«Портрет Луки Пачиоли» Арсения Несмелова

Думаю, когда в нашей лите­ра­тур­ной рубрике выкла­ды­ваю что-то я, да ещё и из Несме­лова, чита­тели ожидают увидеть море даль­не­во­сточ­ной экзо­тики: тайга, хунхузы, тигры, китай­ская речь и тому подоб­ное. Но такой пере­кос в сторону экзо­тики сильно иска­жает картину: ведь в Мань­чжу­рии жили обыч­ные русские люди, кото­рые рабо­тали, любили, жени­лись, изме­няли и разво­ди­лись. И жизнь у них была чаще всего примерно такой же, как и на русском Даль­нем Востоке до рево­лю­ции.

Сего­дняш­ний рассказ я подо­брал неслу­чайно. Мне очень хоте­лось пока­зать обыч­ную жизнь русских в Харбине. Из азиат­чины здесь разве что китай­ский слуга. Подоб­ная исто­рия о невер­ной жене могла произойти в любом из горо­дов бескрай­ней Россий­ской импе­рии. Ценность рассказа в другом: напи­сан он с почти чехов­ской иронией, и несмотря на отно­си­тельно боль­шой размер, чита­ется очень быстро, почти на одном дыха­нии. Кто-то найдёт эту исто­рию смеш­ной, а кто-то груст­ной, но вряд ли она оста­вит равно­душ­ным хоть кого-нибудь.

Санкт-Петер­бург, начала ХХ века, Россия

В центре исто­рии нахо­дятся бухгал­тер, свое­об­раз­ный рассе­ян­ный профес­сор, его моло­дая невер­ная жена и её любов­ник, шахма­тист и мошен­ник. Уже по одним действу­ю­щим лицам можно понять, что сюжет неиз­бежно будет напо­ми­нать коме­дий­ные пьесы XIX века. И всё же, несмотря на знако­мую до боли струк­туру, рассказ не кажется вторич­ным: в конце концов, в подоб­ных исто­риях всегда важно напол­не­ние, а не форма, а оно, как и всегда у Несме­лова, прекрасна.

Сергей Таран

Вокзал КВЖД, Харбин, 1920-е гг.

«Порт­рет Луки Пачиоли»

Арсе­ний Несме­лов (1889−1945 гг.)

Впер­вые опуб­ли­ко­вано в журнале Рубеж № 7,
Харбин, 1944 год.

I

Нача­лось с того, что Ивану Ника­но­ро­вичу Телят­ни­кову, бухгал­теру солид­ной фирмы «Робин­сон и сын», сослу­жи­вец сказал здоро­ва­ясь:

— Вчера вашу супругу встре­тил. С Тезе­име­ни­то­вым шла, с шахма­ти­стом.

Это было утром, служа­щие только что соби­ра­лись. Поти­рая озяб­шие руки — дело проис­хо­дило зимой, — Телят­ни­ков что-то пробур­чал в ответ и напра­вился в свой каби­не­тик. На другой день кто-то уже другой и не на службе опять сооб­щил Ивану Ника­но­ро­вичу о том же:

— Вчера вашу Марь-Ивановну в мага­зине повстре­чал. С Тезе­име­ни­то­вым была.

И пошло, и поехало — всё чаще и чаще, как бы вскользь, между прочим, сослу­живцы и знако­мые стали сооб­щать бухгал­теру о том, что они видели его супругу, и всегда вместе с нею упоми­нался Тезе­име­ни­тов. Их встре­чали то на улице, то на буль­ва­рах, то на реке. Иногда они просто шли, иногда «прогу­ли­ва­лись под ручку», иногда болтали и были веселы, иногда же «Марь-Ивановна чего-то груст­ная была».

В начале Иван Ника­но­ро­вич не обра­щал внима­ния на эти сооб­ще­ния, сейчас же забы­вал о них; потом они на несколько минут начали портить ему настро­е­ние, и, нако­нец, он стал даже бояться их, потому что, в конце концов, понял, что эта инфор­ма­ция, каса­ю­ща­яся его супруги, посту­пает к нему неспро­ста, что она вынуж­дает его к каким-то действиям. Но ни на какие посто­рон­ние дела и действия Иван Ника­но­ро­вич совер­шенно не был спосо­бен. Лучший бухгал­тер в городе, высо­кий мастер счето­вод­ного искус­ства, он, в сущно­сти, любил только свое дело, инте­ре­со­вался только им и ничего больше знать не хотел. Даже то, что каса­лось его жены и собствен­ной чести, оказы­ва­лось где-то в стороне от глав­ной линии его жизни и только мешало отда­ваться полно­стью люби­мому заня­тию.

Такие люди изредка встре­ча­ются в каждой профес­сии, и Иван Ника­но­ро­вич Телят­ни­ков был одним из них. Он, ученый счето­вод, любил бухгал­те­рию до стра­сти, как худож­ники и музы­канты любят свое искус­ство. И он не отка­зы­вал себе в удоволь­ствии глубо­ко­мыс­ленно пого­во­рить с сослу­жив­цами о бухгал­те­рии, причем в его речах этот, каза­лось бы, такой сухой пред­мет вдруг оживал и стано­вился инте­рес­ным.

— Вот вы, моло­дой чело­век, — гово­рил он кому-нибудь из своих помощ­ни­ков, вели­кому пута­нику в счето­вод­стве, — вы дума­ете, наверно, что бухгал­те­рия так себе, мелкое дело? А знаете ли вы, что вели­кий Гёте сказал о двой­ной бухгал­те­рии, вели­кий немец­кий поэт? Не знаете? Так я вам скажу: что двой­ная бухгал­те­рия — одно из краси­вей­ших изоб­ре­те­ний чело­ве­че­ского духа. Да-с, так у Гёте и сказано — духа!

А знаете вы, где в первый раз о бухгал­те­рии упоми­на­ется? Не знаете, конечно. Так я вам и это доложу. В Библии. Что, глаза раскрыли? Да, батюшка, в Библии, в книге Премуд­ро­сти, глава сорок вторая, стих седь­мой. Там каждому сыну Изра­иля припи­сы­ва­ется: «Если что выда­ешь, так выда­вай счетом и весом и делай всякую выдачу и прием по запи­сям».

И, с чувством глубо­кого превос­ход­ства взгля­нув на расте­ряв­ше­гося и даже иногда несколько испу­ган­ного собе­сед­ника, продол­жал:

— А отцом двой­ной бухгал­те­рии был итальян­ский ученый муж Лука Пачиоли, почему она и назы­ва­ется итальян­ской. Это, батюшка мой, целая вели­кая наука, а вы халат­ни­ча­ете. Да-с!

И с миром отпус­кал нера­ди­вого счето­вода.

Но если Телят­ни­ков журил нера­ди­вых, то с вели­кой охотой прихо­дил он на помощь счето­во­дам неспо­соб­ным или неудач­ли­вым. Если кто-либо из них, просчи­тав где-то копейку и пробив­шись с повер­кой с полдня, робко подхо­дил к нему и просил помощи — такому чело­веку отказа не было. В таких случаях Иван Ника­но­ро­вич гордо выпрям­лялся, взгляд его заго­рался, как у полко­водца перед сраже­нием, он брал из рук млад­шего сослу­живца счет­ные книги и углуб­лялся в работу, не щадя ни труда, ни времени. В обла­ках табач­ного дыма, в стуке костя­шек, в звяка­ньи счет­ной машины он вдох­но­венно рабо­тал, отыс­ки­вая копейку-дезер­тирку. И нахо­дил ее.

Это была победа, и Иван Ника­но­ро­вич торже­ство­вал ее. Он звал в каби­нет подчи­нен­ного, и надо было видеть, каким вели­че­ствен­ным жестом его указа­тель­ный палец втыкался в то место стра­ницы счет­ной книги, где им была отыс­кана зате­ряв­ша­яся единица. Тут было и вели­чие, и созна­ние своего превос­ход­ства, и снис­хож­де­ние к неудач­нику. Ибо ко всем неза­у­ряд­ным каче­ствам Ивана Ника­но­ро­вича надо еще приба­вить и доброту эту доброту сото­ва­рищи и подчи­нен­ные любили ученого бухгал­тера. Пожа­луй, именно любо­вью к Телят­ни­кову и объяс­ня­лось их добро­сер­деч­ное жела­ние преду­пре­дить коллегу о слиш­ком участив­шихся встре­чах его супруги с госпо­ди­ном Тезе­име­ни­то­вым. Но, повто­ряю, как всякая неук­лю­жая услуга, это достав­ляло бухгал­теру только непри­ят­ность, портило ему настро­е­ние.

«Порт­рет Луки Пачоли и неиз­вест­ного юноши» (итал. Ritratto di Luca Pacioli) — картина, припи­сы­ва­е­мая итальян­скому худож­нику Якопо де Барбари, напи­сана около 1500 года

Своей моло­дой супру­гой, Марией Иванов­ной, краси­вой дамой с тонким личи­ком, Иван Ника­но­ро­вич был вполне дово­лен. Она забо­ти­лась о нем, содер­жала в порядке его гарде­роб и хорошо кормила, соблю­дая все указа­ния доктора, ибо за послед­ний год супруг стал прихва­ры­вать желуд­ком — его то поташ­ни­вало, то давило под ложеч­кой. Она нико­гда не таскала его по вече­рам ни в кино, ни в театры, ни на маджан, вполне предо­став­ляя ему его вечера, кото­рые тот цели­ком употреб­лял на то, чтобы, копа­ясь в чужих бухгал­тер­ских книгах, нахо­дить в них промахи, ошибки или жуль­ни­че­ство. Причем работу на дом брал не столько ради приват­ного зара­ботка, ибо жало­ва­ние полу­чал отлич­ное, сколько ради славы, кото­рую любил.

Мария Ивановна назы­вала Ивана Ника­но­ро­вича Ваню­шей, папоч­кой и даже в минуты особой нежно­сти — «моей счет­ной маши­ноч­кой»; она цело­вала его, когда это пола­га­лось, но постель стелила ему в каби­нете, на чудном кожа­ном диване: «Чтобы папочка рабо­тал сколько он хочет. А то он стес­ня­ется, разде­ва­ясь и ложась баиньки, будить свою верную Мурку».

Порт­рет моло­дой женщины, Зина­ида Сереб­ря­кова, 1915 год

И Иван Ника­но­ро­вич ценил эту забот­ли­вость о нем его супруги и жил с ней покойно и счаст­ливо.

И вдруг какой-то Тезе­име­ни­тов! Что за дикая фами­лия? Ника­кого Тезе­име­ни­това он не знал и даже не мог припом­нить чело­века с такой фами­лией. Что за Тезе­име­ни­тов, откуда он? Зачем он нужен в его разме­рен­ной, покой­ной и ученой жизни? Но упоми­на­ния знако­мых и сослу­жив­цев о встре­чах Марии Ивановны с этим таин­ствен­ным чело­ве­ком всё продол­жа­лись, продол­жа­лись неуклонно, теперь уже с какими-то худо скры­ва­е­мыми полу­улы­боч­ками. И вот одна­жды, возвра­тясь со службы, Телят­ни­ков решил пого­во­рить по этому поводу с Марией Иванов­ной. И между ними произо­шел такой разго­вор.

И.Н. (за обеден­ным столом, засо­вы­вая салфетку между верх­ней и следу­ю­щей пуго­ви­цами жилета). Мурочка, кто это такой, Тезе­име­ни­тов?

М.И. (заро­зо­вев, явно — от неожи­дан­но­сти вопроса). Тезе­име­ни­тов? Какая стран­ная фами­лия! Я не знаю такого, не могу припом­нить.

И.Н. (не заме­чая пере­мены в лице жены, нали­вая воду в стакан). Не знаешь? А мне сказали, что ты вчера ката­лась с этим Тезе­име­ни­то­вым с горки на реке.

М.И. (уже совер­шенно крас­ная и обозлен­ная). Вот как! Ты начи­на­ешь слушать сплет­ни­ков и… оскорб­ля­ешь жену! Уж этого я от тебя никак не ожидала!

И.Н. (удив­ленно). Я оскорб­ляю тебя? (Смот­рит на нее.) Почему ты волну­ешься, доро­гая? Какие же тут сплетни, если ты вчера с кем-то ката­лась с горки? Но почему всегда Тезе­име­ни­тов? Мне уже с полгода все гово­рят о нем, только я забы­вал тебя спро­сить. Такая стран­ная фами­лия!

М.И. (успо­ка­и­ва­ясь). Тезе­име­ни­тов?.. Ах да, вспом­нила! Это один шахма­тист.

И.Н. (вски­ды­вая густые, седе­ю­щие брови). Да, да, мне гово­рили — шахма­тист. Ты стала играть в шахматы? Выучи­лась? Это я одоб­ряю — шахматы родственны бухгал­те­рии. Ведь я тебе, кажется, гово­рил, что Лука Пачиоли, отец двой­ной итальян­ской бухгал­те­рии, был в то же время и выда­ю­щимся шахма­ти­стом. Он даже напи­сал трак­тат о шахмат­ной игре. Он был мона­хом, этот Пачиоли. В то время все ученые люди были мона­хами. Почему бы тебе не пригла­сить этого Тезе­име­ни­това к нам?

М.И. (голо­сом, полным благо­дар­но­сти). Ах, моя счет­ная маши­ночка, я уж и сама думала об этом, но не реша­лась. Видишь, я зашла раз с прия­тель­ни­цей в кафе, где соби­ра­ются шахма­ти­сты… ну, и позна­ко­ми­лась там с этим, с Тезе­име­ни­то­вым. Он стал учить меня играть… Он такой некра­си­вый, обдер­ган­ный, даже жалкий, но я пристра­сти­лась…

И.Н. (уточ­няя). К шахма­там?

М.И. (кокет­ливо). Ну, да! Не к нему же! Он прямо жалкий. Прямо как ребе­нок. Но все-таки чуть-чуточку симпа­тич­ный. Бесхит­рост­ный такой. Мне даже пока­за­лось, что шахма­ти­сты чем-то похожи на бухгал­те­ров — всё молчат, о чем-то думают. Не от земли какие-то. И вот я взяла его к себе в учителя. Ведь он призы берет в шахматы!

И.Н. (уточ­няя). Взяла к себе в учителя. Но где же он тебя учит?

М.И. (насто­ра­жи­ва­ясь). То есть как это где? Что ты хочешь этим сказать? В этом кафе, конечно. Но почему ты не куша­ешь бульон? Это же кури­ный, тебе можно.

И.Н. (берясь за ложку). Да, да! В клубе. Ну, зачем же в клубе? Пригласи его к нам, позна­комь со мной. Играйте дома.

М.И. (вска­ки­вает, обегает стол, целует мужа). Я всегда и всем говорю, что ты самый лучший чело­век в мире! (Целует.) Вот тебе, вот тебе, вот тебе! (Мечта­тельно.) Этот чудак Тезе­име­ни­тов гово­рит, что у меня есть способ­но­сти. И вдруг я возьму на турнире приз, а? Вдруг моя, то есть наша фами­лия будет напе­ча­тана в газе­тах? Ведь это слава, моя доро­гая счет­ная маши­ночка! Я так буду счаст­лива! А ты, ты?.. Все скажут: у умного папочки такая умная мамочка…

Иван Ника­но­ро­вич чмок­нул супругу в розо­вую щечку и, улыба­ясь, снис­хо­ди­тельно поду­мал: «Она еще совсем ребе­нок. Не надо лишать ее невин­ного удоволь­ствия. Она так много рабо­тает по хозяй­ству, бедняжка».

В этот вечер Мария Ивановна не ушла из дому: глубоко растро­ган­ная то ли добро­той мужа, то ли детской его наив­но­стью, она, как в былые года, решила этот вечер посвя­тить ему. Они вместе ужинали. Мария Ивановна, значи­тельно улыб­нув­шись, сказала: «Я хочу вина!» — и достала из буфета бутылку порт­вейна. И в этот вечер она не позво­лила Ивану Ника­но­ро­вичу уйти в свой каби­нет, на холо­стой диван. Но, хотя и осчаст­лив­лен­ный, супруг ее спал эту ночь плохо: то, что уже несколько меся­цев как бы давило под ложеч­кой и к чему он уже начал привы­кать, вдруг ночью, от вина, должно быть, пере­шло в резкую режу­щую боль, и ему стало плохо.


II

Харбин, 1930-е гг. Девушки, скорее всего, русские!

Если не считать нездо­ро­вья Ивана Ника­но­ро­вича, кото­рому он не прида­вал боль­шого значе­ния, считая хрони­че­ским ката­ром желудка, то всё после этого вечера вошло в норму, поды­то­жи­лось или сбалан­си­ро­ва­лось, если выра­жаться бухгал­тер­ским языком. Теперь, когда ему гово­рили, что его жену видели с Тезе­име­ни­то­вым, то он внуши­тельно отве­чал:

— Да, да, я знаю… Это наш хоро­ший знако­мый.

И, в конце концов, сослу­жив­цам надо­ело докла­ды­вать ему о прогул­ках Марии Ивановны с шахма­ти­стом; теперь досу­жие люди заин­те­ре­со­ва­лись его увле­че­нием шахмат­ной игрой и часто спра­ши­вали об успе­хах. И неко­то­рые, посме­и­ва­ясь, гово­рили:

— Смот­рите, Иван Ника­но­ро­вич, не сделал бы Тезе­име­ни­тов мат вашей коро­леве!
Но, не прини­мая намека, Телят­ни­ков отве­чал:

— Он отлич­ный шахма­тист. С ним приятно играть.

Обычно, когда прихо­дил Тезе­име­ни­тов, оказав­шийся хорошо воспи­тан­ным моло­дым чело­ве­ком, с мягким, уступ­чи­вым харак­те­ром и томным взгля­дом, а прихо­дил он ежедневно к обеду и несколько раньше, чем сам Телят­ни­ков («Васи­лий Констан­ти­но­вич только что перед тобой пришел», — гово­рила обычно Мария Ивановна), они, поку­шав, сади­лись за шахмат­ную доску. То есть начи­нали игру Тезе­име­ни­тов с Муроч­кой, Иван же Ника­но­ро­вич лишь приса­жи­вался помо­гать супруге. Но уже через несколько минут он гово­рил ей, видя, что она путает ход коня с ходом ладьи:

— Опять ты невни­ма­тельна, женушка! — и завла­де­вал игрой.

Зева­ю­щая Мурочка усту­пала ему свое место за шахмат­ной доской с преве­ли­ким удоволь­ствием и, усажи­ва­ясь на диван за спиною мужа, оттуда весело болтала с Тезе­име­ни­то­вым.

А тот, давав­ший супру­гам любую фору, то с удиви­тель­ной ловко­стью выиг­ры­вал партию, то с не мень­шей ловко­стью и грацией проиг­ры­вал ее. Выиг­рав, Иван Ника­но­ро­вич радо­вался, как ребе­нок, и начи­нал вслух мечтать о карьере шахма­ти­ста.

— Ведь я, так сказать, ученик вели­кого Луки Пачиоли, осно­ва­теля двой­ной бухгал­те­рии и прекрас­ного шахма­ти­ста, напи­сав­шего даже трак­тат о шахмат­ной игре, — гово­рил он. — Вот только надо мне несколько хоро­ших руко­водств купить и прошту­ди­ро­вать. Тогда я с вами без всякой форы, пожа­луй, играть возь­мусь.

— А что же, конечно, — охотно согла­шался Тезе­име­ни­тов, нико­гда не спорив­ший с дурными парт­не­рами. — У вас, знаете, есть в игре стиль, а это самое глав­ное. Вам надо только позна­ко­миться с теорией игры; это, конечно, необ­хо­димо, — и осто­рожно в день первой встречи осве­до­мился, что это за Лука Пачиоли.

А Ивану Ника­но­ро­вичу только этого и хоте­лось. Он тотчас же забыл об игре и весь отдался увле­ка­тель­ному рассказу об удиви­тель­ном итальян­ском монахе, жившем в XV веке, монахе-ученом, напи­сав­шем целый ряд заме­ча­тель­ных трудов по мате­ма­тике, а глав­ное, до сего дня почи­та­ю­щемся за изоб­ре­та­теля изуми­тель­ной двой­ной системы бухгал­те­рии, имену­е­мой итальян­ской.

И свой рассказ Иван Ника­но­ро­вич закон­чил таким собо­лез­но­ва­нием:

— И вот, знаете, горе: нигде я не могу достать порт­рет этого вели­чай­шего чело­века. Где я только не искал и не спра­ши­вал — нету! Даже за границу, в Рим, знако­мому чело­веку писал и деньги послал, но ни ответа, ни денег назад не полу­чил.

— Правда, Васи­лий Констан­ти­но­вич! — подтвер­дила с дивана Мурочка. — Прямо Иван Ника­но­ро­вич изму­чился с этим Лукой и меня изму­чил. Я, бывало, даже во сне видела этого монаха. Хоть бы вы помогли — у вас полго­рода знако­мых.

— Хорошо-с, — охотно согла­сился Тезе­име­ни­тов. — Я обяза­тельно спрошу, поищу. Тут у меня один знако­мый италья­нец есть, у него гравюр много. Я обяза­тельно попы­та­юсь.
И теперь почти каждая игра начи­на­лась или закан­чи­ва­лась разго­во­ром о порт­рете Луки Пачиоли. Но и Тезе­име­ни­тов не мог отыс­кать порт­рета, хотя и не терял надежды на удачу.

В игре прохо­дило часа полтора-два, после чего Мурочка отправ­ляла мужа в каби­нет отдох­нуть — он любил перед своими вечер­ними заня­ти­ями подре­мать с часик, — а сама почти ежедневно начи­нала соби­раться в кино, на концерт или в театр и просила Тезе­име­ни­това прово­дить ее. И тот, привста­вая в кресле, отве­чал галантно:

— Прика­зы­вайте, Мария Ивановна!

Собственно, на этом и закан­чи­вался семей­ный день Ивана Ника­но­ро­вича — чаще всего случа­лось так, что он ложился спать еще до возвра­ще­ния супруги домой, ужиная очень легко, как того требо­вал доктор, поль­зо­вав­ший Телят­ни­кова.

И в один из визи­тов доктор сказал Ивану Ника­но­ро­вичу, что хотел бы пого­во­рить с его супру­гой, чтобы через нее назна­чить ему особый пище­вой режим, а так как этот режим очень сложен, то он, при рассе­ян­но­сти своей, его едва ли запом­нит.


III

1930-е гг., Харбин

На другой день, утром, когда Иван Ника­но­ро­вич соби­рался на службу, Мурочка, поправ­ляя мужу, уже надев­шему шубу, кашне, вдруг спря­тала свое лицо у него на груди и зашеп­тала, словно скон­фу­зив­ша­яся девочка:

— А у Мурки есть для папочки радост­ная новость!

— Неужели Васи­лий Констан­ти­но­вич порт­рет Луки Пачиоли нашел? — обра­до­вался Телят­ни­ков и, подняв голову Мурочки, загля­нул в ее краси­вые темно-золо­ти­стые глаза. В каждом из них блестело по чистей­шей слезинке.

— Вечно ты со своим мона­хом! не без досады отве­тила дама, выпрям­ля­ясь. — Я, кажется, буду мате­рью. Ты… ты рад?

— Да, конечно, — довольно равно­душно отве­тил бухгал­тер. — Я очень рад, Мурочка! — и он, притя­нув к себе лицо жены, поце­ло­вал ее в благо­уха­ю­щую щечку.

Но в то же время он помнил, что до службы ему ровно семна­дцать минут ходу, что время исте­кает и на более продол­жи­тель­ное прояв­ле­ние чувств он не имеет права, если не хочет опоз­дать на заня­тия, к началу же их он за все двадцать лет службы в фирме «Робин­сон и сын» не опоз­дал еще ни разу. И хотя супру­же­ский долг требо­вал, Телят­ни­ков это прекрасно созна­вал, еще хотя бы десять минут пробыть с женой, чтобы разде­лить ее радость, но он этого не сделал, поду­мав: «Почему Мура не сооб­щила мне об этом на полчаса раньше? Тогда, конечно, можно было бы еще пого­во­рить. Вот она, женская несо­об­ра­зи­тель­ность!»

— Я очень, очень рад, доро­гая! — все-таки тороп­ливо повто­рил он. — Это такое счастье, иметь наслед­ника. Я сделаю из него перво­класс­ного бухгал­тера, — и, уже застег­нув­шись и направ­ля­ясь к двери, закон­чил: — Вот когда ты сего­дня пойдешь к доктору Колы­ва­нову по поводу моей диеты, ты и о себе с ним пого­вори. Тебе тоже теперь нужен, наверно, особый режим. Ну, прощай, а то я опоз­даю.

«Какой-то бесчув­ствен­ный! — недо­вольно поду­мала Мурочка, закры­вая за мужем дверь. — Дере­вян­ный! Ведь не дога­ды­ва­ется же он? Нет, куда ему!» — и она напра­ви­лась в свою комнату, к туалет­ному зеркалу, чтобы приве­сти себя в окон­ча­тель­ный поря­док. В полдень Мурочка ожидала Тезе­име­ни­това и зака­зала повару к завтраку люби­мые шахма­ти­стом свиные отбив­ные с мака­ро­нами. Но до этого времени она хотела еще побы­вать и у доктора, потому что чувство­вала, что он вызы­вает ее неспро­ста.

От доктора Мария Ивановна пришла домой притих­шая, груст­ная. Ничего не сказала бою, приняв­шему у нее пальто, не спро­сила, готов ли завтрак. Прошла в гости­ную и, сев в кресло, немножко попла­кала, потом, утерев слезинки и посмот­рев на себя в зеркало, молча, не плача уже, сидела, глубоко заду­мав­шись. Краси­вое личико ее было озабо­чено, на лбу легла морщинка.

Когда же явился Васи­лий Констан­ти­но­вич, она, закрыв дверь в прихо­жую, броси­лась к нему и, точно так же, как утром у мужа, спря­тав личико у него на груди, запла­кала, громко всхли­пы­вая.

— Что с моим котен­ком? — спокойно спро­сил Тезе­име­ни­тов, выти­рая мокрое от снега лицо носо­вым плат­ком. — Что случи­лось с девоч­кой?
И, взяв в свои ладони голову женщины, отстра­нив ее лицо от своей груди, он стал цело­вать ее в губы и мокрые глаза, кото­рые та блаженно закры­вала.

— Я была сего­дня у доктора, — стала расска­зы­вать Мария Ивановна, — у Вани Колы­ва­нов нашел рак. Дни его сочтены. Скоро он будет очень мучиться. И глав­ное, — продол­жала она тороп­ливо, — Колы­ва­нов гово­рит, что опера­ция уже безна­дежна, что лучше его не мучить.

— Жаль, очень жаль, — отве­тил шахма­тист, и хотя в его голосе звучало сочув­ствие, но в глазах вдруг появи­лось выра­же­ние напря­жен­ной зорко­сти, обычно являв­ше­еся на смену их томно­сти, когда в игре он ловким ходом наме­ре­вался разбить планы парт­нера. — Вот бедняк!

И, нежно обняв Мурочку за талию, он повел ее к дивану, в то же время думая: «Мы одного роста с Телят­ни­ко­вым, и я не так много полнее его. Веро­ятно, его костюмы подой­дут мне». Мария же Ивановна, нежно прижав­шись к Тезе­име­ни­тову, покорно шла туда, куда он ее вел. И когда они сели рядом, она, опять приник­нув к его груди, зале­пе­тала, как беспо­мощ­ная, испу­ган­ная девочка:

— Но ты не оста­вишь меня, не бросишь, когда он… когда я оста­нусь одна? Скажи, покля­нись мне сейчас же! Покля­нись на образ, на икону. Я хочу!.. Пере­кре­стись!
Тезе­име­ни­тов испол­нил ее жела­ние.

— Мы будем счаст­ливы, клянусь тебе, — отве­тил он. — Я нашел в тебе всё, что искал всю жизнь: душу, ум, красоту. И ведь у нас же будет ребе­нок! Неужели ты дума­ешь, что я подлец?..

— Нет, нет! — целуя лицо друга, лепе­тала Мария Ивановна. — Но… это изве­стие… Оно ошара­шило меня… И ты знаешь, я ведь сего­дня, как ты хотел, сказала ему, что я бере­менна!

— А он? — насто­ро­жился Тезе­име­ни­тов.

— Он, — и Мария Ивановна безна­дежно махнула рукой. — Он заго­во­рил со мной о порт­рете этого Луки… как его… Пуч, Пач…

— Да, этот порт­рет! — спохва­тился Тезе­име­ни­тов. — Есть у меня какой-то подоб­ный порт­рет. Нашел, нако­нец. Какой-то сред­не­ве­ко­вый монах, но черт его знает, тот ли? Кто гово­рит, что это Данте, кто — Копер­ник…

— Ах, всё равно! Какая разница? Лишь бы древ­ний монах. Доктор сказал, что теперь для Ивана Ника­но­ро­вича глав­ное — покой. Его надо радо­вать, бало­вать и утешать.

Тут, гово­рит Колы­ва­нов, даже на обман можно пойти ради чело­ве­ко­лю­бия. И ты знаешь, мне так жаль Ваню. — Мурочка отстра­ни­лась от Тезе­име­ни­това и взялась за плато­чек. — Все-таки он удиви­тель­ный чело­век, такой добрый, чест­ный, снис­хо­ди­тель­ный. За все эти восемь лет я от него ни разу не слышала грубого слова! И если бы не ты, не ты, мой милый, если бы не эта любовь, разве бы я не оста­лась ему верной? — И Мария Ивановна загля­нула в томные глаза шахма­ти­ста.

— Разве я не пони­маю и не ценю этого, родная моя? — прочув­ство­ванно отве­тил Тезе­име­ни­тов. — Разве я не знаю, что ты не такая, как все? — и, кладя свою ладонь на ее кула­чок с зажа­тым в нем носо­вым плат­ком, как бы застав­ляя ее этим движе­нием пере­ме­нить тему разго­вора, опять заго­во­рил о порт­рете Луки Пачиоли.

— Видишь, ангел мой, — начал он рассуж­дать вслух, — если я выдам ему за Луку Данте или Копер­ника и он поймет это, то мне будет неудобно. Я окажусь в ложном поло­же­нии, покрас­нею. Это нехо­рошо — крас­неть перед кем-нибудь и оправ­ды­ваться. Тут надо что-то приду­мать.

И Тезе­име­ни­тов заду­мался, от чего лицо его приняло непри­ят­ное, жест­кое выра­же­ние.

Мария Ивановна не спус­кала глаз с лица люби­мого чело­века, и оно каза­лось ей прекрас­ным.

— Ну, приду­май что-нибудь, ты такой умный! — сказала она и вдруг, накло­нив­шись, поце­ло­вала руку Тезе­име­ни­това, лежав­шую на ее руке. Он руку не отнял, только поднял глаза на женщину.

— Вот что, — нако­нец вымол­вил он. — Ты скажешь Ивану Ника­но­ро­вичу, что видела во сне этого монаха. Что он тебе пока­зы­вал куда-то рукой, что ли. Ну, гово­рил что-то. Потом мы устроим спири­ти­че­ский сеанс с блюдеч­ком — я это умею, не беспо­койся. И тут монах скажет, что порт­рет его надо искать в таком-то мага­зине. А на другой день я принесу порт­рет. Тогда, если этот монах окажется даже Ньюто­ном, то вино­ват в этом буду не я, а сам же этот Лука. Пони­ма­ешь?

— Да… но, Вася, разве не грех так обма­ны­вать умира­ю­щего чело­века? — робко спро­сила Мурочка. Тезе­име­ни­тов поднял на нее недо­воль­ные глаза.

— Не знаю, право! — пожал он плечами. — Может быть, и грех. Как хочешь! Но ведь Ивану Ника­но­ро­вичу так хочется иметь этот порт­рет, а боль­ного следует утешать, успо­ка­и­вать, как гово­рит доктор и ты сама. И пони­ма­ешь, в чем дело? — оживился Васи­лий Констан­ти­но­вич. — Ведь рано или поздно, но муж твой поймет, что умирает. Со всей же этой чертов­щи­ной, кото­рую мы затеем, в его душе окреп­нет уверен­ность в том, что там, — Тезе­име­ни­тов болта­нул рукой куда-то за диван, — на том свете, у него уже есть и учитель, и друг, этот самый Лука. Как хочешь, конечно, мой коте­нок, но дове­дись мне умирать — я бы рад к такому обману. Тут всё дело в искус­стве, в тонко­сти, чтобы не разо­ча­ро­вать его.

— Но ведь есть священ­ники, Вася. Они напут­ствуют.

— Священ­ники, священ­ники, а Лука — Лукой. Он же тоже монах. И это не идет против рели­гии, ибо я сам глубоко веру­ю­щий чело­век, но только подкре­пит его веру, а следо­ва­тельно, облег­чит послед­ние дни его жизни. Тут простая логика вещей.

— Да, ты прав, — согла­си­лась Мурочка. — Во всяком случае, если это и грех, то я беру его на свою душу.

Тут бой из столо­вой доло­жил, что завтрак на столе, и беседа была окон­чена.


IV

Церковь Успе­ния Пресвя­той Бого­ро­дицы. Харбин, Китай, 1930-е гг.

Спири­ти­че­ский сеанс состо­ялся через несколько дней и прошел удачно.
Трех­но­гий столик подска­ки­вал и топтался на месте, блюдечко ерзало по столу, указы­вая буквы. Мария Ивановна, вклю­чен­ная в цепь, не только сжимала скрю­чен­ным мизин­цем боль­шой палец шахма­ти­ста, но, выра­жая свои чувства, надав­ли­вала под столом туфель­кой и на боти­нок своего соседа, чего, конечно, по усло­виям спири­ти­че­ской чертов­щины вовсе не требо­ва­лось.

И после, когда Тезе­име­ни­тов решил окон­чить сеанс и зажгли элек­три­че­ство, — прочли запись, сделан­ную самим, присут­ство­вав­шим на сеансе, духом Луки Пачиоли.

Лука сооб­щал:

— Я здесь. Я пришел, так как уважаю госпо­дина Телят­ни­кова. Пусть он не беспо­ко­ится о своей болезни. Он выле­чится. Мой порт­рет имеется в мага­зине «Факелы», он лежит на третьей полке, направо.

Все страшно лико­вали, но больше всех Иван Ника­но­ро­вич.

Завтра же, в обеден­ный пере­рыв я отправ­люсь в «Факелы» и спрошу о порт­рете. Вооб­ра­жаю, как удивится его хозяин, когда я сам укажу ему место, где он должен искать.

— Стоит ли папочке самому трудиться? — запро­те­сто­вала Мурочка. — Васи­лий Констан­ти­но­вич так всегда любе­зен, что и на этот раз не отка­жет в услуге.

— Да, конечно, я с удоволь­ствием, — отве­тил Тезе­име­ни­тов. Но он не стал проте­сто­вать, когда хозяин всё же сам поже­лал завтра пойти в мага­зин.

Забес­по­ко­ив­шу­юся же Мурочку шахма­тист успо­коил пожа­тием ее ножки под столом: «Ничего, мол всё прекрасно, я всё устрою!» И действи­тельно, устроил, преду­пре­див утром владельца мага­зина, своего дружка по шахмат­ной игре.

Полу­чив порт­рет, Иван Ника­но­ро­вич сиял от счастья и радо­сти. Для изоб­ра­же­ния носа­того старика в мона­ше­ской рясе и круг­лой шапочке кано­ника он приоб­рел доро­гую золо­че­ную раму, и в таком виде порт­рет был пове­шен на стене в гости­ной над дива­ном. И что всего удиви­тель­нее, так это то, что с этого момента бухгал­тер стал поправ­ляться — его уже не рвало, и кушал он с боль­шим аппе­ти­том.

Обес­по­ко­ен­ная этим обсто­я­тель­ством, Мурочка броси­лась к доктору Колы­ва­нову.

— Мужу лучше, — сказала она. — Вы знаете, мне кажется, он начал поправ­ляться.

— Вы гово­рите это таким тоном, как будто вы опеча­лены этим, — заме­тил ей врач шутливо.

— Ах, что вы! — запро­те­сто­вала дама. — Но я так изму­чи­лась! Эта неиз­вест­ность… Скажите, он может попра­виться? — И она вдруг запла­кала.

— Нет! — строго отве­тил врач, у кото­рого уже с полгода тоже были нелады с желуд­ком и он сам опасался рака. — Вас я не буду обма­ны­вать — вы, моло­дая и краси­вая женщина, сможете пере­не­сти утрату. От рака, суда­рыня, не поправ­ля­ются. Пере­рыв в стра­да­ниях, дня на два, на три, конечно, может быть, но он — иллю­зия. Ведь боль­ной продол­жает худеть?

— Нет! — уж не скры­вая своего отча­я­ния, проры­дала Мурочка. — Эти… мои слезы… всё нервы, доктор!.. Я ведь ночей не досы­паю, пони­ма­ете?

— Я всё отлично пони­маю! — значи­тельно отве­тил эску­лап, капая даме вале­ри­а­новку и думая о своей собствен­ной супруге, кото­рая тоже была значи­тельно моложе его.

— Я всё это прекрасно пони­маю. Безна­деж­ный боль­ной — это уже тягость даже для самых близ­ких… А вы, суда­рыня, я вижу, — и он значи­тель­ным взгля­дом указал ей на ее попол­нев­ший стан. — Значит, да?

— Да, да!.. И это еще! Вы пони­ма­ете состо­я­ние моей души?

— Я всё прекрасно пони­маю, — доктор не был дура­ком, а слухи о связи мадам Телят­ни­ко­вой с Тезе­име­ни­то­вым дошли уже и до его ушей. — Знаете что, — продол­жал он, думая в то же время и о том, что, пожа­луй, и ему теперь надо в оба пригля­ды­вать за своей моло­дя­щейся поло­ви­ной и пореже остав­лять ее с глазу на глаз с колле­гой Цука­ло­вым. — Знаете, что я вам скажу, чтобы устра­нить все сомне­ния, давайте-ка сделаем вашему Ива ну Ника­но­ро­вичу анализ желу­доч­ного сока. Хоть боль­ному мучи­тельно, когда у него берут желу­доч­ный сок, зато нали­чие и или отсут­ствие в послед­нем молоч­ной кислоты сразу позво­лит всё уста­но­вить точнейше.

— Я уговорю мужа, я ему велю…

— Да, да, вот именно, угово­рите. Тогда всё выяс­ним окон­ча­тельно. Так сказать, или пан, или пропал.

— Я же не о себе, доктор. Что вы! Я так рада буду, если у него не рак.

— Ну, разве я этого не пони­маю! — и доктор отпу­стил посе­ти­тель­ницу и, пряча в карман полу­чен­ную от нее пятерку, прово­дил ее до дверей каби­нета.
«Сего­дня, — думал он, — расскажу об этой Телят­ни­ко­вой моей Софье Петровне — пусть знает, какие подлые бабы случа­ются среди жен интел­ли­гент­ных русских людей. Это ей будет вроде преду­пре­жде­ния, на всякий случай — чтобы совесть заго­во­рила».

А дня через четыре Мурочка, обни­мая только что явив­ше­гося к завтраку Тезе­име­ни­това, гово­рила ему с отча­я­нием:

— Ты знаешь что, Вася? Колы­ва­нов ошибся. Иссле­до­ва­ние желу­доч­ного сока пока­зало, что у Ивана Ника­но­ро­вича рака желудка нет.

— Я очень рад, — отве­тил шахма­тист, погру­жая томный взор в огор­чен­ные глаза моло­дой женщины. — Я очень рад, — повто­рил он, легонько осво­бож­да­ясь от ее объя­тия. — Что у тебя, ангел мой, сего­дня на завтрак? Я так прого­ло­дался.

— Жаре­ная утка и кофе.

— Отлично! Утку я люблю. — Тезе­име­ни­тов погла­дил Мурочку по щечке. — И знаешь что еще, дете­ныш мой. Я заме­тил, что Иван Ника­но­ро­вич стал поправ­ляться с того самого дня, когда при моей помощи он полу­чил Копер­ника вместо своего Пачиоли. Это, я думаю, — действие радо­сти.

— Но доктор гово­рит…

— Доктора всегда гово­рят — они за это деньги полу­чают. Это — действие радо­сти удовле­тво­ре­ния. Это бывает.

— Что же делать, коро­ле­вич мой?

Необ­хо­дима непри­ят­ность: придется Ивана Ника­но­ро­вича огор­чить, если ты хочешь, чтобы… Ну, как тебе сказать? Чтобы он не мучился напрасно.

— Ты дума­ешь? — тихо спро­сила Мурочка. — Но… как?

— Видишь ли, что полу­ча­ется, — не обра­щая внима­ния на ее вопрос, продол­жал Тезе­име­ни­тов. — Порт­рет-то, оказы­ва­ется, не принад­ле­жит «Факе­лам». Года два тому назад один госпо­дин дал его в мага­зин для окан­товки. Но ему вдруг срочно пришлось уехать из города. Теперь он вернулся. Он рвет и мечет, он требует назад порт­рет, и «Факе­лам» ничего иного не оста­ва­лось, как расска­зать о том, что порт­рет у твоего мужа. И этот госпо­дин, то есть хозяин порт­рета, на днях явится к вам. Что ты на это скажешь, мой тихий ангел?

— Но… ты любишь меня? — и почти ярост­ными от стра­сти глазами Мурочка взгля­нула в лицо милого ей чело­века. — Ты не бросишь меня, ты… мой, мой?

— Дурочка, она еще спра­ши­вает!

— Тогда… пусть он прихо­дит. Но только… пусть без меня! Я, знаешь, не могу. Я пред­став­ляю себе его отча­я­ние, я не выдержу этого. Ведь все-таки Иван Ника­но­ро­вич…

Знаю, знаю, мой ангел, уже слышал! Твой Иван Ника­но­ро­вич идеаль­ный чело­век, кото­рый за восемь лет не сказал тебе ни одного грубого слова. — И Тезе­име­ни­тов нахму­рился, изоб­ра­жая ревность.

— Он ревнует! — радостно вскрик­нула Мурочка и броси­лась к шахма­ти­сту.
Она была счаст­лива.

* * *

В один из ближай­ших вече­ров Мурочка, пообе­дав, зато­ро­пи­лась с Тезе­име­ни­то­вым в кино. Иван Ника­но­ро­вич остался один. Как обычно, он ушел в свой каби­не­тик и там углу­бился в работу. Пора­бо­тав всласть, он решил отдох­нуть и пере­шел в гости­ную.
Вклю­чив элек­три­че­ство, он уселся в кресло напро­тив дивана, над кото­рым висел добы­тый им порт­рет осно­ва­теля бухгал­те­рии.

Поку­ри­вая, любу­ясь суро­вым лицом монаха-ученого, Иван Ника­но­ро­вич разду­мы­вал о том, о сем.

«Хорошо бы, — думал он, — поехать в Италию, в Боло­нью, где жил, рабо­тал и умер Лука Пачиоли, где под сводами старин­ной церкви сохра­ня­ются его кости под мрамор­ным надгро­бием. Поехать бы и отслу­жить над моги­лой учителя заупо­кой­ную мессу. А потом посвя­тить оста­ток дней своих сбору мате­ри­а­лов о жизни этого гения и напи­сать бы книгу такую, как имею­щи­еся жизне­опи­са­ния других вели­ких людей. И назвать эту книгу так: „Жизнь и труды вели­кого Луки Пачиоли, осно­ва­теля двой­ной итальян­ской бухгал­те­рии“. Вот ради этого стоит жить!»

«Деньги есть, — думал он дальше. — Хоть немного, но есть. Оста­вил бы сколько нужно Мурочке, а сам уехал бы. У нее друг есть хоро­ший, этот самый Тезе­име­ни­тов, — он бы уж поза­бо­тился о том, чтобы Мурочку не обижали тут без него. Кажется, они любят друг друга, и это очень хорошо. Почему бы им и не любить друг друга? Ведь оба они много моложе его, Телят­ни­кова. К тому же, он, кажется, болен, но уж вовсе не так страшно как думает забот­ли­вая Мурочка. Собственно, ему даже кажется, что он уже совсем здоров. Вот и тошнить пере­стало, и спит он хорошо, и полнеть начал. И какой-то молоч­ной кислоты, так расстра­и­вав­шей Мурочку, в желу­доч­ном соке нет… Эх, поехать бы в Италию, к гроб­нице Луки!..»

Тут в перед­ней раздался энер­гич­ный звонок, и бой Вася, мань­чжур атле­ти­че­ского сложе­ния, шлепая туфлями, пробе­жал по кори­дору отво­рять дверь. Затем Иван Ника­но­ро­вич услы­шал два голоса — один был Васин, а другой чужой, непри­ятно-гром­кий, пове­ли­тель­ный.

И не успел Иван Ника­но­ро­вич подняться, чтобы выйти и узнать, в чем дело, как в гости­ную реши­тельно вошел госпо­дин сред­них лет в высо­ких сапо­гах и бекеше. На голове его была папаха, и он не снял ее. Он не снял голов­ного убора и не покло­нился Телят­ни­кову. Над верх­ней губой его топор­щи­лись в разные стороны вели­ко­леп­ные бело­ку­рые усы; глаза были свет­лые, выпу­чен­ные.
Увидя порт­рет Луки Пачиоли, незна­ко­мец хлоп­нул себя по бедрам.

НЕЗНАКОМЕЦ. Нако­нец-то! Так вот он где? Так вот куда его похи­тили! (Телят­ни­кову.) Вы будете за это отве­чать по закону, мило­сти­вый госу­дарь! Вы лишили меня послед­ней моей радо­сти! Вы…

ТЕЛЯТНИКОВ. Позвольте, я ничего не пони­маю. Кто вы такой и что вам надо?

НЕЗНАКОМЕЦ. Скажите! Он ничего не пони­мает, но он уже бледен, как полотно. Вы — похи­ти­тель этой моей гравюры. Это — мягко выра­жа­ясь. Вы пришли в мага­зин «Факелы», рылись там на полках и утащили принад­ле­жа­щий мне порт­рет Фомы Тори­челли!

ТЕЛЯТНИКОВ. Но как вы смеете! Это ложь! Я не позволю!..
Я купил эту гравюру в мага­зине «Факелы». И это вовсе не порт­рет Тори­челли, это порт­рет осно­ва­теля итальян­ской бухгал­те­рии Луки Пачиоли.

НЕЗНАКОМЕЦ. Ну да!.. Я и говорю: Луки Пачи­ноли. Это друг моего деда, гвар­дии капи­тана Муту­зова. Вы, мягко выра­жа­ясь вор! Что? Нечего, нечего хвататься руками за сердце. Сейчас же снимайте картину! Немед­ленно!

ТЕЛЯТНИКОВ. Но, но… я жало­ваться буду!

НЕЗНАКОМЕЦ. Жало­ваться? Хе-хе!.. Я вам пожа­лу­юсь! Вы знаете, с кем имеете дело? Не угодно ли! (Вытас­ки­вает из кармана какую-то бума­жонку и разма­хи­вает ею перед носом Ивана Ника­но­ро­вича.) Что? А? В два счета, в два счета! (Отпи­хи­вает Телят­ни­кова, лезет на диван, чтобы снять картину. Телят­ни­ков падает в кресло, он почти в обмо­роке.)

ТЕЛЯТНИКОВ. Поща­дите!..

БОЙ ВАСИЛИЙ (всё время стояв­ший в откры­тых дверях в перед­нюю, броса­ясь к Незна­комцу и стас­ки­вая его с дивана). Ваша цу, ваша Йорка игоян Тезми­ни­тов. Ваша не могу карабчи! Капи­тан хоро­ший люди есть!

НЕЗНАКОМЕЦ (оборо­ня­ясь). Цу, ты, морда! Вон! (Падает, сшиб­лен­ный с ног Васи­лием.) Ах ты вот как? Ну, ну, я пошу­тил! Я сейчас уйду!

ВАСИЛИЙ (бьет Незна­комца по лицу). Нетуля уйду, полица ходи. Моя ваша знай. Ваша машинка есть!

НЕЗНАКОМЕЦ (Телят­ни­кову, кото­рый несколько пришел в себя). На ваших глазах бой бьет русского чело­века, и вы молчите! Я апел­ли­рую к вашему русскому наци­о­наль­ному созна­нию. (Васи­лию.) Стой, стой, не крути руку. Я ухожу.
Мурочка своим ключом отво­ряет вход­ную дверь и бежит через перед­нюю в гости­ную. За нею тихонько входит Тезе­име­ни­тов.

НЕЗНАКОМЕЦ (Тезе­име­ни­тову). Меня бьют, помо­гите! Вы ничего мне не сказали про их боя. С вас еще десять рублей. Никак не меньше!


VI

Улица Мосто­вая, Харбин, 1930-е гг.

Сейчас мы подо­шли к самому напря­жен­ному моменту этой Телят­ни­ков­ской исто­рии. Тут от автора требу­ется…

Впро­чем, от автора в данном случае ровно ничего не требу­ется, ибо он ничего не сочи­няет, т. е. не выду­мы­вает: он лишь вполне точно, ничего от себя не привнося, живо­пи­сует истин­ные собы­тия в их после­до­ва­тель­ном тече­нии. Другими словами, рассказ о порт­рете Луки Пачиоли и о проис­ше­ствиях вокруг него — не писа­тель­ская воль­ная фанта­зия, а не так уж удален­ная от нас город­ская быль.

Изла­гая собы­тия, мы уже два раза отсту­пали от повест­во­ва­тель­ной формы, от стиля рассказа, приме­няя форму драма­ти­че­скую. Изме­ним мы повест­во­ва­тель­ному стилю и в третий раз — отсту­пим в чисто проза­и­че­ское рассуж­де­ние о сущно­сти чело­ве­че­ских траге­дий.

Тут, конечно, следует вспом­нить о роке и о герое, кото­рый всту­пает с роком в борьбу. Это с одной стороны. С другой же, не нахо­дят ли доро­гие чита­тели, что в исто­рии Телят­ни­кова созда­ется какая-то траги­че­ская ситу­а­ция? В ней действуют какие-то могу­ще­ствен­ные силы; и точки прило­же­ния их, т. е. люди как ни топор­щатся, ни пыжатся, но, в конце концов, все-таки испол­няют их веле­ния.

Рок (если уж выра­жаться как древ­ние греки) разру­шает чистые мечты Ивана Ника­но­ро­вича, явля­ясь в гости­ную в виде усатого Неиз­вест­ного; но в то же время и тонко заду­ман­ный план Тезе­име­ни­това рок рассе­и­вает руками здоро­вен­ного боя Васи­лия. Видимо, древ­ний рок измель­чал и расще­пился на отдель­ные крупин­ча­тые рокики (или, если угодно, рочики), и эти дроб­нень­кие судь­бочки только путают мещан­скую жизнь, не доводя ее до подлин­ной ката­строфы.

Так, конечно, оно и есть. Ведь героя-то в телят­ни­ков­ской исто­рии никак не найти!
Ведь не Иван же Ника­но­ро­вич герой? Нет, он уж слиш­ком глупо­ват для такой роли. К тому же, обязан­ность героя погиб­нуть в борьбе; Телят­ни­ков же, как пока­жет даль­ней­шее, наобо­рот, процве­тет и успо­ко­ится.

Васи­лий Констан­ти­но­вич Тезе­име­ни­тов? Но он спосо­бен только к нару­ше­нию уголов­ных зако­нов, он — клоп. Клопов же не уничто­жает даже земле­тря­се­ние! Они выжи­вают под разва­ли­нами горо­дов и госу­дарств, чтобы затем навод­нить кровати гряду­щих поко­ле­ний. Мурочка? Боже мой, сколько жен желает смерти надо­ев­шим мужьям, и сколько мужей взды­хают облег­ченно, прово­жая на клад­бище останки своих благо­вер­ных!

А стало быть, траги­че­ская ситу­а­ция телят­ни­ков­ской исто­рии кроется не в серд­цах и душах отдель­ных ее персо­на­жей, а в самой пакост­но­сти жизни, кото­рую им навя­зала судьба. Судьба… и вот мы опять доби­ра­емся до рока. Стало быть, телят­ни­ков­ская исто­рия — траге­дия, хоть и не совсем грече­ская, а скорее специ­фи­че­ски мещан­ская.

А может быть, и ничего подоб­ного.

— Какая же тут траге­дия? — захо­хо­чут много­чис­лен­ные знако­мые Ивана Ника­но­ро­вича, прочи­тав эти строки и узнав в них своего знако­мого. — Поми­луйте! Ведь Телят­ни­ков-то выздо­ро­вел, растол­стел, и чудес­ный сын у него восьми лет… И дом себе недавно Телят­ни­ков купил… Траге­дия!.. Пода­вай Боже каждому побольше таких траге­дий. А если что насчет его Мурочки, так с кем этого не случа­ется? Не всякое лыко в строку!

И кто скажет, что они не правы?

Да, да, конечно!.. Тем более, что и Тезе­име­ни­тов очень скоро исчез из поля зрения ученого бухгал­тера.

Поте­ряв надежду на безвре­мен­ную кончину Ивана Ника­но­ро­вича и, следо­ва­тельно, на завла­де­ние его гарде­робом и скром­ными сбере­же­ни­ями, Тезе­име­ни­тов, трезво рассу­див, решил, что продол­жать разыг­ры­вать эту слиш­ком затя­нув­шу­юся скуч­ную партию уже не имеет смысла и лучше ее граци­озно проиг­рать. Тем более что на его гори­зонте зама­я­чила некая вдовушка с капи­та­лом и домом.

Свой уход шахма­тист провел не без грации.

— Знаешь что, мой ребе­но­чек? — сказал он одна­жды Мурочке. — Я не хочу, чтобы мой сын носил это глупое имя — Лука. Оно какое-то хамское.

Мурочка в душе была вполне согласна со своим возлюб­лен­ным. Имя Лука ей тоже не нрави­лось. Но ведь ее первен­цем мог быть совсем не маль­чик, а девочка, и она сказала об этом Тезе­име­ни­тову. Шахма­тист не нашел возра­же­ний. Но затем Мария Ивановна сделала такти­че­скую ошибку. Она сказала:

— Но если будет маль­чик, муж никак не согла­сится на другое имя. Я это теперь знаю. И надо будет ему усту­пить.
Тезе­име­ни­тов тотчас же восполь­зо­вался этим невер­ным ходом своей возлюб­лен­ной.

— А какое мне дело до какого-то Ивана Ника­но­ро­вича, если отец — я? — резко сказал он.

— Но… он мой муж!

— Мне всё это надо­ело! — отре­зал Тезе­име­ни­тов, подни­ма­ясь с дивана (они сидели в гости­ной). — Муж, сын. Лука… какой-то бой, кото­рый почти рычит на меня.

Я от всего этого даже хуже стал играть. Как хочешь!..

— Погоди… что ты?.. Постой! — испу­ганно проле­пе­тала Мария Ивановна. — Что «как хочешь?» Почему ты уходишь?

— Почему? Ты не пони­ма­ешь? Хорошо, я объясню. Всё это действует мне на нервы: муж — не муж, сын — не сын, рак — не рак. А я хожу в драном пальто и черт знает как пита­юсь! Нет, довольно быть альтру­и­стом, жить только для других… Прощай!

И он ушел, не взирая на Муроч­кины рыда­ния. И больше не возвра­щался. Ушел благо­род­ным чело­ве­ком.

И всё скоро вошло в норму.

В насто­я­щее время Луке Телят­ни­кову уже восемь лет — это прекрас­ный, здоро­вый, крас­но­ще­кий маль­чу­ган, в кото­ром растол­стев­ший Иван Ника­но­ро­вич подлинно души не чает. Маль­чишка уже научился щелкать на счетах, и отец назы­вает его вундер­кин­дом в обла­сти бухгал­те­рии. И Копер­ник из золо­че­ной рамы ласково смот­рит на бухгал­те­рово потом­ство. Мурочка же пристра­сти­лась к лите­ра­туре и ходит теперь в кружок имени Фета, где изучает стихо­сло­же­ние. В их доме недавно появи­лось новое лицо: белле­трист Сивол­даев, очень знаме­ни­тый чело­век.


Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала «Письма из Влади­во­стока» при поддержке редак­тора рубрики «На чужбине» Климента Тара­ле­вича (канал CHUZHBINA).


Читайте также, как сын русского дьяка стал англи­кан­ским священ­ни­ком «Ники­фор Алфери. Первый русский эмигрант»

Поделиться