага­зин Нико­лая Нико­ла­е­вича Мартья­нова, геор­ги­ев­ского кава­лера и левого эсера, стре­ляв­шего в Ленина. На четвёр­тый этаж, в редак­цию, я пришёл зимой 78-го.

Андрей Седых, он же Яков Моисе­е­вич Цвибах (1902−1994 гг.) в 1980-х гг. В те годы Седых был глав­ным редак­то­ром газеты «Новое русское слово», что непре­рывно изда­ва­лась на русском языке с 1910 по 2010 год в Нью-Йорке.

Глав­ный редак­тор Андрей Седых, в миру Яков Моисе­е­вич Цвибак, рабо­тал в париж­ских «Послед­них ново­стях» у Милю­кова, служил секре­та­рем Бунина. В газете, где я провёл два года, не было чело­века подвиж­нее Седых, 1902 года рожде­ния. Легкий и иронич­ный, но при этом крайне консер­ва­тив­ный, став раз навсе­гда анти­ком­му­ни­стом, Седых не то что отри­цал всё оттуда — просто не инте­ре­со­вался. Не заме­чал присут­ствия в Штатах Брод­ского, еле напе­ча­тал заметку к 60-летию Солже­ни­цына, имена Шукшина и Искан­дера узнал от меня. На уговоры посмот­реть фильм Тарков­ского отве­тил «Голуб­чик, я послед­ний раз был в синема в 46-м году».

Такие отсылы к прошлому впечат­ляли чело­века только что из другого мира. Как-то я проци­ти­ро­вал остроту, Седых рассме­ялся и спро­сил, откуда. Я отве­тил. «Джером Джером, — вздох­нул он, — даро­ви­тый автор, но, знаете, непри­ят­ный такой, нагру­бил мне ни с того ни с сего».

Он пови­дал вели­ких, к неко­то­рым был вхож, что очер­тило его гори­зонт. Русская лите­ра­тура для эмигран­тов этого круго­зора завер­ша­лась Шмеле­вым, Алда­но­вым, Зайце­вым. При этом Седых был гибче, чем боль­шин­ство его сверст­ни­ков. Тогда в «Новом русском слове» писали о «нукле­ар­ных бомбо­во­зах», а он, слушая наши вопли, только посме­и­вался: и бомбо­возы не вычер­ки­вал, но и нас не попре­кал «совде­пов­ским жарго­ном», что было стан­дарт­ным назва­нием языка, кото­рый третья волна привезла с собой. Жизнь приучила его к компро­мис­сам, и этому учились у него мы. Правда, внед­ре­ние новых эмигран­тов в здеш­нюю жизнь расше­ве­лило глав­ного: его борьба с газе­той «Новый амери­ка­нец», кото­рый возгла­вил Сергей Довла­тов и куда пере­шли мы с Алек­сан­дром Гени­сом, велась беском­про­миссно и закон­чи­лась нашим пора­же­нием. Дело давнее, и сейчас я спокойно думаю о том, что отпор нашему втор­же­нию не исчер­пы­вался баналь­ной схват­кой за рынок. За охра­ни­тель­ной пози­цией, как и за консер­ва­тив­но­стью в куль­туре, усмат­ри­ва­ется не только само­за­щита, но и более высо­кий смысл.

Для тех изгнан­ни­ков вообще было два пути: один — асси­ми­ля­ция, и они дела­лись фран­цу­зами, арген­тин­цами, амери­кан­цами. Другой — постро­е­ние своей России, без оглядки на ту, став­шую настолько чужой, что уже и призрач­ной, нена­сто­я­щей. Третья волна своим появ­ле­нием нару­шала удоб­ное черно-белое суще­ство­ва­ние: мы пришли ниот­куда, где ничего и быть-то не должно.

Важно и то, что мы пришли не спасать Россию, а спасаться сами. Иллю­зий у нас не было, и Юз Алеш­ков­ский пере­ина­чил святые слова «мы не в изгна­нье, мы в посла­нье»: «Не носталь­ги­руй, не грусти, не ахай. Мы не в изгна­нье, мы в посла­нье на хуй».

Выпуск газеты Новый Амери­ка­нец за 1–7 апреля 1981 года. Глав­ным редак­то­ром газеты был Сергей Довла­тов (1938−1990 гг).

Пред­на­зна­че­ние заме­нял задор: вся эпопея ежене­дель­ника «Новый амери­ка­нец» вспо­ми­на­ется, как юность. Мы были либе­ралы, не хотели разде­лять безогляд­ный анти­со­ве­тизм, попы­та­лись создать в эмигра­ции то, что имену­ется «альтер­на­тив­ным обще­ствен­ным мнением», — и преуспели. Мы даже знали, как делать неплохую газету, но никто из нас не умел ее прода­вать. В этом суть крат­ко­сти нашего суще­ство­ва­ния, и ещё — в моло­до­сти, кото­рая прекрасна, но прехо­дяща.

Огром­ный пласт воспо­ми­на­ний лежит между Гудзо­ном и Ист-Ривер. Глав­ные встречи: с женой, с Довла­то­вым, с Брод­ским. Множе­ство дико­вин­ных знако­мых, кото­рых я ещё опишу, когда подой­дет время насто­я­щих мему­а­ров. Попа­да­лись безумцы, но больше чудаки и эксцен­трики, кото­рых вынесла сюда центро­беж­ная сила импе­рии. Эмигрант по опре­де­ле­нию соци­ально акти­вен, и его энер­гия, если не направ­лена на бизнес, часто прояв­ля­ется в худо­же­стве. Фено­мен русского Нью-Йорка пора­зи­тельно инте­ре­сен, но этот особый город — как весь стре­ми­тель­ный и неуло­ви­мый боль­шой Нью-Йорк — усколь­зает, не дается охвату и описа­нию. Ничего яркого и осно­ва­тель­ного не сказано даже про Брай­тон-Бич. Как-то мы с Сашей Гени­сом напи­сали статью о том, что Молда­ванка была непри­гляд­ным местом, но явился Бабель и сделал ее фактом куль­туры — также станет куль­тур­ным фактом Брай­тон-Бич, дождав­шись своего Бабеля. Чикаг­ский поэт Наум Сага­лов­ский прислал стишок, кото­рый закан­чи­вался так: «Воздастся вам — и дайм, и никель. / Я лично думаю одно: / не Бабель нужен, а Дени­кин, / ну в край­нем случае, Махно».

Эмигрант стыдится своей малой Америки, а боль­шая ему часто чужда и не нужна прак­ти­че­ски (на том же Брай­тоне можно прожить деся­ти­ле­тия, не зная слова по-англий­ски, как в совет­ской Риге без латыш­ского). Так созда­ется ситу­а­ция: кто асси­ми­ли­ру­ется, тот уходит из русской куль­туры, кто в ней оста­ется, тот не воспри­ни­мает Америку.

Нью-Йорк 1980-х гг. Фото­гра­фия Steven’a Siegel’a.

Этот небы­ва­лый город обхо­дил даже Иосиф Брод­ский. «Даже» — ибо мощь худо­же­ствен­ного мышле­ния Брод­ского такова, что он осва­и­вал и присва­и­вал все попа­дав­шее в поле его внима­ния. Если гово­рить о геогра­фии, то целый мир: от архан­гель­ской деревни до Вечного города. Нью-Йорк же Брод­ский как-то обте­кал, за два десятка лет напи­сав о нем всего два стихо­тво­ре­ния, уютно встроив в него свою гости­ную, столо­вую, спальню, но не каби­нет. При этом лучшее, что сказано по-русски о Нью-Йорке, принад­ле­жит все же Брод­скому — слова о стек­лян­ных небо­скре­бах как кана­лах Нью-Амстер­дама, повер­ну­тых на девя­но­сто граду­сов: «зеркаль­ная плос­кость, вытя­ну­тая вверх, так что птичка, летая среди всего этого, вполне может сойти с ума». Птички Божий, птички-птеро­дак­тили, мы в трудах и забо­тах бьемся о нью-йорк­ские плос­ко­сти и углы, только ощущаем и назы­ваем эго по-разному: любовь, нена­висть, любовь-нена­висть.

Нет Нью-Йорка в русской словес­но­сти, и теперь уже вряд ли будет. Покуда чужая земля может высту­пать мета­фо­рой своей — она инте­ресна и важна. В ином случае пере­стает быть обшей духов­ной кате­го­рией, дела­ясь лишь более или менее удоб­ным местом житель­ства, где у каждого свой адрес и своя духовка — и та, и другая. Соблазны собор­но­сти подверг­лись испы­та­нию и в импе­рии, а ещё раньше — тут, в вели­ком городе, на даль­ней окра­ине русской куль­туры.

Каждый из нас совер­шил хотя бы по одному поступку в жизни — пере­сек океан без права возврата — и самой сменой геогра­фи­че­ской долготы вроде купил некую индуль­ген­цию на право свое­во­лия. Но выяс­ни­лось, что такое право принад­ле­жит чело­веку как данность и дока­зы­вать его никому не надо, менее всего — себе.

Нью-Йорк обо всех этих бедах и не знает. Может быть, смысл этого города — изве­щать чело­века о его истин­ных разме­рах. В том и вели­чие Нью-Йорка, что он не друже­лю­бен и не враж­де­бен, равным обра­зом не заме­чает тебя и позво­ляет себя не заме­чать.

В таком нуле­вом раскладе — правда. Иная ариф­ме­тика отно­ше­ний чело­века с местом (в том числе с роди­ной!) рождает безу­мие. Пере­сечь океан — значит пере­сечь океан, и обре­тен­ный берег оказался не тем, что мы себе насо­чи­няли, а новым адре­сом.

Выпуск газеты «Новый Амери­ка­нец» за 23–29 марта 1982 года. Пере­до­вица красу­ется
надпи­сью о том что изда­ние явля­ется един­ствен­ной русско­языч­ной газе­той еврей­ской
Америки.

«Труд»

из книги «Поте­рян­ный Рай. Эмигра­ция: попытка авто­порт­рета»,
Нью-Йорк, 1983 год.

Из всех опас­но­стей эмигра­ции работа пред­став­ля­лась нам самым непре­одо­ли­мым препят­ствием. Язык мы уж как-нибудь выучим — ну не за две недели, так за полгода. Чужие обычаи нам не страшны — ещё не то видали. Со свобо­дой свои дела тоже уладим. Но вот как быть с хлебом насущ­ным?

Кем бы ни был эмигрант в своей преж­ней жизни, кем-то он все-таки был. То есть зани­мал твер­дое, уверен­ное и опла­чен­ное место. Запад был в этом отно­ше­нии пуга­ю­щим белым пятном, на кото­ром иногда вспы­хи­вали мало­по­нят­ные надписи: «безра­бо­тица, система Тейлора, паупе­ризм, тред-юнионы».

Теоре­ти­че­ски все гото­ви­лись подме­тать улицы. Прак­ти­че­ски все делали нота­ри­аль­ные пере­воды своих дипло­мов и трудо­вых книжек, соби­рали похваль­ные грамоты, памят­ные часы и имен­ные папки с послед­ней парт­кон­фе­рен­ции. Мы все-таки наде­я­лись убедить Запад в нашей проф­при­год­но­сти.

Офици­ально мы счита­лись бежен­цами. Но сами себя мы ощущали коман­ди­ро­воч­ными, пере­ез­жа­ю­щими на новое место работы. Это вьет­намцы могут мыть полы — у себя дома они все равно бы умерли с голоду. А мы дома жили неплохо. Должна же Америка уважать наш опыт, обра­зо­ва­ние, нашу готов­ность начи­нать со скром­ного инже­нер­ного места.

Надо сказать, что реаль­ность во многом совпала как с явными, так и тайными пред­ви­де­ни­ями. Мы действи­тельно стали подме­тать улицы (точнее, прода­вать орешки). И действи­тельно заняли скром­ные инже­нер­ные долж­но­сти (точнее, програм­мист­ские).

В целом русская эмигра­ция устро­и­лась дай Боже каждой. Совет­ское обра­зо­ва­ние оказа­лось неожи­данно хоро­шим, наши таланты — выше сред­него, а эмигрант­ские пробив­ные способ­но­сти превы­сили анало­гич­ные пока­за­тели техас­ских ковбоев.

Грубо говоря, «технари» нашли доста­ток и уверен­ность, «лавоч­ники» — бизнес и безна­ка­зан­ность, а «гума­ни­та­рии» заняли дно Обще­ства.

Три сосло­вия, на кото­рые мы условно разде­лили эмигра­цию, вышли прибли­зи­тельно на тот уровень, кото­рый они зани­мали в России. И все три оста­лись им недо­вольны.

Техни­че­ские интел­ли­генты выдер­жали экза­мен на жизне­стой­кость, пожа­луй, лучше всех. Так или иначе они приспо­со­би­лись к новым «Гостам», профес­си­о­наль­ному жаргону и амери­кан­ским гото­валь­ням. Затем они свое­вре­менно произ­вели инве­сти­ции, купили проперти и научи­лись следить за индек­сом Доу. Проде­лан все эти хитрые опера­ции и приоб­ретя заслу­жен­ное уваже­ние коллег, технари отча­янно заску­чали.

Выяс­ни­лось, что совет­ская техни­че­ская интел­ли­ген­ция крайне мало инте­ре­со­ва­лась своими профес­си­о­наль­ными обязан­но­стями. Они привыкли участ­во­вать в КВНе, читать самиз­дат и устра­и­вать капуст­ники. Инже­нер в СССР мало­пре­стиж­ная долж­ность. Если он и защи­щает свою область деятель­но­сти, то только в отча­ян­ном споре физи­ков с лири­ками, в кото­ром, кстати, основ­ным аргу­мен­том служило знание латин­ских посло­виц и чтение стихов наизусть.

Благо­даря своей высо­кой имуще­ствен­ной потен­ции, технари в Америке оказа­лись в другом классе обще­ства — в сред­нем. Их нынеш­ним колле­гам трудно понять потреб­ность в обсуж­де­нии нового фильма Куро­савы и горя­чую дискус­сию о природе прекрас­ного. Труд, кото­рый был источ­ни­ком дружбы, нена­ви­сти и анек­до­тов, стал лишь источ­ни­ком дохода.

Деньги — заме­ча­тель­ная вещь. По-насто­я­щему мы, их открыли в Америке. Ничто не служит демо­кра­ти­че­ским целям с боль­шей просто­той и надёж­но­стью, чем деньги. Они урав­ни­вают глупых и умных, злых и добрых, боль­ных и здоро­вых. Они безлики, универ­сальны и, в общем, спра­вед­ливы. Деньги открыли нам, как унизи­тельна нищета, как огро­мен мир и сколь беспре­дельны гори­зонты богат­ства.

Но деньги опасны, как дина­мит, если не знаешь, как ими поль­зо­ваться. Мы-то как раз не очень знали.

В России посто­ян­ная нехватка денег превра­тила бедность в рыцар­ское каче­ство. О день­гах было не очень прилично гово­рить. Как о презер­ва­ти­вах, к примеру. Чело­век со сбер­книж­кой вызы­вал неко­то­рое сожа­ле­ние и непри­язнь. Старая русская тради­ция — быть на стороне неиму­щих — в совет­ских усло­виях стала необ­хо­ди­мым защит­ным комплек­сом. Если прези­рать богат­ство, нищета пока­жется наряд­ной. Инже­нер, кото­рому ещё ни разу в жизни не удалось дожить до зарплаты без одол­жен­ной десятки, стал распо­ла­гать день­гами. Раньше он, есте­ственно, знал, что с ними делать. Купить «Запо­ро­жец» — обмыть «Запо­ро­жец», купить диван — обмыть диван… А, сдав бутылки, дожить до зарплаты. Было бы что вспом­нить.

Теперь с день­гами он посту­пает осмот­ри­тельно. Тем более что бутылки не прини­мают. Он поку­пает «Тойоту», дом с пятач­ком земли, спин­нинг — и за 2–3 года превра­ща­ется в пенси­о­нера в его дачно-сана­тор­ном вари­анте. Эффект резкого поста­ре­ния замет­нее всего как раз на хорошо устро­ен­ном эмигранте. Добро­ка­че­ствен­ное пита­ние, восемь процен­тов годо­вых и обес­пе­чен­ная старость неожи­дан­ным обра­зом приба­вили ему лишний деся­ток лет.

Если в России чело­век дольше оста­ется незре­лым (здесь так выгля­дят лысые хиппи), то в Америке он как-то неза­метно пере­хо­дит в разряд пожи­лых — здоро­вый и счаст­ли­вый разряд. Возможно, эта разница между амери­кан­ской и совет­ской куль­ту­рой — их трез­вость и наше легко­мыс­лие.

На Западе техни­че­ская интел­ли­ген­ция поте­ряла прису­щую ей в СССР гума­ни­тар­ную ориен­та­цию. Ведь если вспом­нить, то стен­га­зеты на физмате были куда смеш­нее, чем на филфаке. В любом конструк­тор­ском бюро сидело больше поря­доч­ных людей, чем в любой редак­ции газеты. И если престиж лите­ра­туры в России достиг неви­дан­ных разме­ров, то только благо­даря армии инже­не­ров, заве­домо счита­ю­щих писа­теля полу­бо­гом.

В Америке технари зани­ма­ются своими непо­сред­ствен­ными обязан­но­стями. А обязан­но­сти по опре­де­ле­нию не могут будить в чело­веке разум­ное, доброе, вечное. Во всяком случае, в том весьма кари­ка­тур­ном вари­анте, в кото­ром это разум­ное, доброе, вечное пони­мали дома.

Меньше всего изме­ни­лась в Америке жизнь дель­цов. Конечно, они открыли для себя мир бизнеса. В России этот мир почти всегда с одной стороны огра­ни­чи­вался решет­кой. Здесь в тюрьму вообще попасть сложно.

Но в целом бизнес — вещь, на кото­рую идео­ло­гия действует мини­мально. «Товар — деньги — товар» — полит­эко­но­мия, сведён­ная к этой простей­шей формуле, приоб­ре­тает харак­тер вселен­ского закона.

Абсур­дист­ская модель жизни в СССР есте­ственно косну­лась и этой сферы. Склад­ной зонтик за 45 рублей достоин быть героем драмы Беннета. Но люди, кото­рые торго­вали этим зонти­ком, следо­вали всего лишь обще­че­ло­ве­че­ским прави­лам — цена опре­де­ля­ется спро­сом. Поэтому эмигрант­ский бизнес немед­ленно превра­тился в отрасль обще­а­ме­ри­кан­ского. Но при этом сохра­нил руди­менты совет­ского право­по­рядка: бизнес должен быть но возмож­но­сти подполь­ный, обяза­тельно бескон­троль­ный и с нале­том хамского сервиса.

В эмигрант­ском ресто­ране из шашлыка клиента повар гото­вит обед для своей семьи. В эмигрант­ском мага­зине цена будет зави­сеть от отно­ше­ния продавца к поку­па­телю. Эмигрант­ский концерт начнется на полтора часа позже назна­чен­ного времени. Торговля нарко­ти­ками, играль­ные притоны и русские публич­ные дома — лишь экзо­ти­че­ский дове­сок к вообще-то знако­мой по России картине.

Другой разго­вор, что делает эмигрант­ский делец с быстро возоб­нов­лен­ным достат­ком.

Тут его жизнь рази­тельно изме­ни­лась. В России мясник из гастро­нома, пригла­шая людей на годов­щину свадьбы, запро­сто вклю­чал в число гостей наряду с завскла­дом Шишки­ным и арти­ста Райкина, и хокке­и­ста Харла­мова.

Порт­ной, швей­цар, адми­ни­стра­тор гости­ницы, банщик, скор­няк — отно­си­лись одно­вре­менно и к низшему (самому уязви­мому) и к высшему (самому престиж­ному) классу обще­ства.

Драма­ти­че­ское отсут­ствие дефи­цита в Америке низвело дель­цов от людей, распо­ла­га­ю­щих властью, до людей, распо­ла­га­ю­щих день­гами. Замена явно неадек­ват­ная. Тем более, что денег у них и там хватало.

Назва­ние статьи одного эмигрант­ского публи­ци­ста — «Гума­ни­та­рий подо­бен тара­кану» — в целом верно отра­жает реаль­ное поло­же­ние дел. Гума­ни­тар­ная интел­ли­ген­ция — журна­ли­сты, словес­ники, лите­ра­торы, искус­ство­веды, экскур­со­воды, выпуск­ники Инсти­тута куль­туры имени Надежды Круп­ской и многие другие пред­ста­ви­тели невнят­ных профес­сий принад­ле­жат к классу людей, кото­рым просто не на что наде­яться. Их престиж­ное прошлое довлеет над их беспро­свет­ным насто­я­щим. Клиенты велфэйра, сторожа, пресло­ву­тые торговцы ореш­ками и просто живу­щие на женину зарплату — все эти люди должны были бы состав­лять рево­лю­ци­он­ную армию возвра­щен­цев. Их несо­мнен­ная принад­леж­ность к люмпе­нам тем тягост­ней, чем значи­тель­ней был их совет­ский опыт.

Офици­аль­ное поло­же­ние гума­ни­та­рия в СССР пред­став­ля­ется отсюда феери­че­ским. Писа­тель, выпу­стив­ший 100-стра­нич­ную книгу про пере­до­ви­ков произ­вод­ства с поэти­че­ским назва­нием «Кара­ван уходит в небо», не только зани­мает место рядом с каким-нибудь Гарши­ным, но и нахо­дит весьма солид­ный, хоть и несколько мисти­че­ский, источ­ник лите­ра­тур­ных дохо­дов.

Люди, не хвата­ю­щие звезд с небес, удовле­тво­ря­лись осле­пи­тель­ными сине­ку­рами — в неко­то­рых местах даже не требо­ва­лось прихо­дить за зарпла­той. Но и поло­же­ние интел­лек­ту­ала в роли вахтера было не лишено прият­но­сти. Подполь­ный фило­соф-буддо­лог, полу­чав­ший 65 рублей в каче­стве лифтера, зани­мал весьма высо­кую ступень сослов­ной лест­ницы. Отсут­ствие профес­сор­ской кафедры и печат­ных трудов не мешало его функ­ци­о­ни­ро­ва­нию в интел­ли­гент­ных кругах. Мрач­ный комизм офици­аль­ного статуса такого фило­софа лишь прида­вал ореол муче­ни­че­ства его полу­при­знан­ным талан­там.

Нормаль­ный и здоро­вый амери­ка­нец вполне есте­ственно отка­зы­ва­ется прини­мать совет­ские усло­вия игры. Если чикаг­скому инже­неру эмигрант пред­ста­вится, скажем, русским журна­ли­стом, то скорее всего в ответ ом услы­шит: «Вы не должны отча­и­ваться. У вас все ещё будет прекрасно. Вы ещё сможете стать програм­ми­стом».

В Америке — стране логич­ной — престижна зарплата, а не профес­сия, тем более полу­ми­фи­че­ская, вроде гида по пушкин­ским местам. В этой траги­че­ской ситу­а­ции гума­ни­та­рия-эмигранта могло бы утешать то обсто­я­тель­ство, что амери­кан­скому интел­лек­ту­алу не лучше. Что профес­си­о­наль­ный писа­тель в США зара­ба­ты­вает в сред­нем 4000 долла­ров в год. Что стан­дарт­ный гоно­рар поэтам — один коктейль до чтения стихов и один после. Что боль­шин­ство драма­ти­че­ских акте­ров моют посуду в китай­ских ресто­ра­нах… Но всё это его не утешает — ведь если соседа пере­ехало трам­ваем, то это не значит, что пере­ста­нет болеть отдав­лен­ная в толчее нога.

И всё-таки гума­ни­та­рии сумели преодо­леть отча­я­ние. Осуществ­ле­ние твор­че­ских потен­ций оказа­лось важнее мате­ри­аль­ных стиму­лов. Они отка­за­лись пере­учи­ваться в бухгал­те­ров, а вместо этого создали собствен­ную микро­струк­туру, внутри кото­рой восста­но­вили старую иерар­хию ценно­стей.

В эмигра­ции выхо­дит ежегодно 400 книг — боль­шин­ство напе­ча­таны на деньги авто­ров. Среди трёх десят­ков пери­о­ди­че­ских изда­ний вряд ли хотя бы четверть платит гоно­рар, компен­си­ру­ю­щий стои­мость пере­пе­чатки мате­ри­ала. Автор, опуб­ли­ко­вав­ший в русской газете спор­тив­ные заметки, успешно выпол­няет функ­цию свадеб­ного гене­рала на любой эмигрант­ской вече­ринке.

Вся эта куль­тур­ная жизнь рассчи­тана исклю­чи­тельно на внут­рен­нее потреб­ле­ние. Она не дает ни денег, ни поло­же­ния, ни перспек­тив — эмигрант­ские эфеме­риды суще­ствуют прак­ти­че­ски только для удовле­тво­ре­ния автор­ских амби­ций. Однако именно такая проти­во­есте­ствен­ная ситу­а­ция порож­дает иллю­зию нормаль­ной интел­ли­гент­ской жизни. Потреб­ность в соци­ально-престиж­ном функ­ци­о­ни­ро­ва­нии оказа­лась куда силь­нее новых праг­ма­ти­че­ских уста­но­вок. Идеа­лизм как основ­ной вектор совет­ского образа жизни остался прева­ли­ру­ю­щей ценно­стью гума­ни­тар­ной эмигра­ции. И какие бы урод­ли­вые формы этот идеа­лизм ни прини­мал — от доно­сов в ЦРУ до мордо­боя — он оста­ется глав­ной отли­чи­тель­ной чертой, досто­ин­ством и прокля­тием нашей коло­нии.

Реаль­ность в России всегда была туман­ной: в Америке она просто затя­ну­лась ещё одной плён­кой.

Обмен труда на деньги в целом не понра­вился русской эмигра­ции. Здоро­вая капи­та­ли­сти­че­ская эконо­мика пока­за­лась скуч­ной, прес­ной и слиш­ком неза­тей­ли­вой. Поэтому вряд ли стоит удив­ляться, что вместо упор­ного и настой­чи­вого стро­и­тель­ства амери­кан­ской карьеры, мы расска­зы­ваем знако­мый по прошлой жизни анек­дот.

Встре­ча­ются два эмигранта. Один спра­ши­вает у другого: «Ну как, ты уже устро­ился?» — «Нет, ещё рабо­таю».


«Досуг»

Одна из первых святынь, с кото­рой мы позна­ко­ми­лись в Америке, была не статуя Свободы, не звёздно-поло­са­тый флаг и даже не биржа Уолл-стрита. Святы­ней был уик-энд.

Попро­буйте назна­чить дело­вую встречу на воскре­се­нье и вы увидите, как свято блюдут амери­канцы торже­ствен­ную празд­ность выход­ных дней.

Сергей Довла­тов в Нью-Йорке 1980-х гг.

Россий­ский чело­век, привык­ший к растя­жи­мо­сти рабо­чих часов, нико­гда так не ценил ни своего, ни чужого времени. Он согла­шался задер­жаться на пару часов, выйти в субботу, взять работу на дом. В конце концов, это было частью неглас­ного дого­вора: за возмож­ность бездель­ни­чать в рабо­чее время прихо­ди­лось распла­чи­ваться симу­ля­цией кипу­чей деятель­но­сти на досуге. Амери­канцы же резонно считают, что если чело­век не справ­ля­ется с зада­нием в нормаль­ные часы, его надо гнать в шею, а не востор­гаться трудо­вым геро­из­мом сиде­ния допоздна.

Поскольку никому на Западе не придёт в голову идео­ло­ги­зи­ро­вать труд, назы­вая его слав­ным или геро­и­че­ским, боль­шин­ство людей здесь отно­сятся к своей работе с нескры­ва­е­мым отвра­ще­нием. В любой конторе день начи­на­ется с тради­ци­он­ного возгласа «Слава Богу, уже втор­ник!» (среда, четверг…). Труд всего лишь необ­хо­ди­мость, за кото­рую чест­ному чело­веку пола­га­ются насла­жде­ния уик-энда. Не зря амери­кан­ская неделя начи­на­ется с воскре­се­нья, а не с поне­дель­ника.

Эмигрант, сперва охотно согла­ша­ю­щийся на сверх­уроч­ною работу и не щадя­щий выход­ных ради лишней двадцатки, весьма быстро привы­кает к запад­ной стро­го­сти деле­ния жизни на будни и празд­ники. Обычно он прони­ка­ется духом уик-энда, купив первую машину. Теперь он может влиться в авто­мо­биль­ную гущу и вместе с новыми компат­ри­о­тами искать обще­ния с приро­дой в строго указан­ных для этого местах. Так как глав­ным в таком досуге явля­ется пикник, то эмигранту не прихо­дится чему-нибудь учиться. Ведь в России культ природы был так же нераз­рывно связан с едой под откры­тым небом. Разве что там мы жарили шашлыки, а здесь стейки.

Реклама авто на викенд. Ford Mustang LX convertable, 1980-е гг., США.

Примерно после вось­мого обще­ния с приро­дой такая форма досуга приеда­ется. Тем более, что зимой амери­канцы не бегают лыжные кроссы, весной не сажают картошку, осенью не соби­рают грибов, а летом пред­по­чи­тают купа­нию в реке домаш­ние бассейны.

От неко­то­рой расте­рян­но­сти в обла­сти досуга эмигран­там иногда помо­гает изба­виться мечта о собствен­ном заго­род­ном доме. Тогда насла­ждаться приро­дой можно будет не снимая пижамы, а стейки жарить прямо на кухне.

Наше неуме­ние играть в теннис, гольф и бейс­бол, а также отсут­ствие привычки ездить верхом, под пару­сом и кататься на доске в волнах прилива, прибав­ляет недо­уме­ния в вопросе о свобод­ном времени.

Довольно быстро исчер­пав набор тради­ци­он­ных амери­кан­ских развле­че­ний, эмигрант возвра­ща­ется в лоно россий­ского досуга. А это озна­чает прежде всего обще­ние.

Один из самых мрач­ных аспек­тов эмигра­ции — неспо­соб­ность дружить с абори­ге­нами. Как ни стре­мимся мы утешить себя, назы­вая другом коллегу-амери­канца, удру­ча­ю­щее отсут­ствие неофи­ци­аль­ных контак­тов очевидно. Иногда, конечно, мы ходим на «парти», пьём в неудоб­ном стоя­чем поло­же­нии коктейли, даже пере­во­дим на англий­ский анек­доты армян­ского радио. Но то облег­че­ние, кото­рое насту­пает с окон­ча­нием амери­кан­ской вече­ринки, лишает нас надежд на полно­цен­ное обще­ние.

Нашей вины здесь вообще-то немного. Инсти­тута дружбы в россий­ском пони­ма­нии в Америке нико­гда и не было. Сами амери­канцы ведь тоже не станут сидеть с гостями до утра, сообща лечиться от похме­лья и до хрипоты выяс­нять отно­ше­ния. Их англо­сак­сон­ского друже­лю­бия вполне хватает на неуто­ми­тель­ное время­про­вож­де­ние. Для любви есть женщины, для предан­но­сти — собака, а для досуга — теле­ви­зор и воскрес­ная «Нью-Йорк тайме».

Вот мы и осуж­дены поне­воле вариться в собствен­ном соку. В горо­дах вроде Цинцин­нати, где русских семей набе­рётся с деся­ток, отно­ше­ния стро­ятся как на косми­че­ском корабле: все помнят, что надо терпеть друг друга — вокруг безвоз­душ­ное простран­ство.

В эмигрант­ских центрах есть вари­анты — друзей выби­рают по России, по профес­сии, по инте­ре­сам, по возрасту и часто по земля­че­ству. Родной город за грани­цей неожи­данно стал как бы колы­бе­лью и этало­ном престиж­но­сти. Одними гордятся, других стес­ня­ются.

— Вы откуда?

— Из города на «А…»

— ?

— Черновцы. Кому ни скажешь, все гово­рят: «А-а-а…». А вы?

— Из города на «О!». Из Ленин­града.

Дружить в эмигра­ции совсем непро­сто ведь на чело­века здесь воздей­ствуют проти­во­ре­чи­вые факторы. Россий­ская тради­ция требует безогляд­ной щедро­сти, натуж­ной искрен­но­сти и пьян­ства. Запад­ная модель удовле­тво­ря­ется умерен­но­стью, вежли­во­стью и почти безуслов­ной трез­во­стью. Эмигрант­ская дружба в проти­во­есте­ствен­ном симби­озе соеди­няет пот обе трак­товки чело­ве­че­ских отно­ше­ний. Другу еще откры­вают душу, но деньги уже одал­жи­вают под проценты.

И всё же дружба у нас была и оста­ётся самым важным эмоци­о­наль­ным инсти­ту­том. В ней мы нахо­дим укры­тие от чужой и чуждой циви­ли­за­ции. Как бы ни отли­ча­лись вкусы, возраст и поло­же­ния двух эмигран­тов в России, на Западе они тожде­ственно решают миро­воз­зрен­че­ские проблемы: высе­лять ли негров, казнить ли преступ­ни­ков, бросать ли атом­ную бомбу… На все эти живо­тре­пе­щу­щие вопросы эмигра­ция реши­тельно отве­чает «да».

Тут наше едино­мыс­лие бази­ру­ется не на общно­сти взгля­дов, а на проти­во­сто­я­нии либе­раль­ному разно­мыс­лию, позво­ляв­шему демо­кра­ти­че­скую проце­дуру вместо дирек­тив­ного реше­ния.

Все это, есте­ственно, не мешает нашим драма­ти­че­ским скан­да­лам и траги­че­ским ссорам. Как и все люди, мы зави­дуем друзьям, клеве­щем на сосе­дей и требуем депор­та­ции врагов. И всё же самые несчаст­ные из нас те, кто лишён возмож­но­сти жить в гуще эмигрант­ской свары. Такие люди быстро осва­и­вают арти­ку­ля­ци­он­ную систему англий­ского языка, но стано­вятся беспо­койны, задум­чивы и часто сходят с ума.

Прими­ряет нас друг с другом и с Амери­кой всё то же засто­лье. Не зря самой буйной отрас­лью эмигрант­ского бизнеса стали ресто­раны. 10, 12, 15 — на неболь­шом пятачке Брай­тон-Бич они размно­жа­ются почко­ва­нием. Мало чем отли­чи­мый от сосед­него, эмигрант­ский ресто­ран стал важней­шим источ­ни­ком поло­жи­тель­ных эмоций — не так уж дёшево, и уж точно не вкус­ней, чем дома, зато атмо­сфера адек­ватна. Причём адек­ватна не прекрас­ным и мало­до­ступ­ным москов­ским «Наци­о­налю» и «Арагвн», а скорее нашим пред­став­ле­ниям о безмя­теж­ной кабац­кой жизни. В утри­ро­ван­ном весе­лье эмигрант­ского ресто­рана музыка играет громче, чем на пуэр­то­ри­кан­ской свадьбе, офици­анты между первым и вторым пере­хо­дят с посе­ти­те­лями на «ты», а разо­шед­ши­еся лауре­аты всесо­юз­ных конкур­сов эстрады уже не делают стыд­ли­вых пропус­ков в шлягере «У нас любовь была, но мы расста­лися — она кричала, блядь, сопро­тив­ля­лася».

Angel and Woman on Boardwalk, Brighton Beach, 1976. Фото­гра­фия Arlene Gottfried (1950−2017 гг.)

Ресто­ран кари­ка­турно реали­зо­вал наши подсо­зна­тель­ные мечты об абсо­лют­ной свободе — сытой, под хмель­ком и без цензуры. Если ресто­раны вместе с бога­тыми продо­воль­ствен­ными мага­зи­нами «Белая акация» и «У Мони» удовле­тво­рили нашу низмен­ную, но искрен­нюю страсть к пирше­ствен­ному изоби­лию и весе­лью, то тяга к новому, более интел­лек­ту­аль­ному досугу вопло­ти­лась в путе­ше­ствиях. Свобода пере­дви­же­ния — первая и очевид­ная — уже успела нам явиться в слад­ких римских кани­ку­лах. Теперь мы полу­чили возмож­ность ее разви­вать и иссле­до­вать. Париж, Лондон, Брюс­сель… Как много в этих звуках для сердца русского!

Амери­кан­цам, прово­дя­щим отпуск из года и год во Флориде, нико­гда не понять щемя­щего чувства чужой страны. Как дово­ен­ный крестья­нин искал спря­тан­ную в трак­тор лошадь, гак и мы пялимся на пустую погран­за­ставу между какой-нибудь Фран­цией и Бель­гией. Озира­емся в поис­ках овча­рок и колю­чей прово­локи. А когда не нахо­дим, удовле­тво­рённо разво­дим руками: вот она, чистая и вели­кая свобода стран­ствий. Поэтому нет ничего удиви­тель­ного, что эмигранты путе­ше­ствуют с боль­шей энер­гией и стара­нием, чем амери­канцы. Не зря прави­тель­ствен­ное агент­ство, веда­ю­щее загра­нич­ными доку­мен­тами, стало ещё одним русским местом в Нью-Иорке.

Из всех стран глав­ной для нас явля­ется, конечно, Изра­иль. Осознан­ное или неосо­знан­ное чувство вины тянет нас туда. Обяза­тель­ное палом­ни­че­ство на пред­по­ла­гав­шу­юся, но не случив­шу­юся родину, как бы иску­пает измену. (Реаги­руя на проблему выбора места житель­ства, ехид­ный эмигрант­ский юморист пред­ло­жил к испол­не­нию «Еврей­ские песни о роди­нах»). Кстати, изра­иль­ский вояж укреп­ляет нового амери­канца в правиль­но­сти выбора, а срав­не­ние уровня жизни позво­ляет найти новые плюсы в профес­сии нью-йорк­ского такси­ста. Однако Европа манит нас несрав­ненно силь­ней. Русскому чело­веку свой­ственна носталь­гия по евро­пей­ской циви­ли­за­ции. Все эти музеи, Соборы, кафе на площа­дях дарят нас щемя­щей грустью по несбыв­ше­муся. В конце концов, ведь и мы когда-то были частью этого конти­нента. Петер­бург, галли­цизмы, масоны — далё­кие ненаши воспо­ми­на­ния…

Путе­ше­ству­ю­щий эмигрант удовле­тво­ряет свою тоску по загра­нице в сосед­ней к России Европе, а не в дачно-сель­ской Америке. Эйфе­лева башня и Пика­дилли годятся в каче­стве символа запрет­ного мира куда больше, чем разъ­ятые на лоскутки заго­род­ных участ­ков Соеди­нён­ные Штаты.

Всё это не значит, что эмигра­ция пого­ловно увлек­лась изуче­нием архи­тек­тур­ных стилей, запом­нила гене­а­ло­гию Людо­ви­ков и открыла преле­сти малых голланд­цев. Среди наших знако­мых был дантист, кото­рый за 11 меся­цев ожида­ния австра­лий­ской визы так и не удосу­жился посе­тить Вати­кан. Дантист спра­вед­ливо пола­гал, что пляж полез­ней.

Тем не менее поездка в Париж или хотя бы в Мексику стала обяза­тель­ной принад­леж­но­стью эмигрант­ской жизни. Как покупка джин­сов и машины, загра­нич­ное путе­ше­ствие должно реги­стри­ро­вать в глазах неви­ди­мых зрите­лей испол­не­ние нашей программы, разра­бо­тан­ной еще задолго до подачи доку­мен­тов в ОВИР. Съез­дить в Европу, привезти полсотни кода­ков­ских сним­ков и пресс-папье в виде Нотр­дам, отпра­вить глян­це­ви­тые открытки по совет­ским адре­сам — вот и ещё одна испол­нен­ная мечта. Теперь можно пере­хо­дить к вещам посу­ще­ствен­ней.

Амери­кан­ская инду­стрия досуга совсем не напо­ми­нает роскош­ный дом отдыха облег­чён­ного типа. В этой стране, как нигде в мире, ощуща­ется дух пионе­ров, застав­ля­ю­щий потом­ков фрон­тье­ров зани­мался охотой, дель­та­пла­не­риз­мом и родео. Чело­век, гото­вый к интел­лек­ту­аль­ным приклю­че­ниям, может за один уик-энд посмот­реть танцы турец­ких дерви­шей, участ­во­вать в хэппен­нинге худож­ни­ков-концеп­ту­а­ли­стов и послу­шать стихи Возне­сен­ского в испол­не­нии автора. Если захо­чет, конечно.

Раньше мы хотели. Кто стоял ночами за полным Гого­лем, сутками за биле­тами на «Царя Фёдора», годами за путёв­кой в сомни­тель­ную Болга­рию? Здесь тяга к приклю­че­ниям как духа, так и тела поне­многу улег­лась. Язык и нравы, комфорт и деньги, русская газета и теле­ви­зи­он­ный трил­лер — всё это свело на нет нашу буйную жажду позна­ния мира. Учиться нико­гда не поздно, но всегда лень. Вот мы и обхо­димся несколько пенси­он­ным досу­гом, созда­вая его не то что на свой вкус, а так, как придётся. Как принято. Как все.


Публи­ка­ция подго­тов­лена при участии редак­тора рубрики «На чужбине» Климента Тара­ле­вича (канал CHUZHBINA).


Читайте также рассказ другого извест­ного эмигранта о Нью-Йорке 1980-х годов «Приклю­че­ния Эдички Лимо­нова в Южном Бронксе»

Поделиться