«Россия-Го» Ильфа и Петрова

Сего­дняш­ний мате­риал был найден уважа­е­мым главой VATNIKSTAN, моим това­ри­щем Сергеем Лунё­вым, во время его блуж­да­ний по россий­ским архи­вам. Текст особен­ный не только с точки зрения нашей рубрики, ведь напи­сан в СССР, а не на чужбине, но и по содер­жа­нию.

Пред­став­ляем фелье­тон 1934 года «Россия-Го», напи­сан­ный клас­си­ками межво­ен­ной совет­ской сатиры — Ильёй Ильфом и Евге­нием Петро­вым. Это хлёст­кий порт­рет русского Парижа образца 1933 года, кото­рый писа­тели лице­зрели во время твор­че­ской коман­ди­ровки по марш­руту: Одесса, Стам­бул, Пирей, Афины, Неаполь, Рим, Вена, Париж, Варшава. О впечат­ле­ниях от пребы­ва­ния во фран­цуз­ской столице они сначала расска­зали на вечере «Комсо­моль­ской правды» («Штрихи совре­мен­ной Европы», газета Комсо­моль­ская правда, 1934 год, № 41, 16 февраля). Затем Ильф и Петров создали данный фелье­тон. Впер­вые он издан в сбор­нике «Дирек­тив­ный бантик» (1934 год).

Сразу замечу, их очерк напи­сан «in bad faith» (от латин­ского «mala fides»), то есть заве­домо пред­взято и c целью очер­не­ния. Это не отме­няет того, что он талант­лив, весел, лёгок и содер­жит долю истины. Более того, совет­ских мате­ри­а­лов того пери­ода про русских эмигран­тов не так уж много. Надо ценить что есть! Поэтому, тем, кто, как и я, с симпа­тией отно­сится к бело­эми­грант­скому миру, я пред­ла­гаю читать этот фелье­тон как своего рода рэп-дисс совет­ских сати­ри­ков на русский Париж.

С высоты сего­дняш­него дня можно сказать, что исто­рия урав­няла обе стороны. Совет­ские сати­рики и русские бело­эми­гранты одина­ково близки и далеки сего­дняш­ним «нам», ибо вместе принад­ле­жат к мирам (совет­скому и доре­во­лю­ци­онно-эмигрант­скому), сгинув­шим в пучину исто­рии. Возможно, оба мира были заве­домо мерт­во­рож­дён­ными. И совет­ский проект не сумел выжить, и потом­ство белых эмигран­тов раство­ри­лось на «новых роди­нах», не сумев создать креп­кой диас­поры.

Ильф (справа) и Петров (слева), 1930-е гг.

Вернёмся к тексту. Назва­ние «Россия-Го» — отсылка, к назва­нию мари­о­не­точ­ного госу­дар­ства «Мань­чжоу-Го», осно­ван­ного япон­цами на терри­то­рии китай­ской Мань­чжу­рии (часть кото­рой до рево­лю­ции принад­ле­жала России), где, как вы знаете по мате­ри­а­лам нашей рубрики, бурлила русская жизнь со столи­цей в Харбине. Мань­чжоу-Го совет­ская пресса имено­вала не иначе как «фашист­ское госу­дар­ство», так что намёк Ильфа и Петрова, я думаю, вам поня­тен.

Япон­ский пропа­ган­дист­ский постер их мари­о­не­точ­ного госу­дар­ства Мань­чжоу-го, 1930-е гг.

В неко­то­рых местах Ильф и Петров нахо­дятся на грани лжи, утвер­ждая, что в русском Париже было всего две основ­ные газеты (как мы знаем благо­даря сайту-архиву бело­эми­грант­ской прессы «Либра­риум», это не совсем так), или утвер­ждая что белые русские — люди серые, и их мир подо­бен доре­во­лю­ци­он­ному провин­ци­аль­ному Мели­то­полю. По мате­ри­а­лам нашей рубрики и теле­грам-канала «Chuzhbina»  мир русского Парижа был с точки зрения куль­туры не менее продук­ти­вен и успе­шен, чем мир совет­ский. И кто из них был провин­ци­аль­нее — боль­шой вопрос.

Иллю­стра­ция «Монмартр — столица обще­ства стра­сти» из журнала «La vie Parisienne» (или Париж­ская жизнь), 1924 год.

Ильф и Петров верно отме­чают, что эмигрант­ская пресса не отка­зы­вала себе в удоволь­ствии «хихи­кать» над траге­ди­ями и прома­хами в стране Сове­тов, но увы, они сами в своем очерке пока­зы­вают тот же настрой к белым эмигран­там. Конечно, следует сделать скидку обоим лаге­рям на эпоху. Сложно всерьёз осуж­дать Ильфа и Петрова в чрез­мер­ной идео­ло­ги­зи­ро­ван­но­сти. Сере­дина 1930-х гг., Гитлер пришёл к власти, вокруг СССР сгуща­ются тучи, а внутри страны проис­хо­дят драма­ти­че­ские текто­ни­че­ские процессы. Сейчас несложно заме­тить, что хихи­ка­нье в зару­беж­ной русско­языч­ной прессе о пробле­мах России никуда не пропало, а наобо­рот — пышно расцве­тает.

Поды­тожу мыслью о том, что сей фелье­тон — отлич­ное напо­ми­на­ние: не запи­сы­вай и не доку­мен­ти­руй свою жизнь, закон­чишь тем что тебя будут помнить по чужому пред­взя­тому фелье­тону. Ведь не оставь эмигранты после себя огром­ного лите­ра­тур­ного насле­дия, возможно, я сам воспри­ни­мал бы сей фелье­тон, а вместе с ним и русский Париж 1933 года по-другому. Обра­щусь к совре­мен­ным русским на чужбине, лите­ра­тур­ная тради­ция кото­рых просто отсут­ствует. Либо мы начнём сами описы­вать свою жизнь, либо всё, что от нас оста­нется — шутли­вая амери­кан­ская паро­дия или подоб­ный фелье­тон в «Комсо­моль­ской Правде».


«Россия-Го»

Ильф и Петров
(Илья Арноль­до­вич Файн­зиль­берг, 1897–1937 гг.),
(Евге­ний Петро­вич Катаев, 1902–1942 гг.)

Москва, СССР,
1934 год

Сказать правду, русские белые — люди довольно серые. И жизнь их не бог весть как богата приклю­че­ни­ями. В общем, живут они в Париже, как в дово­ен­ном Мели­то­поле. Это не так уж легко — устро­иться в Париже на мели­то­поль­ский манер. Но они сумели, не подда­лись губи­тель­ному влия­нию вели­кого города, усто­яли, пронесли сквозь испы­та­ния и бури все, что там пола­га­ется проно­сить.

Есть даже две газеты. Ну что же, в любом уезд­ном городке тоже было по две газеты. Одна назы­ва­лась, примерно, «Голос порядка» и дела­лась людьми, близ­кими к кругам жандарм­ского управ­ле­ния, другая была обычно безумно левая, почти якобин­ская, что не мешало ей, однако, назы­ваться весьма осто­рожно — «Мест­ная мысль». Это был отча­ян­ный рупор город­ской обще­ствен­но­сти. Не столько, конечно, обще­ствен­но­сти, сколько владельца мест­ного конфек­ци­она мужского, дамского и детского платья или каких-нибудь мыло­ва­ров, объеди­нив­шихся на почве безза­вет­ной и бесприн­цип­ной любви к прогрессу.

Значит, есть две газеты: «Возрож­де­ние», так сказать, «Ля Ренес­санс» и «Послед­ние ново­сти», так сказать, «Ле дерньер нувелль».

Пере­до­вица париж­ской газеты «Возрож­де­ние» от 11 июня 1937 года.

Каза­лось бы, обоим этим печат­ным орга­нам давно следует объеди­ниться, назвав­шись, как это ни пока­жется обид­ным нашим авто­до­ров­цам, «За рулём», потому что читают их преиму­ще­ственно шофёры такси — эмигранты — на своих стоян­ках.

Пере­до­вица париж­ской газеты Павла Милю­кова «Послед­ние Ново­сти» от 2 декабря 1937 года.

Но этого нико­гда не будет.

Газеты непри­ми­римы. Нико­гда прямо­ли­ней­ный «Голос порядка» не опозо­рит себя согла­ше­нием с «Мест­ной мыслью», мягко­те­лой и грязно-либе­раль­ной.

Обложка париж­ского журнала «За рулём», выпуск 1 от мая 1933 года.

Разно­гла­сие ужасно велико. Идей­ные пози­ции подняты на неслы­хан­ную прин­ци­пи­аль­ную высоту. Кипит борьба, печа­та­ются сенса­ци­он­ные разоб­ла­че­ния. И потря­сён­ные белые шоферы в волне­нии давят на париж­ских улицах ни в чём не повин­ных фран­цуз­ских рантье.

А спор вот из-за чего.

«Послед­ние ново­сти» заявили, что гене­рал Шати­лов ника­кой не гене­рал, а полков­ник и гене­раль­ский чин возло­жил на себя сам, без посто­рон­ней помощи.

«Возрож­де­ние» завол­но­ва­лось. Это что же такое? Боль­ше­вист­ская само­кри­тика?

Нет, гене­рал! И не сам на себя возло­жил, а на него возло­жили. И есть доку­менты и свиде­тели. Но доку­мен­тов «Возрож­де­ние» почему-то не предъ­явило и свиде­те­лей не пока­зало.

Обложка париж­ского журнала «Иллю­стри­ро­ван­ная Россия», выпуск 50 (239) от 7 декабря 1929 года

В дело впутался Дени­кин.

«Мило­сти­вый госу­дарь, госпо­дин редак­тор. Позвольте через посред­ство вашей уважа­е­мой газеты…»

Одним словом, конечно, не гене­рал. Выли­тый полков­ник.

Но «Возрож­де­ние» прита­щило какого-то своего боро­дача. Он весь был в лампа­сах, эполе­тах и ломбард­ных квитан­циях на зало­жен­ные ордена. Глаза его свети­лись голод­ным блес­ком.

«Мило­сти­вый госу­дарь, госпо­дин редак­тор. Позвольте через посре…»

Лампасы утвер­ждали, что своими глазами видели, как Шати­лова произ­во­дили в гене­ралы. И они клялись, что это было волну­ю­щее зрелище. Даже солда­тики, эти серые герои, якобы плакали и якобы гово­рили, что за таким гене­ра­лом пойдут куда угодно, хоть в огонь, хоть в воду, хоть в медные музы­кант­ские трубы.

Драка на кухне разго­ра­лась.

— Не гене­рал, а полков­ник!

— Нет, не полков­ник, а гене­рал!

— Не только не гене­рал, но и геор­ги­ев­ский крест сам на себя возло­жил.

— Ничего подоб­ного! Гене­рал — и с крестом!

— Нет! Без креста — и полков­ник!

— Сам полков­ник!

— От полков­ника слышу!

«Позвольте через посред­ство вашей уважа­е­мой газе…»

— Нет, уж вы позвольте через посред­ство…

Приво­дили статуты, поста­нов­ле­ния геор­ги­ев­ской думы, прино­сили какие-то справки от воин­ских началь­ни­ков, дышали гневом и божи­лись.

И об одном только забыли. Ника­ких стату­тов нет, и о геор­ги­ев­ской думе никто на свете не помнит, и черто­вых воин­ских началь­ни­ков не суще­ствует, и все вместе с клоун­скими лампа­сами и эполе­тами — давно забы­тая и никому не нужная труха, дичь, много­лет­ний сон.

Как ни различны идеалы борю­щихся сторон (Полков­ник! Нет, гене­рал!), тон у них совер­шенно одина­ко­вый — жалоб­ный и болез­ненно обид­чи­вый. Ничто им на земле не мило, все им не нравится, даже не ндра­вится.

«В Париже суро­вая зима. Шесть граду­сов мороза».

И сразу на лице брезг­ли­вая улыбка.

— Ну какая же это зима! Разве это зима? Вот у нас была зима. Это была зима!

«В тече­ние пяти часов поли­ция не могла разо­гнать разбу­ше­вав­шихся демон­стран­тов».

Болез­нен­ная гримаса.

— Ну кто ж так разго­няет? Разве так разго­няют? Вот у нас разго­няли так разго­няли!

Длитель­ная, скри­пу­чая, беска­ни­фоль­ная ноющая нота висит над Пари­жем. Не нравится, ну, пони­ма­ете, ничто не нравится.

«Кантор Шапиро в зале мэрии 19-го аррон­дис­мена прочтёт доклад “Само­дер­жа­вие, право­сла­вие и народ­ность”. Вход бесплат­ный. На покры­тие расхо­дов 3 франка с чело­века».

Никто не пришёл. Не покрыл кантор своих расхо­дов по само­дер­жа­вию.

Прокля­тое неве­зе­нье! Нет на земле счастья, нету!

Вдруг счастье прива­лило. Бунин полу­чил Нобе­лев­скую премию. Начали радо­ваться, лико­вать. Но так как-то прини­женно и провин­ци­ально лико­вали, что стано­ви­лось даже жалко.

15-минут­ная цвет­ная видео­хро­ника пред­во­ен­ного Парижа 1939 года. Да, это 6 лет спустя, но это все ещё тот же город с теми же людьми

Пред­ставьте себе семью, и небо­га­тую притом семью, а бедную, штабс-капи­тан­скую. Здесь — двена­дцать неза­муж­них доче­рей и не мал мала меньше, а неко­то­рым обра­зом бол бола больше.

И вот нако­нец повезло: выдают замуж самую млад­шую, трид­ца­ти­двух­лет­нюю. На послед­ние деньги поку­па­ется платье, папу два дня вытрезв­ляют, и идёт он впереди процес­сии в нафта­ли­но­вом мундире, глядя на мир остол­бе­не­лым взгля­дом. А за ним движутся один­на­дцать доче­рей, и до горечи ясно, что нико­гда они уже не выйдут замуж, что млад­шая уедет куда-то по желез­ной дороге, а для всех осталь­ных жизнь кончи­лась.

Вот такая и была штабс-капи­тан­ская радость по поводу увен­ча­ния Бунина.

Вместе с лауре­а­том в Сток­гольм отпра­вился специ­аль­ный корре­спон­дент «Послед­них ново­стей» Андрей Седых.

О, этот умел радо­ваться!

Между­на­род­ный вагон, в кото­ром они ехали, отель, где они оста­но­ви­лись, белая наколка горнич­ной, новый фрак Бунина и новые носки самого Седых были описаны с востор­жен­но­стью, кото­рая приоб­ре­та­ется только полной поте­рей чело­ве­че­ского досто­ин­ства. Подробно пере­чис­ля­лось, что ели и когда ели. А как был описан поклон, кото­рый лауреат отве­сил королю при полу­че­нии от него преми­аль­ного чека на восемь­сот тысяч фран­ков! По словам Седых, никто из увен­чан­ных тут же физи­ков и хими­ков не сумел отве­сить королю такого благо­род­ного и глубо­кого поклона.

И снова — что ели, какие ощуще­ния при этом испы­ты­вали, где ели даром и где прихо­ди­лось платить, и как лауреат, упла­тив где-то за санд­вичи, съеден­ные при деятель­ном участии специ­аль­ного корре­спон­дента «Послед­них ново­стей», печально восклик­нул: «Жизнь хороша, но очень дорога!».

Кари­ка­тура из париж­ского журнала «Иллю­стри­ро­ван­ная Россия», выпуск 12 (97) от марта 1927 года

Но вот собы­тие кончи­лось, дого­рели огни, обле­тела чеко­вая книжка, нача­лись провин­ци­аль­ные париж­ские будни.

«Чашка чаю у полтав­ских каде­тов. Рю такая-то. Оста­новка метро Клиши. Вход бесплат­ный. На покры­тие расхо­дов 3 франка».

Ну и что же? Чай выпили, чашку украли. Расхо­дов не покрыли. И вообще пере­ссо­ри­лись за чашкой. Одни кадеты гово­рили, что боль­ше­ви­ков должны сверг­нуть иностранцы, другие, — что боль­ше­вики неиз­бежно сверг­нут себя сами, и тогда они, пяти­де­ся­ти­лет­ние полтав­ские кадеты, поедут в Полтаву кончать кадет­ский корпус и заодно наво­дить поря­док.

Люди с крях­те­ньем пере­во­ра­чи­ва­ются на другой бок. Много­лет­ний сон продол­жа­ется.

В Париже — зима, а у серых белых — невы­но­си­мая летняя клязь­мин­ско-парго­лов­ская скука. Правда, одно время спасало чудо­вище озера Лох-Несс.

О чудо­вище писали с трога­тель­ным посто­ян­ством каждый день. Оно появи­лось в шотланд­ском озере и там обитало. Оно было очень боль­шое, страш­ное, горба­тое, допо­топ­ное и выхо­дило на сушу, чтобы есть бара­нов, а затем играть при лунном свете. К людям чудо­вище отно­си­лось недо­вер­чиво, особенно к журна­ли­стам, и при виде их с шумом погру­жа­лось в воду.

Все попытки рассмот­реть чудо­вище поближе ни к чему не привели. Оно немед­ленно с шумом погру­жа­лось в воду.

Молча­ли­вый сговор редак­тора со своими чита­те­лями продол­жался долго. Всем было понятно, что приклю­че­ния чудо­вища — это детские враки, но надо же как-нибудь развле­каться! Одна­жды пастор Твид прогу­ли­вался по живо­пис­ным бере­гам озера Лох-Несс. Вскоре в мутном лунном свете глаза его разли­чили неяс­ные и громад­ные очер­та­ния чудо­вища. Неустра­ши­мый пастор посте­пенно сделал несколько шагов вперед, но было уже поздно. Чудо­вище озера Лох-Несс с шумом погру­зи­лось в воду.

Через два месяца шумов, всплес­ков и погру­же­ний пришлось перейти на новую тема­тику, пере­стро­иться. «Возрож­де­нию» помогло необык­но­вен­ное и счаст­ли­вое стече­ние обсто­я­тельств. На забро­шен­ных фортах Брест-литов­ской крепо­сти появи­лась тень вели­кого князя Нико­лая Нико­ла­е­вича. Она тяжко взды­хала и смот­рела в бинокль на Запад. (Мы знаем, куда смот­рела тень. Она смот­рела в сторону озера Лох-Несс.) Спуг­ну­тая. людьми, тень с шумом погру­зи­лась…

Кроме домаш­ней склоки по поводу чинов и орде­нов, кроме обще­ствен­ных чашек чаю и подо­зри­тель­ных ихтио­зав­ров, есть глав­ная тема — Совде­пия. (С мани­а­каль­ным упор­ством пишут до сих пор: «Совде­пия», а не Совет­ский Союз, «боль­ше­виц­кий», а не боль­ше­вист­ский — так выхо­дит как-то обид­нее).

Обложка париж­ского журнала «Иллю­стри­ро­ван­ная Россия», выпуск 11 (44) от 13 марта 1926 года

Итак, Совде­пия.

О, здесь писать можно совер­шенно просто!

Земле­тря­се­ние в Лени­на­кане! Ха-ха-ха! Без крова оста­лось десять тысяч чело­век! Ха-ха!

В Каспий­ском море оторвав­ша­яся льдина унесла в откры­тое море шест­на­дцать рыба­ков. Судьба их, ха-ха, неиз­вестна.

Ха-ха-ха! Боль­шой пожар в Пензе. Объятые пламе­нем жильцы, хи-хи, погибли.

Желез­но­до­рож­ная ката­строфа в Совде­пии. Первый вагон буквально сплю­щило. Хо-хо-хо!

Но не всё же пожары, бури и толчки в девять баллов. Печально, но Советы имеют дости­же­ния. Скрыть это невоз­можно, но можно офор­мить по-своему, подать не на той сково­родке.

Вот статья о совет­ских пара­шю­ти­стах.

Да, они прыгают. И поста­вили миро­вые рекорды. Но отчего они прыгают? Оттого что жизнь плохая, с голоду прыгают.

Чест­ное слово, люби­мая газета «Ля Ренес­санс» напе­ча­тала боль­шими буквами статью, смысл кото­рой сведен к чудо­вищ­ной сентен­ции горбу­нов­ского холуя — «от хоро­шей жизни не поле­тишь».

Хочется скорее окон­чить фелье­тон, чтобы развя­заться нако­нец с этим мрач­ным скопи­щем неудач­ни­ков, злоб­ных психо­па­тов и просто откро­вен­ных мерзав­цев.

Фото межво­ен­ного Парижа

Оста­ётся поли­ти­че­ская пози­ция.

«Ле дерньер нувелль» пола­га­ется глав­ным обра­зом на чудо. Беспре­рывно слышится бормо­та­нье:

— Рево­лю­ция приве­дёт к эволю­ции, эволю­ция к контр­ре­во­лю­ции. И всё будет хорошо!

«Ля Ренес­санс» хочет действо­вать немед­ленно. У неё объявился новый дружок:

— Пресвет­лый батюшка, царь-мика­душко, мы твои детушки, саму­рай­чики Семё­нов с Гука­со­вым. Нам много не надо. По нескольку тысяч га на чело­века и неболь­шое госу­дар­ство со столи­цей в Чите, какая-нибудь там Россия-Го, с япони­за­цией алфа­вита. А гимн можно соста­вить очень быстро. Текст взять из «Жизни за царя», а музыку дать из «Мадам Батер­фляй». Будет хорошо и патри­о­тично.

Одним словом, пронесли сквозь бури и испы­та­ния всё, что пола­га­ется проно­сить. Усто­яли.


Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала CHUZHBINA.


О жизни белых эмигран­тов изнутри читайте рассказ «В Париже» Ивана Бунина

Поделиться