«При взятии Берлина» Геннадия Андреева

Одно из самых ценных досто­инств русской эмигрант­ской лите­ра­туры — это возмож­ность посмот­реть на извест­ные исто­ри­че­ские собы­тия русскими глазами, но с неожи­дан­ного ракурса.

Я уже знако­мил вас с окку­пи­ро­ван­ным Пари­жем Гайто Газда­нова, где русские люди неожи­данно нашли мате­ри­аль­ное благо­по­лу­чие, а ранее — с амери­кан­ским золо­тым веком всеоб­щего благо­ден­ствия 1950-х и 1960-х гг. глазами Виктора Морта, кото­рый описал как запад­ный консю­ме­ризм разъ­еди­няет эмигрант­ских отцов и детей.

Отвле­чёмся и скажем, что прямо на наших глазах проис­хо­дит и другой процесс. Уже совет­ский взгляд на ХХ век, а вместе с тем и совет­ские книги, и писа­тели стано­вятся экзо­ти­че­скими для совре­мен­ной России. Но оста­вим это для отдель­ного разго­вора.

А в сей раз я хотел бы вам пред­ло­жить взгля­нуть на осажда­е­мый Крас­ной Армией Берлин апреля 1945 года глазами мест­ного русского эмигранта из простых людей. Борис Васи­лье­вич сидит в подвале вместе с другими столич­ными жите­лями, и также как и они, в ужасе ждёт столк­но­ве­ния с «осво­бо­ди­те­лями». Столк­но­ве­ние с Россией проис­хо­дит с поис­тине голли­вуд­ским хэппи-эндом, но сам сюжет очень непро­стой и в реаль­но­сти был довольно трагич­ный.

C одной стороны, я и как и многие из вас, имею родствен­ни­ков убитых немцами и их колла­бо­ран­тами, поэтому гнев совет­ского солдата добрав­шего до столицы Импе­рии Зла мне поня­тен. Более того, я считаю его здоро­вым. С другой стороны — не мень­шее сочув­ствие и пони­ма­ние вызы­вают и эмигранты, кото­рые прези­рали Совет­скую власть, иногда даже в составе Вермахта или его прислуги. У тех были свои весо­мые причины. Бог им судья. Даже если вы счита­ете, что эти люди были неправы — просто попро­буйте поста­вить себя на их место, прочтя рассказ ди-пи эмигранта Генна­дия Андре­евича Андре­ева (Хомя­кова).

«Der Feind sieht Dein Licht! Verdunkeln!» / «Враг видит твой свет! Затем­няй!». Хотя этот плакат сделан ещё в самом начале актив­ной фазы войны в 1940 году, бомбар­ди­ровки Берлина продол­жа­лись до самого мая 1945 года, и ближе к концу их интен­сив­ность только нарас­тала. Как исто­ри­че­ский факт отме­тим, что первыми бомбар­ди­ровки жилых квар­та­лов столицы против­ника начали англи­чане…

Немного об Андре­еве. Его судьба довольно харак­терна для эмигранта II волны. Он родился в 1904 году. Уже в 15 лет, в бурном 1919 году был исклю­чен из школы за «контр­ре­во­лю­ци­он­ную деятель­ность». В 1927 году был осуж­ден на 10 лет лаге­рей и отпра­вился на Соловки. В 1941 году был призван в армию, а в 1942 году в Крыму попал в плен и оказался в лагере для воен­но­плен­ных в Норве­гии. После войны отка­зался репа­три­и­ро­ваться в СССР и жил в Мюнхене, а затем в Штатах, где и умер в 1984 году.

Крас­ная Армия входит в Берлин, Апрель 1945 года. Видео из коллек­ции British Pathe.


«При взятии Берлина»

Из сбор­ника «Горь­кие Воды», вышед­шего
в изда­тель­стве «Посев»,Франкфурт, 1954 год.
Генна­дий Хомя­ков (Андреев)

Свет из полу зава­лен­ной двери нехотя проби­вался в убежище. Вблизи от двери ещё можно было разгля­деть нахох­лив­ши­еся фигуры женщин, стари­ков, детей, сидев­ших на чемо­да­нах и узлах, дальше всё пропа­дало во тьме. То, что темь тоже полна людьми, угады­ва­лось по шоро­хам и по какому-то особенно гнету­щему настро­е­нию, пропи­ты­ва­ю­щему воню­чий воздух. Тишину изредка преры­вал вздох, плач или крик ребенка, гром­кий шёпот, — если гово­рили, то почему-то только шёпо­том.

Сверху доно­си­лась винто­воч­ная и пуле­мет­ная стрельба, авто­мат­ная трес­котня, ухали орудий­ные взрывы, в городе шел бой.

Видео­за­пись с улич­ными боями в Берлине, Апрель/Май 1945 года.

Борис Васи­лье­вич Обухов, когда-то капи­тан царской армии, а потом шофёр берлин­ского такси, сидел непо­да­леку от двери, присло­нив­шись к стене и сжав, руками опущен­ную голову. Голова болела, тело ныло: в шесть­де­сят пять лет не легко проси­деть в подвале четверо суток безвы­ходно. Выхо­дить было некуда, над подва­лом разва­лины, вокруг тоже разва­лины, а в них рвутся снаряды и прони­зы­вают воздух пули.

Теперь взрывы удали­лись, значит, подхо­дят. За много лет в Берлине Борис Васи­лье­вич так и не научился сносно гово­рить по-немецки, жить кое-как жил, а мыслями оста­вался в России. Сейчас Россия входила в Берлин, Россия пришла к нему. Это волно­вало, влекло, но было и жутко. Какая она? Что сделает с ним? За четверо суток он всё пере­ду­мал. «Расстре­ляют, как бело­гвар­дей­скую сволочь. Хорошо, если на месте, а может, пота­щат в Чеку. Как она, нынче назы­ва­ется? НКВД? Будут мучить. Или ещё что?» Но в муче­ния и смерть не вери­лось, почему-то каза­лось, не может быть. А что может быть? И страшно было не за себя, не за свою жизнь, — хватит, пожил, — а за что-то ещё, может быть, за свою мечту, за свою двадца­ти­пя­ти­лет­нюю изгнан­ни­че­скую и наверно слиш­ком сенти­мен­таль­ную, а поэтому и немного стыд­ную любовь.

Прохо­дили часы, дни, наверху не утихало, и мысли уже пере­пу­та­лись, приту­пи­лись. Он сидел среди насмерть пере­пу­ган­ных немцев, в нудной паутине страха и ожида­ния, устав думать и ждать, и тупо смот­рел в одну точку.
Борис Васи­лье­вич задре­мал и не увидел, как в изло­ман­ной дыре двери пока­зался крас­но­ар­меец. Прижи­ма­ясь к стене, солдат осто­рожно пере­сту­пал через камни, выста­вив перед собой наце­лен­ный в темноту авто­мат. В подвале тихо охнуло, шелест­ну­лось, люди непро­из­вольно сжались, пода­лись назад. Солдат щёлк­нул фона­ри­ком, в снопе света на мерт­вен­ных лицах засве­ти­лись десятки застыв­ших в нече­ло­ве­че­ском страхе глаз.

Смелее пере­сту­пив, с авто­ма­том на изго­товку под правым локтем, солдат повёл фона­ри­ком по подвалу, потом обер­нулся и крик­нул:
— Давай сюда, калым есть!

Спусти­лись ещё двое. В неви­дан­ных Бори­сом Васи­лье­ви­чем пилот­ках и в кофтах-тело­грей­ках с тесём­ками вместо пуго­виц, ещё держа авто­маты наго­тове, они стояли и пригля­ды­ва­лись. Вошед­ший первым был невы­сок и широк, похож на катыш, второй, худо­ща­вый, должно быть был подвиж­ным и юрким, третий, высо­кий и спокой­ный, наверно, был самым серьёз­ным.
— Подка­лы­мить можно богато! — тонким голос­ком восклик­нул юркий, и пошёл вглубь.
— Не боись, фрицы, мы вас от Гитлера осво­бож­даем! — хохоча, кричал первый, с круг­лым лицом и весё­лыми глазами, и тоже подался к сжав­шейся толпе, лучом света проре­зая себе путь. Третий остался стоять у двери.

Со смехом и приба­ут­ками, будто они были на прогулке, двое быстро шарили среди людей и барахла. Не прошло и минуты, как Борис Васи­лье­вич услы­шал хвата­ю­щий за сердце женский вскрик:
— Was wollt ihr von mir? (Что вы хотите от меня? — пере­вод) — и хохо­чу­щий ответ курно­сого:
— Не боись, голубка, давай добром!

Борис Васи­лье­вич поднялся. Сердце коло­ти­лось, тело трясла нерв­ная дрожь, но он собрал силы и сказал, громко пере­дох­нув:
— Вы что безоб­ра­зите, вы?

Солдаты мгно­венно обер­ну­лись. Три авто­мата наце­ли­лись на Бориса Васи­лье­вича. Катыш, светя фона­ри­ком, быстро подка­тился к Обухову.

Плакат 1945 года, СССР.

— Ты русский?
— Кто бы я ни был, а безоб­раз­ни­чать с мирным безза­щит­ным насе­ле­нием не позволю, — твёрдо отве­тил старик.
— Власо­вец? — не веря, протя­нул катыш, разгля­ды­вая седую голову, морщи­ни­стое лицо и потре­пан­ный пиджак Бориса Васи­лье­вича.
— Не. Наверно эмигрант. Из беля­ков, я таких видал, — тихо сказал юркий, смущённо погля­ды­вал на старика.
— А что ты за немцев засту­па­ешься? Что они тебе? — уже не так смело спро­сил катыш. Видно было, что солдаты смущены, высо­кий тянул юркого за, рукав и гово­рил: «Бросьте, ребята, пошли. Чего вы…»
— Я русский и мне стыдно за русских, если они позо­рят свою солдат­скую честь, — продол­жал Борис Васи­лье­вич, чувствуя себя как в бреду.
— Да мы что… Мы же только так… — совсем замя­лись двое, только катыш, скры­вая смуще­ние, еще тара­то­рил:
— Что ты, старый! Мы что, граби­тели? Да нам и время нет прохла­ждаться с вами! Пошли, хлопцы! — один за другим они исчезли в двери.

Борис Васи­лье­вич пере­вёл дух и сел на преж­нее место. Теперь болело и сердце. «Пришли. Россия пришла. Что ж, радо­ваться таким?» Как будто то, что гово­рили о совет­ских, оправ­ды­ва­лось. Хоро­шего ждать не прихо­ди­лась. Возникла и досада: «Я же хотел не выда­вать себя, сначала присмот­реться. Выско­чил, неиз­вестно, зачем». Но и радо­вало созна­ние, что удалось защи­тить немцев, солдаты всё-таки ушли? Значит, не такие они плохие, на них можно повли­ять? Немцы ещё не опра­ви­лись от волне­ния и сидели окаме­нело.

Через несколько минут в двери опять пока­зался крас­но­ар­меец. Не входя в подвал, он крик­нул:
— Кто здесь русский, выходи!

Борис Васи­лье­вич встал, пере­кре­стился. С трудом пере­дви­гая тяжё­лые ноги, пошёл к выходу. Солдат посто­ро­нился, пропус­кая его. Караб­ка­ясь по камням, зава­лив­шим ступеньки, Борис Васи­лье­вич приго­то­вился: сейчас будет расплата и за защиту немцев, и за то, что он белый, и за его двадца­ти­пя­ти­лет­нюю любовь. Сразу за всё.

Плакат 1945 года, СССР.

Во дворе сияло солнце. Только минуты через две он разгля­дел, что стоит перед двумя воен­ными, о чем-то его спра­ши­ва­ю­щими. Они были тоже в тело­грей­ках с тесем­ками, в шапках ушан­ках и гряз­ных стоп­тан­ных сапо­гах. По ремням с писто­ле­тами на боку и по план­шет­кам Борис Васи­лье­вич заклю­чил, что они офицеры. У одного было худое, зарос­шее рыже­ва­той щети­ной лицо, серое от пыли, на правой стороне пот проде­лал в пыли неров­ную дорожку от виска до подбо­родка. Второй, пониже ростом и поплот­нее, блестел возбуж­ден­ными глазами на широ­ком лосня­щемся лице.

Нахму­рен­ный и энер­гич­ный, первый хлопал по левой руке план­шет­кой с раскры­той картой.

— Шеве­лись отец! Ты здеш­ний? Мест­ность знаешь? — повто­ряя, спра­ши­вал высо­кий офицер.
— Знаю. Двадцать лет в этом доме живу.
— Вот и отлично! Смотри, можешь прове­сти вот сюда? — ткнул офицер в карту и тотчас же захлоп­нул план­шетку:
— Да чёрт тут разбе­рет! Смотри, лучше так расскажу..

Офицеры торо­пи­лись. Фланги по другим улицам ушли вперёд, а на этом участке продви­же­ние задер­жа­лось. Впереди была почти уцелев­шая школа, в ней засели эсэсовцы и простре­ли­вали из пуле­ме­тов и авто­ма­тов все подходы. Подойти в лоб невоз­можно, артил­ле­рий­ский обстрел вызвать нельзя, слиш­ком близко свои. Сил мало, а продви­гаться необ­хо­димо, ещё несколько часов — и конец! Победа, кото­рую ждали сотни дней и ночей милли­оны людей — вот она, за этой школой! Офицеры были распа­лены и нетер­пе­ливы, школа должна быть взята. Но в разва­ли­нах ничего не понять, груды битого камня и кирпича зава­лили город, где улицы, дворы, проходы, не разо­брать.

Фото весенне-летнего Берлина 1945 года.

Огля­нув­шись, Борис Васи­лье­вич не узнал, где он, всё лежало в разва­ли­нах. От дома, в кото­ром он жил, оста­лась поло­вина боко­вой стены. Впереди на высо­кой груде кирпича примо­сти­лись солдаты и куда-то стре­ляли, должно быть в школу, невид­ную за кучей. Слева корот­кими очере­дями, нервно, в том же направ­ле­нии бил пуле­мёт.
— Скорей сооб­ра­жай, отец! — торо­пил офицер. — Ты воен­ным не был? Нам надо…

Он не дого­во­рил и, качнув­шись, упал на Бориса Васи­лье­вича. Старик инстинк­тивно распах­нул руки и поддер­жал, он ещё успел увидеть, как странно захлоп­ну­лись глаза офицера на неиз­ме­нив­шемся лице, словно очень устав­ший офицер мгно­венно уснул.

Подбе­жали солдаты, вместе со вторым офице­ром подхва­тили убитого и опустили на землю. Шаль­ная пуля угодила в спину, пробила сердце, на тело­грейке уже расплы­лось крас­ное пятно. Офицер снял шапку, нагнулся над това­ри­щем.

— Эх, Коля, не дотя­нул! — горестно восклик­нул он. — Тысячи кило­мет­ров осилил, пустяка не одолел!

Солдаты на груде кирпи­чей огля­ды­ва­лись. Один, круг­лый и креп­кий, немного сполз вниз и крик­нул, еще не веря:
— Капи­тана убило?..

Борис Васи­лье­вич узнал того, кото­рый первым вошёл в подвал. Катыш поднялся, распах­нув тело­грейку, он вско­чил на гребень кучи и, поло­суя из авто­мата по неви­ди­мой снизу цели, с бешен­ством кричал:
— Полу­чай, гады! За, моего капи­тана, гады! — потом взмах­нул авто­ма­том и сковыр­нулся вниз.
— Готов! — словно с ноткой восхи­ще­ния сказал стояв­ший рядом с Бори­сом Васи­лье­ви­чем солдат.

Офицер провёл рукой по лицу, будто стирая пот и гримасу горя. Взяв Бориса Васи­лье­вича за рукав, он отвёл его немного в сторону от трупа. Продол­жая нача­тое другим, он гово­рил также нетер­пе­ливо:
— Надо обойти школу и взять. Понял, батя? Это пустяк, их там немного, от отча­я­ния палят, с пере­пугу. Обойти — выле­зут. Прове­дёшь там, правее? — пока­зал он рукой. — Ты не воен­ный?
— Капи­тан русской армии.
— Ну, чего больше! Батя, я тебе дам людей, действуй! А мы о того бока пойдём. Дого­во­ри­лись?
— Но я не знаю ни нового оружия, ни новой тактики, — ошелом­лённо, не пове­рив ушам, оказал Обухов.
— Э, тактика!.. Ну, ладно, пове­дешь только. Стар­ший сержант Семен­чук! Ко мне! Бери своих людей, слушай задачу.

Через пять, минут Борис Васи­лье­вич проби­рался со стар­шим сержан­том Семен­чу­ком, таким же широ­ко­ли­цым и курно­сым, как убитый солдат, среди разва­лин в обход школы. За ними, где приги­ба­ясь, где полз­ком, двига­лись солдаты Семен­чука. Кто-то сунул Борису Васи­лье­вичу винтовку, — он сжал её в руке и почув­ство­вал, как захо­ло­нуло сердце, трех­ли­ней­ная, образца 1893 года! На секунду остро вспом­ни­лось, как взял впер­вые винтовку в руки, в воен­ном училище, почти полвека тому назад.

Он не пони­мал, что проис­хо­дит с ним. Эти две простые солдат­ские смерти, точно такие же, какие так часто прихо­ди­лось когда-то видеть ему самому, тоже ежечасно подвер­га­ясь смер­тель­ной опас­но­сти, и то, как офицер реаги­ро­вал на смерть друга, жалея, но ни на минуту не забы­вая о своем воен­ном долге, родили чувство, что он сам — на месте этих офице­ров, что он такой же, как они, — а то, что он снова взял в руки винтовку и ведет за собой русских солдат, вдруг спутало всё, стран­ным обра­зом стёрло послед­ние трид­цать лет, зачерк­нуло его изгнан­ни­че­ство, бездом­ность, и он опять оказался среди своих и сам им свой. Конечно, это свои, на солда­тах, что ползут за ним и Семен­чу­ком, незна­ко­мые пилотки, у неко­то­рых даже со звёз­доч­ками, но под пилот­ками такие же точно лица, какие были и у солдат его роты в первую миро­вую войну. Это ведь те же Гришки, Петьки, Ваньки, Сашки, Семен­чуки, Обуховы, Сидо­ренки, Степа­новы, грубые, несклад­ные, но и такие живые, непо­сред­ствен­ные, умею­щие так мирно и лихо прини­мать смерть. Борис Васи­лье­вич с трудом пони­мал, где он и что что с ним.

Семен­чук вопро­си­тельно огля­нулся, впереди стена, справа и слева груды камней. Куда? Усилием воли прогнав мешав­шие мысли, Борис Васи­лье­вич осмот­релся. На углу полу­об­ва­лен­ной стены висел клок плюща, под ним вдавался зелё­ный желоб водо­сточ­ной трубы. Борис Васи­лье­вич вспом­нил, третий дом от угла. Если обойти справа, через пере­улок, выйдешь к боко­вой стене школы. Он кивнул Семен­чуку и, почув­ство­вав давно забы­тый боевой азарт, наги­ба­ясь, полез по камням в обход стены…

Спустя полчаса со школой было покон­чено. Офицер с чувством потряс руку Бориса Васи­лье­вича, благо­даря за помощь. Семен­чук, левой рукой выти­рая пилот­кой пот с лица, тоже жал ему руку и гово­рил:
— Пойдём с нами, папаша, из тебя солдат на все сто! Сильно воюешь! — Солдаты шутили, на проща­нье совали ему кто пачку махорки, кто папи­росы, кто банку консер­вов. Но проща­нье было недол­гим, они торо­пи­лись. Путь к победе расчи­щен, надо идти вперед. И они спешно двину­лись дальше.

Посмот­рев им вслед, Борис Васи­лье­вич повер­нул назад. Горело справа, слева, пахло гарью, под ногами из-под разва­лин кое-где тоже курился дымок. Пере­би­ра­ясь через кручи камней, Борис Васи­лье­вич чувство­вал себя странно. Ещё трудно было осво­иться с внезап­ным возвра­том в моло­дые годы, на трид­цать лет назад, в нём ещё бродило недо­уме­ние, что произо­шло? Он чувство­вал себя уста­лым и от этого внезап­ного превра­ще­ния, и от только что пере­жи­той схватки в школе. Но уста­лость была прият­ной, осве­жа­ю­щей, и схватка — часть превра­ще­ния. В ней он ещё раз увидел, что он среди своих. Сколько у солдат ловко­сти, смело­сти, но и умения, осто­рож­но­сти! Как просто они шли в бой, этот послед­ний для них бой, кото­рым они были разго­ря­чены до опья­не­ния, и не жалели себя, не стра­ши­лись смерти, но и как они были ловки и умелы! Такими же были его солдаты трид­цать лет назад, таким же был и он сам. И Борис Васи­лье­вич чувство­вал, что будто бы нашёл завер­ше­ние своим тяжё­лым много­лет­ним думам, оправ­да­ние своей доселе безот­вет­ной любви.

Плакат 1945 года, СССР.

Около остат­ков своего дома он увидел других солдат. Наверно, это была резерв­ная часть, они никуда не торо­пи­лись и распо­ла­га­лись по-домаш­нему. Неко­то­рые спали, прямо на грудах кирпича, другие сидели груп­пами и курили, разго­ва­ри­вали, третьи заку­сы­вали. Из подвала ещё пугливо выгля­ды­вали немцы. Но и из них кое-кто уже осме­лел, чуть дальше среди разва­лин стояла поход­ная кухня, у нее, после грохота гранат и выстре­лов в школе, был удиви­тельно мирный вид, и рыжий рябой солдат разда­вал немцам остатки пиши. Перед кухней, кучкой чело­век в пятна­дцать, стояли с мисками и тарел­ками старики, женщины, подростки, солдат выли­вал им в посуду что-то дымя­ще­еся, наверно вкусно пахну­щее, и добро­душно разгла­голь­ство­вал:
— Не толпись, всех оделю. Оголо­дали с Адоль­фом, ну, я досыта покормлю. Теперь нацизме вашей крышка, в людей вас будем пере­кре­щи­вать. То-то, садо­вые головы. Чего сова­лись? Шутка вам, на Россию переть? Макитры у вас на плечах заме­сто голов пооде­ваны?

Он вгля­делся в старика, протя­ги­ва­ю­щего миску, взмах­нул черпа­ком:
— Ты что, во второй раз? А совесть у тебя есть? Как всем, так и тебе, за добав­ком к Адольфу иди. Тут по спра­вед­ли­во­сти, несо­зна­тель­ный ты старик. Иди, иди, а то тресну но черепку, разом пере­вос­пи­та­ешься. Малого пропу­стите! — указал он на нере­ши­тельно мявше­гося позади подростка. Немцы, словно пони­мая всё, что гово­рил каше­вар, разда­лись и пропу­стили подростка.

Посмот­рев на раздачу, Борис Васи­лье­вич почув­ство­вал, как ком подка­тил к горлу. Он сходил в подвал, достал из вещей кастрюльку и пошёл к кухне. Обождав своей очереди, протя­нул кастрюльку каше­вару и, с трудом спра­вив­шись с волне­нием, сказал:
— Ну, плесни и мне вашего варева…


Читайте также наш мате­риал о леген­дар­ных парти­за­нах «Десять парти­зан Вели­кой Отече­ствен­ной войны»

Поделиться