«Письма с Брайтон-Бич» Александра Гениса

Наш герой — кули­нар, журна­лист, публи­цист, лектор, мысли­тель, и эмигрант — Алек­сандр Алек­сан­дро­вич Генис. Подобно Гиля­ров­скому, он описы­вает куль­тур­ное простран­ство коротко и ясно, цепко подме­чает харак­тер­ные черты этой моза­ики. С любо­вью он расска­зы­вает обо всём, что видел, о чём думал. Подобно Ирак­лию Андрон­ни­кову, Генис прекрас­ный рассказ­чик. Что бы он не презен­то­вал: Петров и Боши­ров, Гоголь, кули­на­рия, «Беовульф» — ты попа­да­ешь в орбиту его обая­ния. Причем даже на стра­ни­цах очер­ков, я не говорю о лекциях — это затя­ги­вает сразу и надолго. Публи­цист и силь­ный лите­ра­ту­ро­вед в одном флаконе.

В школе у Саши не сложи­лись отно­ше­ния с совде­по­в­ской трак­тов­кой его люби­мой лите­ра­туры. Книжка с четы­рёх лет стала его глав­ной стра­стью, как сказал один фран­цуз­ский лите­ра­тор: «За Пушкина и Лермон­това, Толстого и Досто­ев­ского он готов был рвать и метать, как делал бы фанат „Спар­така“ за Егора Титова или Дмит­рия Алени­чева».

Здесь можно послу­шать интер­вью с Алек­сан­дром, где он расска­зы­вает о себе и своём детстве теле­ка­налу «Москва 24», 2014 год

Он конфлик­то­вал и спорил о книгах с педа­го­гом, пыта­ясь объяс­нить, что едва ли в «Дубров­ском» основ­ное — это разно­гла­сия поме­щи­ков и трудо­вого крестьян­ства. Прочи­тав больше всех вместе одно­каш­ни­ков, он понял — надо идти в фило­логи, зани­маться этим профес­си­о­нально.

В 1971–1976 гг. Генис учился на филфаке Латвий­ского универ­си­тета имени Петра Стучки. В 24 года, в 1977 году, есте­ственно по еврей­ской линии, он эмигри­ро­вал с женой в США. И по сей день живёт в Нью-Джерси.

Здесь можно посмот­реть беседу с Алек­сан­дром Алек­сан­дро­ви­чем в пере­даче «Школа злосло­вия» на НТВ, 2005 год

В соав­тор­стве с Петром Вайлем опуб­ли­ко­вал книги «Совре­мен­ная русская проза» (1982 год), «Поте­рян­ный рай. Эмигра­ция: попытка авто­порт­рета» (1983 год), «Русская кухня в изгна­нии» (1987 год), «60‑е. Мир совет­ского чело­века» (1988 год), «Родная речь» (1990 год), «Амери­кана» (1991 год). Рабо­тал в газете «Новый амери­ка­нец» вместе с Сергеем Довла­то­вым и Петром Вайлем.

Писа­тели Петр Вайль, Сергей Довла­тов, Виктор Некра­сов и Алек­сандр Генис. Нью-Йорк. 1980-е гг.

С 1984 года сотруд­ни­чает с «Радио Свобода» как редак­тор и веду­щий программы «Поверх барье­ров — Амери­кан­ский час». Очень много своих сочи­не­ний он посвя­тил своему другу Сергею Довла­тову.

Обложка книги «Обрат­ный адрес», 2016 год

Генис успе­шен во всех начи­на­ниях. Он стал лицом «Радио Свобода» и успеш­ным писа­те­лем. Очень долго он трудился вместе с Петром Вайлем, своим другом и едино­мыш­лен­ни­ком, в 1990 году их пути-дороги разо­шлись, и каждый пошёл в мир книг сам.

Купе­че­ские щи времён Гоголя по рецепту Гениса

Пред­ла­гаем вам позна­ко­миться с Алек­сан­дром Алек­сан­дро­ви­чем через его заметку о, веро­ятно, самом ярком символе позд­не­со­вет­ской русско-еврей­ской эмигра­ции, что всё ещё жив и по сей день, кото­рый следует посе­тить каждому русскому тури­сту в Нью-Йорке.

Видео­ро­лик амери­кан­ской YouTube-блогерши, наве­стив­шей Брай­тон в 2011 году


«Письма с Брай­тон-Бич»

Из цикла «Любовь к геогра­фии»
2011 год, Нью-Йорк.

Когда я прие­хал в Америку, Брай­тон-Бич был ещё робким. Первый русский мага­зин, как сельпо, торго­вал всем сразу — воблой, икрой, матрёш­ками. Первый русский ресто­ран был невзра­чен, как вокзаль­ный буфет: вчераш­ний борщ, туск­лые обои, по залу бегают хозяй­ские дети. По знаме­ни­той ныне Брай­тон-Бич авеню продви­га­лись стайки эмигран­тов — от мага­зина «Березка» до кино­те­атра «Оушен».

Униформа у них была одна, как в армии неиз­вестно какой державы. Зимой — выве­зен­ные из России пыжики и поши­тые в Америке дублёнки. Летом — сана­тор­ные пижамы и тенниски. В проме­жут­ках царили кожа­ные куртки. Даже непо­нятно из каких таких лесов мы вывезли с собой столь пылкую любовь к охот­ни­чьей одежде. Брай­тон еще только созда­вался. В Россию ещё только отправ­ля­лись конверты со сним­ками: наши эмигранты на фоне чужих машин. Правда, уже тогда появился пред­при­им­чи­вый пляж­ный фото­граф, кото­рый пред­ла­гал клиен­там компо­зи­цию с участием фанер­ных персо­на­жей из «Ну, погоди!». Он раньше всех понял, что Микки Маус здесь не станет героем.

Со време­нем Брай­тон-Бич изме­нился. Он стал пикант­ной изюмин­кой этни­че­ского Нью-Йорка. Брай­тон­ские сцены доста­точно часто мель­кают на экра­нах теле­ви­зо­ров. Сюда уже возят тури­стов. И в путе­во­ди­те­лях он уже занял свое закон­ное место между Гарле­мом и Чайна­та­у­ном. С ним даже счита­ются, как с част­ным посоль­ством россий­ской державы. Брай­тон-Бич выиг­рал войну за неза­ви­си­мость так же триум­фально, как это сделала за два столе­тия до него осталь­ная Америка.

Осво­бо­див­шись от метро­по­лии, гордый Брай­тон не уста­вал дерзить могу­ще­ствен­ной родине. Явно Кремль прези­рая, тайно он мечтал о реванше: «Вот бы на Подоле увидели меня в Кадил­лаке, а Соню — в песцах!» Правда, как это часто бывает, когда действи­тель­ность зачем-то обго­няет мечту, слад­кая месть не удалась. Когда волна пере­стройки дока­ти­лась до брай­тон­ских бере­гов, когда отдель­ные ручейки слились в девя­тый вал, когда россий­ские гости стали такой же обыч­ной приме­той эмигрант­ской жизни, как укло­не­ние от нало­гов, выяс­ни­лось, что особых диви­ден­дов пере­мены Брай­тону не принесли. Посланцы пере­стройки даже не захо­тели признать в Брай­тоне своё свет­лое буду­щее.

Видео­за­пись с «Брай­то­ном» 1998 года

В целом, Брай­тон России «не пока­зался». Серд­цем она его не полю­била, учиться у него не захо­тела. Това­ро­об­мен с Россией тут был нала­жен и раньше, а от обмена ценно­стями выиг­рал, кажется, один Вилли Тока­рев, чья таксист­ская муза пере­секла океан, не замо­чив подола.

Есте­ственно, что и Брай­тон отве­тил родине взаим­но­стью. Около будки, где прода­ва­лись огром­ные пирожки, одно время висела табличка: «Здесь был Горба­чев, кото­рый хотел нашими пирож­ками накор­мить голод­ную пере­стройку». В этом выпаде чувству­ется искрен­ность, кото­рая всегда была досто­ин­ством Брай­тона: здесь гово­рят, что думают, не обра­щая внима­ния на детей, женщин и генсе­ков. Не только старая, но и «новая родина», как любят писать в эмигрант­ских газе­тах, не полю­би­лась Брай­тону. Здесь не ждут мило­сти от природы, а по-мичу­рин­ски пере­де­лы­вают окру­жа­ю­щую среду на свой лад.

Брай­тон не устра­и­вала откры­тая им Америка, и он создал себе другую. Пора­зи­тельно, как мало амери­кан­ского в здеш­ней жизни. В гран­ди­оз­ном гастро­номе «Интер­нешнл фуд» прода­ется свой вари­ант любого продукта. Ладно бы там черный хлеб, кефир, чесноч­ная колбаса. Но ведь абсо­лютно все — сок, вани­лин, сухари, вали­дол, пиво. Брай­тон ни в чем не признает амери­кан­ского прейс­ку­ранта. Здесь — и только здесь — можно купить узбек­ские ковры, бюст­галь­теры на четыре пуго­вицы, чугун­ные мясо­рубки, бязе­вые носки, нитки мулине и даже зубную пасту «Зорьку».

Инду­стрия развле­че­ний на Брай­тоне тоже энде­мич­ная — свои звёзды, свои лауре­аты всесо­юз­ных конкур­сов, свои застоль­ные риту­алы, свой юмор и, конечно, собствен­ная пресса. На её стра­ни­цах эмигра­ция продол­жает интим­ное обще­ние на языке, раньше считав­шемся пригод­ным лишь для приват­ного, если не для алко­голь­ного обще­ния. Поэтому на Брай­тоне никто не вздрог­нет, прочи­тав в газете, что «Жорика и Беаточку поздрав­ляют с золо­той свадьбой». Из-за любви Брай­тона к умень­ши­тель­ным суффик­сам иногда кажется, что здесь живут люди с птичьими именами: Алики, Шмулики, Юлики, Зяблики.

Когда на Брай­тон-Бич откры­ва­ется ресто­ран, а проис­хо­дит это неправ­до­по­добно часто, назва­ние ему подби­рают импер­ское: «Метро­поль», «Евро­пей­ский», «Столич­ный». Тут нет зави­сти. Брай­тону ничего ни от кого не нужно — ни от России, ни от Америки. Брай­тон не опус­ка­ется до воспо­ми­на­ний — он их сам творит.

Фено­мен Брай­тона в том и заклю­ча­ется, что здесь не счита­ются с реаль­но­стью — ей пред­по­чи­тают фантас­ма­го­рию. В брай­тон­ском плавиль­ном котле все пере­ме­ша­лось — причуд­ли­вый русско-еврей­ско-англий­ский жаргон, воспо­ми­на­ние о не своем прошлом, надежды на неосу­ще­стви­мое буду­щее. Брай­тон живёт мифами, и в этом ему нисколько не мешает действи­тель­ность. Здесь постро­или собствен­ное обще­ство и заго­во­рили в нём по-своему.

О послед­нем прекрасно свиде­тель­ствуют бога­тые брай­тон­ские вывески: скажем, постро­ен­ное на века неоно­вое чудо «Оптека». Навер­ное, владе­лец приду­мал этот неоло­гизм, чтобы не тратиться на лишние слова. И так каждый сооб­ра­зит, что в мага­зине «Оптека» можно и очки зака­зать, и аспи­рин купить.

Зато брай­тон­ские ресто­раны не скупятся и зака­зы­вают себе роскош­ные двуязыч­ные вывески. На одной, напри­мер, латин­ским шриф­том напи­сано: «Capuccino», а внизу русский пере­вод — «Пель­мени».

Брай­тон создал особый — агрес­сив­ный — стиль жизни. Одни им гордятся, другие его стес­ня­ются, но никто не в силах избе­жать его влия­ния.

Глав­ная черта брай­тон­ского стиля — изоби­лие: денег, тела, слов. Насто­я­щий брай­то­нец зани­мает полтора сиде­ния в метро. И даже не потому, что он толстый. Нет. Просто он — хозяин жизни, Гарган­тюа от эмигра­ции. Изоби­лие — среда, в кото­рой он живёт и кото­рую он создал своими руками. Ни на какой Пятой авеню нельзя увидеть столько норко­вых шуб, сколько на зимнем брай­тон­ском проме­наде. И брил­ли­анты на каждой шее, во всяком ухе — будто вокруг не Бруклин, а кейп­та­ун­ские копи. На брай­тон­ских банке­тах расстав­ляют угоще­ние в три этажа: на одном — сациви, на другом — шашлыки, на третьем — пирож­ные. И музы­канты играют без антрак­тов.

Брай­тон пора­жает всех, кто туда попа­дает. А всё потому, что тут знают, как жить. И знание это уж конечно при себе держат. Собственно, одна из глав­ных примет брай­тон­ского стиля — его пропа­ганда. Здесь каждый знает, что надо делать другому: как напи­сать роман или порт­рет, как выле­чить рак или похме­лье, как зара­бо­тать миллион и как его потра­тить. Огром­ная, всепо­гло­ща­ю­щая уверен­ность в себе позво­ляет не только давать советы, но и следить за их выпол­не­нием.

Когда-то на брай­тон­ской заре, в знат­ном гастро­номе с неиз­бежно столич­ным назва­нием «Москва» мы с Петром Вайлем позна­ко­ми­лись с крохот­ным чело­веч­ком, у кото­рого вместо перед­них зубов был лишай через всю щеку. Осве­до­мив­шись о роде наших заня­тий, он в ужасе схва­тился за лысую голову: «Ой, что вы дела­ете! Разве это жизнь! Америка любит силь­ных».

И это правда. Что там любит Америка, еще неиз­вестно, но Брай­тон-Бич — страна силь­ных, бога­тых, само­уве­рен­ных людей. Им не нравился мир, кото­рый они оста­вили, им неин­те­ре­сен мир, кото­рый они нашли, и они строят себе новую родину. Такую, чтобы была по вкусу. Родину разме­ром в деся­ток бруклин­ских квар­та­лов.

Брай­тон-Бич — реин­кар­на­ция Одессы, причём именно той шумной, гряз­ной, полуб­лат­ной Одессы, кото­рую Бабель в содро­га­ниях восторга описы­вал рассад­ни­ком мечты, фанта­зии и неправ­до­по­добно яркого миро­вос­при­я­тия: «Поду­майте — город, в кото­ром легко жить, в кото­ром ясно жить… Дума­ется мне, потя­нутся русские люди на юг, к морю и к солнцу… Лите­ра­тур­ный мессия, кото­рого ждут столь бесплодно, придет оттуда». Сам Бабель им и стал. Но твор­че­ская потен­ция Одессы на том не иссякла — просто сама Одесса пусти­лась в путь. Теперь она здесь, на Брай­тон-Бич, густо засе­лён­ном персо­на­жами, будто списан­ными с бабе­лев­ских «аристо­кра­тов молда­ванки»: «Они были затя­нуты в мали­но­вые жилеты, их плечи охва­ты­вали рыжие пиджаки, а на мяси­стых ногах лопа­лась кожа цвета небес­ной лазури».

Брай­тон­ский стиль с его просто­душ­ным хамством, цинич­ным неве­же­ством, неиз­беж­ной жесто­ко­стью несёт тот же заряд плодо­твор­ной энер­гии, что и бабе­лев­ская Одесса. И если со стороны так трудно достойно оценить фено­мен Брай­тон-Бич, то только потому, что у него нет своего Бабеля.

Амери­кан­ский доку­мен­таль­ный фильм «Brooklyn Russian Gangsters» про брай­тон­ских русско­языч­ных ганг­сте­ров. 2000-е гг.

Брай­тону не нужна лесть, ему безраз­лично презре­ние, ему нужен Бабель, свой лите­ра­тур­ный мессия, кото­рый помо­жет Третьей волне стать фактом русской куль­тур­ной исто­рии, как им стала Одесса.

Может быть, хоть этим Брай­тон-Бич отпла­тит своим жерт­вам.

Сего­дня Брай­тон-Бич уже не тот. На Брай­тоне появи­лись даже иностранцы.

Не то, чтобы раньше их совсем не было, но в преж­ние времена амери­канцы под ногами не пута­лись: старушки не отхо­дили от бога­дельни, пуэр­то­ри­канк­ские юноши ухажи­вали за полными одес­скими шатен­ками только на пляже, еврей­ские старо­жилы груп­пи­ро­ва­лись вокруг сина­гоги.

Зато сейчас англий­ская речь звучит в самых непод­хо­дя­щих местах — напри­мер, в ресто­ране. Одна­жды я встре­тил на Брай­тоне парочку интел­ли­ген­тов вуди-аллен­ского типа, кото­рые из своего Грин­вич-колле­джа забрели в кавказ­ский ресто­ран. Моло­дой чело­век, видимо, начи­тав­шись Досто­ев­ского, зака­зал тарелку икры и стакан водки. Через пятна­дцать минут его уже вытас­ки­вала из-за стола подруга с помо­щью офици­ан­тов. Послед­нее, что я услы­шал от несчаст­ного, были горь­кие слова: «Разве это ресто­ран?! Это — Холо­кост…»

Хотя в данном случае иноземцы и не задер­жа­лись на Брай­тоне, сам по себе факт проник­но­ве­ния амери­кан­цев в здеш­нюю жизнь весьма крас­но­ре­чив. Не нару­ши­лось ли что-то в его неко­гда горя­чей жизни? Не иссяк ли фонтан, низвер­га­ю­щий буйную брай­тон­скую энер­гию? Не стано­вится ли Брай­тон запо­вед­ни­ком, аттрак­ци­о­ном, резер­ва­цией?

Нет-нет, ни один мага­зин не закрылся. Напро­тив, ассор­ти­мент только растёт. Брай­тон по-преж­нему ест, пьёт, развле­ка­ется, гово­рит — на своём русском языке и на своём же англий­ском. И всё же в воздухе носится еле улови­мый аромат увяда­ния — как в Вене­ции.

Приметы дека­данса легче обна­ру­жить не в теле Брай­тона — с телом здесь, как всегда, поря­док, но в духе его. Исся­кают энер­ге­ти­че­ские токи, пропа­дают моло­жа­вые злато­зу­бые мужчины, редеют норко­вые манто на борд­воке, и вообще — стало тише.

Жизнь приоб­ре­тает неспеш­ные курорт­ные очер­та­ния, неагрес­сив­ное пенси­он­ное благо­по­лу­чие. Все всех знают, все со всеми прими­ри­лись. В так назы­ва­е­мой «Книш­ной» за столи­ками, покры­тыми совет­ской клеен­кой, под плака­том с коллек­тив­ным порт­ре­том «Черно­морца» немо­ло­дые люди играют в домино, не снимая ушанок. Когда-то, гово­рят, на этом месте стоял игор­ный притон, где в буру проса­жи­вали иконы и брил­ли­анты.

Брай­тон медленно спол­зает в оцепе­не­ние, из кото­рого его вывела третья волна лет двадцать назад. Конечно, он навсе­гда оста­нется колы­бе­лью эмигра­ции, стар­то­вой площад­кой. Но вот на столицу русской Америки Брай­тон уже не тянет. Он оказался мелок для амби­ций своего насе­ле­ния. Неумо­ли­мые законы клас­со­вого рассло­е­ния разде­лили всех брай­тон­ских дель­цов, кроме отси­жи­ва­ю­щих свой срок, на тех, кто торгует ореш­ками, тех, кто ходит во фраках на верни­сажи, и тех, кто парит в высших сферах — среди «бога­тых и знаме­ни­тых».

Страшно сказать, но мне расска­зы­вали о наших сооте­че­ствен­ни­ках, кото­рые милли­оны считают дюжи­нами, живут во двор­цах на Лазур­ном берегу, держат мавров-садов­ни­ков и едят с серебра и золота. Едят, правда, пель­мени, но это послед­няя ниточка, кото­рая их связы­вает с брай­тон­ской колы­бе­лью.

Теряя своих лучших, во всяком случае — самых пред­при­им­чи­вых сынов, Брай­тон всё стре­ми­тель­ней (если это возможно) погру­жа­ется в спячку. Но хоро­нить Брай­тон рано. Он просто пере­шёл в другую стадию своей жизни: от моло­до­сти, с её жесто­кой нераз­бор­чи­во­стью в целях и сред­ствах, к бодрой старо­сти, лишь слегка трону­той тленом и запу­сте­нием.

Если здесь уже не живут, то сюда ещё возвра­ща­ются. Своими глазами я видел, как у мага­зина «Фиштайн» оста­но­вился «Роллс-ройс», из кото­рого, свер­кая алма­зами и коле­нями, выпорх­нула неве­ро­ят­ная блон­динка с солё­ным огур­цом в зубах.

Первая часть первого эпизода амери­кан­ского сери­ала «Russian Dolls» (2011 год), посвя­щён­ного новому поко­ле­нию русско­языч­ного Брай­тон-Бича

Вот так, навер­ное, из Лас-Вегаса в Сици­лию приез­жают «крест­ные отцы» с детьми или секре­тар­шами, чтобы отве­дать насто­я­щей поленты и распить бутылку «Марсалы» с началь­ни­ком город­ской поли­ции.

Утра­тив живость чувств, Брай­тон сохра­нил в непри­кос­но­вен­но­сти свой облик. Он закон­сер­ви­ро­вал дух перво­пе­ре­се­лен­цев: и пыль на окнах, и наив­ная клеенка в горо­шек, и подо­гре­тые котлеты — всё это лишь подчер­ки­вает аутен­тич­ность этого зага­доч­ного места: именно так здесь всё начи­на­лось. Даже мясо­рубки харь­ков­ского завода метал­ло­из­де­лий, даже нитки мулине, даже кепки-аэро­дромы — по-преж­нему можно купить все в том же закутке у борд­вока.

Третью волну связы­вает с Брай­то­ном носталь­гия. Носталь­гия не дает закрыться ресто­ра­нам и мага­зи­нам. Носталь­гия соби­рает щедрую дань с профес­со­ров и магна­тов, кото­рые рано или поздно совер­шают палом­ни­че­ство к брай­тон­ским пена­там.

Оказа­лось, что доста­точно выгодно вкла­ды­вать деньги в эфемер­ную причуду — в воспо­ми­на­ния о первых днях амери­кан­ской жизни, об эмигрант­ском тамбуре Брай­тон-Бич.

Эти «Письма» не заме­нят путе­во­ди­теля. И всё же три моих совета — что особен­ного посмот­реть, чем инте­рес­нее всего пообе­дать и где важнее всего побы­вать, — завер­шат этот, как и все осталь­ные очерки нашего путе­вого цикла.

Самой необ­хо­ди­мой досто­при­ме­ча­тель­но­стью Брай­тон-Бич явля­ется, конечно же «борд­волк» — длин­ная прогу­лоч­ная эспла­нада вдоль того изряд­ного отрезка Атлан­ти­че­ского океана, кото­рый заме­няет мест­ным жите­лям Чёрное море.

Самая инте­рес­ная часть того весьма стан­дарт­ного русского обеда, кото­рым вас угостит любой брай­тон­ский ресто­ран, — музы­каль­ная программа. Так, несколько лет назад по бруклин­скому обще­питу прока­ти­лась эпиде­мия любви к белой гвар­дии, о кото­рой зара­зи­тельно пели любимцы мест­ной эстрады. Об этом ресто­ран­ном курьезе напи­сал стихи лето­пи­сец Третьей волны Наум Сага­лов­ский:

Красиво живу я. Сижу в ресто­ране
— Балык, поми­доры, грибочки, икра,
А рядом со мною — сплош­ные дворяне,
Корнеты, пору­чики и юнкера.
Погоны, кокарды, суро­вые лица,
Труба заиг­рает — и с маршем на плац
— Корнет Оболен­ский, пору­чик Голи­цын,
Хорун­жий Шапиро и вахмистр Кац…

Самым экзо­ти­че­ским развле­че­нием — особенно, если учесть, что Брай­тон-Бич пока ещё в Америке — тут явля­ется русская баня с бассей­ном, с вени­ком и селёд­кой, кото­рой заку­сы­вают, не одева­ясь. Здесь можно увидеть много стран­ного — напри­мер, компа­нию пресы­щен­ных бостон­ских интел­лек­ту­а­лов, кото­рые на моих глазах выпили бутылку «Курву­а­зье», не слезая с верх­ней полки.


Читайте также наш мате­риал о другом писа­теле-эмигранте, посвя­тив­шем стихи и прозу русско­языч­ной Америке «Генна­дий Кацов: совет­ский поэт всея Брай­тон-Бич»

Публи­ка­ция подго­тов­лена при участии редак­тора рубрики «На чужбине» Климента Тара­ле­вича (канал CHUZHBINA).

Поделиться