Посмертный рассказ Бориса Савинкова

Сего­дня у нас опять особен­ный выпуск. Мы хотим пред­ло­жить вашему внима­нию худо­же­ствен­ный рассказ, опуб­ли­ко­ван­ный не в Париже или Берлине, а в москов­ском совет­ском журнале «Огонёк». Автор — ярчай­ший чело­век ярчай­шей эпохи — русский эмигрант Борис Савин­ков.

Эсер-терро­рист, эмигрант, пари­жа­нин, фран­цуз­ский солдат, участ­ник Первой миро­вой войны. Один из лиде­ров анти­боль­ше­вист­ских сил, кото­рого поддер­жи­вали англи­чане и фран­цузы, чем выво­дили из себя многих монар­хи­стов и бело­гвар­дей­цев. Белые гене­ралы просто прихо­дили в ступор, когда им в сорат­ники пропи­хи­вали терро­ри­ста, заме­сти­теля самого Азефа! Однако побе­дить крас­ных не удалось и после череды пора­же­ний во время Граж­дан­ской войны Савин­ков оседает в Париже и Варшаве.

Чело­век неуто­ми­мой силы, он пыта­ется общаться со всеми, кто готов пойти кресто­вым похо­дом на «госу­дар­ство рабо­чих и крестьян». Личному знако­мому Савин­кова — Юзефу Пилсуд­скому — после победы в 1920 году в совет­ско-поль­ской войне уже ничего не инте­ресно. Кресто­вый поход не инте­ре­сен и моло­дому энер­гич­ному итальян­скому попу­ли­сту Бенито Муссо­лини, с кото­рым Савин­ков встре­чался не раз в 1922–1923 годах. Савин­ков, возможно, встре­тился бы и с Адоль­фом Алоизо­ви­чем, да тот тогда сидел в тюрьме и рабо­тал над Майн Камп­фом.

Пылкое внима­ние Бориса к родине заме­тили в Москве, в ОГПУ. В 1924 году совет­ские спец­службы провели неви­дан­ную доселе спецо­пе­ра­цию «Синди­кат-2», цель кото­рой была выма­нить Савин­кова в Москву из-за границы, на тайную сходку пред­ста­ви­те­лей анти­боль­ше­вист­ского сопро­тив­ле­ния. Борис прие­хал… и по сцена­рию ОГПУ быстро оказался в тюрьме на Лубянке, где он и закон­чил жизнь само­убий­ством. Хотя неко­то­рые утвер­ждают, что это было убий­ство, кото­рое испол­нили сотруд­ники ОГПУ.

Борис Савин­ков в 1925 году во внут­рен­ней тюрьме на Лубянке. Это его послед­ний снимок…

Время было «либе­раль­ное», пресса «свобод­ная» (по совет­ским меркам), и сразу после смерти Савин­кова москов­ский журнал «Огонёк» публи­кует его рассказы об эмигран­тах, напи­сан­ные в период нахож­де­ния в тюрьме на Лубянке. Одним из этих расска­зов с неза­мыс­ло­ва­тым назва­нием «Эмигранты» (Огонёк. 1925. № 26, 27) о жизни мелких поли­ти­че­ских интри­га­нов русского Парижа начала 1920-х мы сего­дня делимся с вами. Публи­ка­ция сопро­вож­да­ется фото­гра­фи­ями Парижа 1920-х годов, где проис­хо­дит действие рассказа.


Эмигранты

Посмертный рассказ Бориса Савинкова

Напи­сано за месяц до смерти

— По-моему, очень просто… Я тонко­стей этих и разной там чепухи, изви­ните, друг мой, не признаю… Если женщина изме­няет, в этом всегда вино­ват мужчина. Умному и талант­ли­вому мужчине, кото­рый прожил краси­вую жизнь, женщина не изме­нит… Нет, как угодно, а не изме­нит… Она будет его беречь! Она будет его уважать!.. А о дура­ках, какая, спра­ши­ва­ется, печаль… Любишь кататься, люби и саночки возить… Туда и дорога.

— А если изме­няет мужчина?

— Мужчина?.. Это труд­ный вопрос… Но лично я реши­тельно осуж­даю… я за нрав­ствен­ность. Стыдно смот­реть на женщину, как на самку… Стыдно поощ­рять свои низмен­ные инстинкты… Женщина — чело­век!

— Нико­лай Ивано­вич, вы мне откры­ва­ете новые гори­зонты… Это знаете ли?.. Как бы это сказать?.. В своём роде Колум­бово яйцо!.. Вот именно, любишь кататься, люби и саночки возить… Значит, всегда вино­ват мужчина?

— Непре­менно мужчина.

Они сидели на террасе кафе: Нико­лай Ивано­вич, пред­ста­ви­тель­ный, с золо­ти­стою боро­дою и неболь­шим, ещё вполне пристой­ным брюш­ком, Серёжа — бритый, голу­бо­гла­зый и, по выра­же­нию дам, «весьма инте­рес­ный». Оба были одеты не щеголь­ски, но солидно, как и подо­бает прилич­ным людям: коте­лок, безуко­риз­нен­ное пальто, перчатки. Было начало июня. Вечер­нее солнце играло зайчи­ками на блюд­цах и прони­зы­вало стаканы с пивом и вином. Грохо­тали и лязгали авто­бусы. Звонили трам­ваи. Ревели рожками авто­мо­били. Сломя головы, мчались маль­чишки и выкри­ки­вали назва­ния газет… И, заглу­шая этот разно­го­ло­сый шум, по тротуару шаркали ноги. Они шаркали непре­станно и сухо, — как шуршит прилив по песку. Пахло потом. Носи­лась пыль… Нико­лай Ивано­вич сбоку, внуши­тельно, посмот­рел на Серёжу.

— Почему я боролся против боль­ше­ви­ков?.. Вы, навер­ное, дума­ете, потому что они погу­били Россию? Конечно. Но это не всё. Они пропо­ве­дуют распу­щен­ность нравов! У них разврат. Они плюют на семью!.. И Симочка это знает… Зачем я прие­хал в Париж? Лобо­тряс­ни­чать? Прожи­вать деньги? Нет, изви­ните, я прие­хал рабо­тать… Это Симочка знает тоже… Ну, а разу­ме­ется, если хныкать: «В Москву!.. В Москву!.. в Москву!..» да дебо­шир­ни­чать, да протя­ги­вать руку за пода­я­нием, то чего уже требо­вать от жены?.. Нет, Сергей Серге­е­вич, воль­ному воля, а я, изви­ните меня, спокоен…

Празд­ный Париж сере­дины 1920-х годов. Обложка журнала «Иллю­стри­ро­ван­ная Россия», июль 1926 года. Худож­ник Фёдор Рожан­ков­ский

Он увлёкся своим крас­но­ре­чием. Он не заме­чал, что гово­рит уже не о женском вопросе, а о Симочке и себе. О себе он гово­рил всегда и при всех усло­виях. В начале рево­лю­ции, на митин­гах в Петро­граде, взывая к «истине, красоте и добру». Потом на Волге, требуя «во имя циви­ли­за­ции» расстре­лов. Потом в Сибири, отста­и­вая «есте­ствен­ные права чело­века», неиз­менно выхо­дило одно и то же: без него, присяж­ного пове­рен­ного Нико­лая Ивано­вича Быкова, нет ни «истины», ни «красоты», ни «добра», ни, конечно, «циви­ли­за­ции», ни тем менее «есте­ствен­ных прав». А так как слуша­тели руко­плес­кали с ожесто­че­нием, то он пове­рил, что он «вели­кий оратор»… У него было «рево­лю­ци­он­ное имя». Он гордился им и любил вспо­ми­нать, как лет двадцать назад его сослали в Уфу. Да, пришлось-таки претер­петь за идею… А если в эмигра­ции, в Париже, он вынуж­ден зани­маться коммер­че­скими делами, то, скажите, пожа­луй­ста, чья в этом вина?.. Конечно, боль­ше­ви­ков… Он вынул сереб­ря­ный порт­си­гар и достал папи­росу. Серёжа чирк­нул преду­пре­ди­тельно спич­кой и, протя­ги­вая её, сказал:

— С вами пого­во­ришь полчаса, и всё ясно, как апель­син… Другие пьян­ствуют, а вы рабо­та­ете, творите… Другие бегают за каждой девчон­кой, а вы… Эх, если бы на юге были такие люди… Ну, а, Нико­лай Ивано­вич, как моё дельце?..

Нико­лай Ивано­вич насто­ро­жился:

— Гм… Надо обду­мать… Поспе­шишь, мой друг, людей насме­шишь!..

Он запла­тил за обоих и встал. Серёжа прова­лился в зияю­щую дыру метро, а Нико­лай Ивано­вич крик­нул авто­мо­биль. Стем­нело. Пере­бе­гая крас­ными и белыми огонь­ками, вспы­хи­вали рекламы. Кружи­лись огнен­ные колёса. Свер­кали театры. Из осве­щён­ного, много­этаж­ного дома гремел по радио Нью-Йорк­ский оркестр. И уже не шаркали ноги… Нико­лай Ивано­вич снял коте­лок. В лицо пахнуло свеже­стью и бензи­ном. «Так-то… А у нас в России, свинят­ник… Должно быть Симочка зажда­лась… Надо бы фиалок купить… Ну, да, ничего… Когда-нибудь целую оран­же­рею куплю»…

Симочка услы­шала, как медленно подни­мался лифт, и когда он стук­нулся о площадку, не ожидая звонка, открыла двери. Она была в домаш­нем шёлко­вом платье — розо­вом с чёрным. Розо­вый цвет к ней шёл. Глаза были карие, задор­ные и немного лука­вые, как у казан­ских татар. Кудри — кашта­но­вые, с крас­но­ва­тым оттен­ком. И вся она была малень­кая и круг­лая, крепко сбитая, с высо­кой грудью и коро­тень­кими ногами. Правда, кудри ей делал парик­ма­хер Адольф, а глаза она сама подри­со­вы­вала каран­да­шом. Но Нико­лай Ивано­вич не подо­зре­вал этих супру­же­ских ухищ­ре­ний, и был очень дово­лен. Глав­ное, Симочка всегда изящно одета и от неё даже на улице пахнет духами… Нет, Чехов, конечно, не прав. Не все любят хлад и живут в водо­сточ­ной трубе. Умный чело­век создаёт вокруг себя и красоту и уют.

За столом Симочка была очаро­ва­тельна… Этакий сорва­нец!.. Маль­чишка!.. Она смея­лась, встря­хи­вала кудрями, вска­ки­вала, нали­вала себе вина и шалов­ливо сади­лась к Нико­лаю Ивано­вичу на колени. И в то же время, не расска­зы­вала, а лепе­тала:

— Количка, вооб­рази!.. Нет, ты только вооб­рази. Какая смеш­ная Лидия Петровна!.. Мы были с ней в мага­зи­нах… я купила лило­вую блузку. Прелесть. Вся в круже­вах… А она гово­рит, что лило­вого теперь не носит никто!.. Это она нарочно! Хочет пока­зать, что у неё много вкуса… А ты знаешь, откуда она? Из Калуги!.. Потом, Количка, мы пошли на каток…

Симочка ката­лась на конь­ках четыре раза в неделю: доктора пропи­сы­вали ей моцион. Ката­лась она с увле­че­нием, потому что учите­лем в «Ледя­ном Дворце» был «тонень­кий, как трости­ночка» англи­ча­нин, с глазами «цвета морской волны». Но, об англи­ча­нине она промол­чала. Ах, боже мой, нельзя же помнить обо всех мело­чах!..

Окна были раскрыты настежь. Было тепло и так тихо, как в уезд­ном городе летом. Шепта­лись листья акаций, да далеко, у Булон­ского леса, по-дере­вен­ски лаяли псы. Нико­лай Ивано­вич слушал Симочку и снис­хо­ди­тельно улыбался. Он — чест­ный чело­век, и Симочка — восхи­ти­тель­ная жена, и всё превос­ходно. Когда лопнут боль­ше­вики, он вернётся в Россию, его выбе­рут снова в Учре­ди­тель­ное Собра­ние и он «оста­вит в исто­рии след». «Следом в исто­рии» он был весьма озабо­чен. Ему каза­лось в высшей степени важным, как оценят его потомки, — школь­ники у экза­ме­на­ци­он­ных столов. Допив кофе, он сказал, что встре­тил на буль­варе Серёжу и что Серёжа чудак: парню трид­цать два года, а он в женщи­нах ни бель­меса!..

— Пред­ставь себе, уверял, что фран­цу­женки часто изме­няют мужьям, а русские редко… А по-моему наци­о­наль­ность тут ни при чём. Пред­рас­судки!.. Всё зави­сит исклю­чи­тельно от мужчины.

Он заку­рил и бросил салфетку на стол. За окном несмело щёлк­нул неви­ди­мый соло­вей.

— Ах, что ты? Что ты?.. Конечно, Сергей Серге­е­вич, прав…

— Ты нахо­дишь?

— Да, да… да, да… Насчёт русских женщин? Конечно! Мы вдум­чивы, мы глубже фран­цу­же­нок… Мы скром­нее… Вспомни, Колечка, что писал Мопас­сан! Ведь это же гадость!.. Разу­ме­ется, бывает всякое и у нас… Но другое, совсем другое… Вот, напри­мер, Лидия Петровна. Она разо­шлась с мужем, то есть всё-таки изме­нила… Но почему? Потому, что он запре­тил ей учиться, посту­пить на меди­цин­ские курсы. Так это понятно! Нельзя же стес­нять свободу!.. Женщина не раба!..

— Я же и говорю…

Симочка подбе­жала к окну и обло­ко­ти­лась на подокон­ник. Нико­лай Ивано­вич видел её накло­нен­ную спину и крутые, обтя­ну­тые шёлко­вым платьем бёдра. Слегка пока­чи­вая толстым брюш­ком, он на цыпоч­ках подкрался к ней сзади и крепко обнял её. Внизу, на улице, в бездон­ном колодце, горел неяр­кий фонарь. Он осве­щал кусо­чек белого тротуара и часть сосед­ней степы. За стеной чернели дере­вья. Симочка подняла голову и мечта­тельно посмот­рела вверх:

— Колечка!.. Млеч­ный путь!..

Нико­лай Ивано­вич поце­ло­вал её в губы. Она отве­тила на его поце­луй и сказала:

— Я не вмеши­ва­юсь… Нет, нет, Колечка, не поду­май… Но по-моему он поря­доч­ный чело­век…

— Кто?

— Сергей Серге­е­вич…

Нико­лай Ивано­вич не любил дело­вых сове­тов, особенно женских. Он — хозяин. Ему не нужно указок. Кажется, он дога­дался пере­ве­сти вовремя деньги в Лондон. Кажется, он их не расто­чил, а сберёг… Да, но Симочка прелесть. У Симочки есть чутьё. Она видит людей насквозь… Он всё-таки нахму­рился, для прили­чия:

— Ты пола­га­ешь?

— Колечка, я наво­дила справки у Лидии Петровны… Впро­чем, как хочешь… Ты ведь умница… Тебе лучше знать… А мне что же. Мне всё равно…

Нико­лай Ивано­вич посмот­рел на часы:

— Девять… Сейчас придут… Симочка!..

Он взял её рукой за талию и тихонько отвёл от окна. Но в прихо­жей безжа­лостно зазве­нел звонок: пришли Воздви­жен­ский и барон Оллон­грен.

Париж в 1920 году. Гонка на трёх­ко­лёс­ных вело­си­пе­дах для доставки

Нико­лай Ивано­вич принял их у себя в каби­нете. Каби­нет был стро­гий, в англий­ском стиле. Кожа­ная, очень глубо­кая мебель. Камин, этажерка с папками и делами. Не стене — боль­шая карта Европы… Внуши­тельно и достойно. Сразу видно, что не лавочка, не мелкая спеку­ля­ция… Нико­лай Ивано­вич сел за пись­мен­ный стол, а гостей усадил на стулья. Было приятно, что рядом с черниль­ни­цей стоит мрамор­ный бюст Жореса, что где-то щёлкает соло­вей и что Симочка в гости­ной наиг­ры­вает «Торе­а­дора». А глав­ное, было приятно, что он, Нико­лай Ивано­вич, нето­роп­ливо и с толком обсуж­дает инте­рес­ное пред­ло­же­ние… В столице мира, в Париже… Не то, что всякая шантрапа…

— Реко­мен­дую! Барон Оллон­грен. Отстав­ной козы бара­бан­щик и коммер­сант!.. — захо­хо­тал Воздви­жен­ский и тыкнул в барона паль­цем.

— Неве­ро­ятно, но факт…

Барон Оллон­грен накло­нил дряб­лое, с седыми усами лицо.

— Синий кира­сир и всё прочее, двадцать шестое… А глядишь, теперь, как и мы греш­ные, без штанов. — Эх, нужда скачет, нужда пляшет, нужда песенки поёт!.. Неправда ли, Нико­лаша?..

Нико­лай Ивано­вич помор­щился. Что это за тон? И что это за «Нико­лаша»? Но обидеться было глупо: Воздви­жен­ский был со всеми на «ты». Уж такая привычка… Полю­бите нас чёрнень­кими, а белень­кими всякий полю­бит… Он русский чело­век: душа нарас­пашку…

А кроме того, разве не он, высуня язык, бегает по городу второй месяц. Зато, слава богу, будьте добры полу­чайте. Всё готово. Оста­ётся только подпи­сать дого­вор.

— Нико­лаша! Голуб­чик! Сердце моё!.. Кланяйся в ножки! Спасибо, барон согла­сился!.. Без него, как без шпаги… А какую гости­ницу мы откроем. Сто на сто!.. Я знаю, что говорю. Барон вносит двадцать пять, я — двадцать пять, ты — пять­де­сят… Даром! Пустя­ко­вые деньги!..

Барон Оллон­грен подтвер­дил:

— Сущая правда: даром.

Нико­лай Ивано­вич взял каран­даш и начал подсчи­ты­вать на бумаге: «Поме­ще­ние… Инвен­тарь… Нота­ри­усу… Налоги»… Он не привык «анга­жи­ро­ваться» всле­пую. Всё надо пред­ви­деть. Деньги счёт любят. Нако­нец, у него есть обяза­тель­ства, перед Симоч­кой, напри­мер. Конечно, выгодно, что гово­рить… И Воздви­жен­ского он знает давно, ещё по Сибири… Но этот барон? Урав­не­ние с одним неиз­вест­ным? Впро­чем… Впро­чем, всё-таки, барон, а не чёрт знает кто… Хотя Нико­лай Ивано­вич и был демо­крат и даже немножко соци­а­лист, но титулы ему льстили. Кто он?.. Сын учителя прогим­на­зии, а посмот­реть, как никак, титу­ло­ван­ная особа тянется перед ним в струнку. Вот, что значит беспо­роч­ное имя!.. Он распра­вил золо­ти­стую бороду и сказал:

— Вот что… Вы, знаете, господа, я за дохо­дами не очень гонюсь. Но я своё слово дал и назад его не возьму. Однако, при одном непре­мен­ном усло­вии… В каждом деле должна быть идея… Гости­ница, как тако­вая, отнюдь, не привле­кает меня…

— Нико­лаша!.. Собака ты этакая!.. Кошон…

Нико­лай Ивано­вич помор­щился снова.

— Не привле­кает меня… Как и вас пола­гаю тоже… Угодно? Десять процен­тов чистого барыша отчис­ля­ются в пользу нужда­ю­щихся эмигран­тов, преиму­ще­ственно солдат…

— Да, господи!.. Да само собой!.. Радость моя!.. Да о чём же и толко­вать?.. Барон, вы согласны?..

Барон Оллон­грен промы­чал что-то, чего Нико­лай Ивано­вич не понял. Но Воздви­жен­ский кивнул голо­вой:

— Барон согла­сен… Конечно… Он у нас и кассир… «При мне мой меч. За злато отве­чает чест­ной булат». Да-с, ваше превос­хо­ди­тель­ство, госпо­дин бывший гене­рал-лейте­нант!.. Ха-ха-ха!..

Нико­лай Ивано­вич выпи­сал чек и плавно взмах­нул рукой:

— Господа, мы должны помнить, что коммер­ция дело не наше, и что Россия нас ждёт… Я убеж­дён, с другой стороны, что наши сооте­че­ствен­ники будут призна­тельны нам… В буду­щей возрож­дён­ной России, в свобод­ном, право­вом госу­дар­стве…

Он бы гово­рил ещё долго, но Воздви­жен­ский схва­тил чек, сунул его барону и крик­нул:

— Ну, Нико­лаша, вели­ко­лепно!.. Теперь нужно взбрыз­нуть!.. Зови Сера­фиму Ники­фо­ровну сюда!

Взбрыз­ги­вать решили ехать в «Олим­пию», ночную трущобу, — не потому, что в «Олим­пии» было дешевле, а потому, что не знали Парижа, хотя жили в нём несколько лет. Симочка захло­пала от восторга в ладоши и закру­жи­лась так, что юбка её зачер­тила по каби­нету, а ноги откры­лись выше колен. Кружась, она раскрас­не­лась и тёмные кудри от Жюля в беспо­рядке рассы­па­лись по плечам. Нико­лай Ивано­вич нашёл, что Симочка в самом деле очень мила. Но было неловко перед Воздви­жен­ским и баро­ном… Симочка, в сущно­сти, ещё, конечно, ребё­нок, а смогут поду­мать бог знает что… Когда сели в авто­мо­биль, Воздви­жен­ский начал расска­зы­вать анек­доты. Симочка громко смея­лась, била его перчат­ками по рукам, и повто­ряла, что ей «безумно весело» и хочется танце­вать. Нико­лай Ивано­вичу стало ещё более неловко. Чтобы пере­ме­нить разго­вор, он кивнул на огром­ную и пустын­ную, сияв­шую огнями, Площадь Согла­сия, и пояс­нил, что «здесь казнили послед­него короля». Барон Оллон­грен хмык­нул в нос и ничего не сказал.

Пере­пол­нен­ный бар в La Boule Blanche — самый посе­ща­е­мый париж­ский ночной клуб 1920-х годов

По узкой лест­нице спусти­лись в гряз­ный, с зеркаль­ными стенами кори­дор. В баре, на очень высо­ких стульях, у стойки сидели раскра­шен­ные девицы, и блестя­щими от кока­ина глазами, жадно рассмат­ри­вали мужчин, — точно загля­ды­вали в бумаж­ник. Чахо­точ­ный бармен разме­ши­вал в рюмках коктейль. За его спиной раду­гой торчали бутылки, а над бутыл­ками болта­лись лако­ни­че­ские аншлаги: «Мазза­ватти», «Мартини» и «Мумм». Войдя в «Олим­пию», барон подтя­нулся, как будто стал выше ростом и молод­це­вато покру­тил седые усы. И хотя было душно и очень тесно, и оглу­ши­тельно трещал гавай­ский оркестр, Симочка шла уверен­ной и свобод­ной поход­кой, как на улице или у себя дома. На ходу она немного подпры­ги­вала и пово­дила бедрами и боками, так что девицы с любо­пыт­ством смот­рели ей вслед. Одна даже выру­га­лась довольно громко. Но понял её только барон. Он шёл послед­ним. Он на секунду оста­но­вился, уста­вился на её полу­об­на­жен­ную грудь и, мотнув шеей, много­зна­чи­тельно подмиг­нул.

В зале место нашли с трудом, сели за столик и спро­сили шампан­ского и биск­вита. Танце­вали те же девицы, но прилично, как свет­ские дамы. Кава­леры были в шляпах и котел­ках. Они кружи­лись так медленно и с таким скуча­ю­щим видом, как будто испол­няли задан­ную работу. Только один, крошеч­ный, в разно­цвет­ном галстуке и пенсне, должно быть приказ­чик, отка­лы­вал залих­ват­ски ногами. Но и он не смеялся, а, задрав голову вверх, без улыбки смот­рел в пото­лок. Воздви­жен­ский расска­зал, что в прошлом году в этой зале застре­лился его знако­мый дени­кин­ский офицер, Симочка недо­вольно надула губки. Танце­вать было не с кем, а платья на деви­цах были неин­те­рес­ные: слиш­ком яркие и крик­ли­вые. Нечего было, пожа­луй, и приез­жать… А тут ещё этот идиот со своими расска­зами!

Потом пили. Пили много, по-русски: шампан­ское, коньяк и снова шампан­ское. Воздви­жен­ский захме­лел и стал кричать, что он «попо­вич, на воро­неж­ских хлебах питан», и что всем фран­цу­зам надо «морду побить». Барон тупо сидел на диване и искоса посмат­ри­вал на девиц. Воздви­жен­ский поймал его взгляд и расхо­хо­тался:

— А-га, барон!.. Седина в бороду, а бес в ребро!.. А ещё поли­ти­кой зани­ма­е­тесь!.. Ну что ваш вели­кий князёк?.. Знаете,

На воздуш­ном океане,
Без руля и без ветрил,
Тихо плавает в тумане
Преж­де­вре­мен­ный Кирилл…

— Сего­дня преж­де­вре­мен­ный, а завтра свое­вре­мен­ный… Да-с!.. и не постес­ня­ется… Смирно! К расчёту стройся!.. — неожи­данно прохри­пел барон и выпил.

Нико­лай Ивано­вич возму­тился. Он хотел объяс­нить, что Учре­ди­тель­ное Собра­ние разре­шит все вопросы, в том числе и о форме прав­ле­ния, и что Кирилл — само­зва­нец. Но Симочка заявила, что — дух. Они встали и протис­ка­лись сквозь толпу. На уже поблед­нев­шем утрен­нем небе мерцали послед­ние звезды. В кашта­нах весело чири­кали воро­бьи.

Сергей Серге­е­вич был сыном влади­мир­ского купца. Фами­лия его была Миркин. Он и сам не знал, как его занесло в эмигра­цию. В белых армиях он не служил и ни на каких фрон­тах не был. Какого чёрта… Он не воен­ный… А когда шарах­нули в море, то что прика­жете делать? Ну, сел в Одессе на паро­ход… Чем он зани­мался в Париже, тоже трудно было сказать. Прода­вал марсель­ское мыло и взыс­ки­вал по чужим вексе­лям. Не брез­гал квитан­ци­ями Ломбарда. Носился с образ­цами консер­вов. Ездил зачем-то в «разо­рен­ные депар­та­менты», то есть в Пикар­дию и в Шампань. Словом, приспо­соб­лялся… Этой дубине Воздви­жен­скому легко: Воздви­жен­ский — инже­нер. Нико­лаю Ивано­вичу тоже легко: наби­тый дурак. Ну, а вот без опре­де­лён­ного поло­же­ния впустую, покру­ти­тесь-ка, запла­тите-ка хозяйке, лавоч­нику, порт­ному. Да не поте­ряйте «лица», — чтобы всегда был и шик, и блеск, и галсту­чек, и тросточка, и золо­тые часы. Чёрт его знает, тут завер­тишься, как бес на сково­роде… В послед­нее время Сергей Серге­е­вич искал денег для постройки русского водоч­ного завода. Золо­тое дело. Колос­саль­ное пред­при­я­тие. Поду­майте только… Зубровка, горь­кая, запе­канка, споты­кач, обле­пиха… Где? В Париже… Да ведь кинутся, зубами вас грызть будут… Давай. Давай… И русские, и фран­цузы, и англи­чане, и там японцы и арген­тинцы разные… Впро­чем, можно и похе­рить завод… Смотря по жела­нию… Но деньги должен дать Нико­лай Ивано­вич. Что ему, копить, что ли?.. Пусть промыш­лен­ность поощ­ряет…

Дети продают лилии на улицах Парижа. 1930 год

Сергей Серге­е­вич проснулся поздно и с отвра­ще­нием огля­нулся кругом. Поло­са­тые, как арестант­ская куртка, обои. Поло­са­тые зана­вески. Такие же ширмы. Руко­мой­ник. Два стула. И в этой конуре надо жить… А за стеной наяри­вает на рояли сосед, госпо­дин Меки­ньон. А на улице орут то точиль­щики, то стеколь­щики, то соло­мен­щики, то какие-то старухи-торговки. Да и не только орут. Дудят в трубы, свистят в свистульки… А из кухни воняет луком… Сергей Серге­е­вич встал и подо­шёл к теле­фону:

— Алло… Нико­лай Нико­ла­е­вич… Вы?.. Я очень изви­ня­юсь… Зайду вече­ром, если разре­шите…

Он пове­сил трубку, тщательно выбрился и оделся. Теперь госпо­дин Меки­ньон уже не наяри­вал на рояли, а разби­тым басом тянул: «до-до-до… фа-фа»… Детский голос повто­рял за ним «до-до…фа»… «Вот, извольте, рабо­тай тут… С ума можно сойти»… Сергей Серге­е­вич вздох­нул, надел перчатки и вышел. Утром шёл дождь. Ещё не высохли тротуары, на листьях кашта­нов дрожали круп­ные, свер­ка­ю­щие на солнце капли. Проходя мимо прачеч­ной, Сергей Серге­е­вич неча­янно загля­нул в откры­тую дверь. Прачки, засу­чив рукава, гладили на доске бельё. Он встре­тился глазами с бело­ку­рой маде­му­а­зель Марге­рит, и она сначала поту­пи­лась, а потом улыб­ну­лась. Так же неча­янно по дороге, он загля­нул в корсет­ную лавку. Корсет­ница, полная, с огром­ной грудью госпожа Мель­шиор, радостно кивнула ему голо­вой… Сергей Серге­е­вич был попу­ля­рен в женской поло­вине квар­тала: краси­вый и очень любез­ный русский. А ещё гово­рят, что русские дикари…

На стан­ции метро он взял билет до «Пигалль» и сел в первый класс. Во втором ездят только рабо­чие, да нищие эмигранты. Пока дребез­жали стекла и вспы­хи­вали на стенах привыч­ные надписи «Дюбонне», Сергей Серге­е­вич читал газету. Он читал одни объяв­ле­ния, — мелким шриф­том, на послед­ней стра­нице. Надо уметь читать. Иной раз, читая, зара­бо­та­ешь деньги… Разыс­кал же он одна­жды пропав­шую таксу и полу­чил двести фран­ков награды. И поду­мать, что есть такие голо­во­тяпы, кото­рые таскают багаж на вокза­лах, или моют бутылки, или просто пухнут с голоду, за неиме­нием работы. Дура­чьё…

В этот час Сонмарт был почти безлю­ден. Он был похож на обык­но­вен­ный провин­ци­аль­ный город. Много ресто­ра­нов, много кафэ. Но много и мага­зи­нов. Каждый спешит по делу. В пере­ул­ках — конторы нота­ри­усов, бюро похо­рон­ных процес­сий, участки, аукци­он­ные залы и камеры миро­вых судей, — словом серые будни. Днём Фран­ция и только ночью — между­на­род­ный кабак… Сергей Серге­е­вич пере­сёк площадь и вошёл в гости­ницу «Пара­диз».

В «Пара­дизе» он снимал комнату четыре раза в неделю, от 2-х до 7-ми. То есть, вернее, снимала Симочка, а не он. Ведь, как не везёт… Посто­янно сроч­ные платежи… Отло­жишь деньги, а тут, пожа­луйте, вексель. У него боль­шие дела, а оборот­ных средств почти нет… Симочка это знала. Бедный Серёжа. Как он стес­ня­ется, как отка­зы­ва­ется, как муча­ется своим поло­же­нием. Комната была пыль­ная, захва­тан­ная множе­ством рук, с мутным зерка­лом и огром­ной, как ката­фалк, крова­тью. Конечно, не Елисей­ский дворец… Зато укромно и неза­метно. Никому и в голову не придёт… Сергей Серге­е­вич сел на бархат­ный, измыз­ган­ный и истёр­тый диван, заку­рил и стал терпе­ливо ждать. Он знал, что женщины опаз­ды­вают всегда. Симочка впорх­нула, не посту­чав­шись. На ней был «бэше­вый», без всяких укра­ше­ний костюм и такого же цвета шляпка. Верх­няя часть лица была закрыта густой вуалью. Из-под вуали алели очень яркие, нама­зан­ные пома­дой губы — две вишни… Всё дело в том, чтобы изме­ниться. Разве можно идти на свида­ние так, зря, не прини­мая ника­ких мер. А что, если кто-нибудь случайно узнает. Поду­мать только… Ужас какой… Она, запы­хав­шись, подбе­жала к Серёже и схва­ти­лась за грудь. Её испу­ган­ные, боль­шие глаза поблес­ки­вали через вуаль:

— Серёжа, вооб­рази. Ах, что же это такое… Мне пока­за­лось, что за мною следят. Я пошла пешком, потом села в авто­мо­биль, потом в метро, потом снова в авто­мо­биль. Попро­буй, как сердце бьётся… Серёжа…

Сергей Серге­е­вич со стра­даль­че­ским видом отки­нулся на спинку дивана. Каждый раз та же самая песня… И ведь никто не следит… Инте­рес­ни­чает… Таин­ствен­ные свида­ния. Сыщики. Нат Пинкер­тон… А какой там Нат Пинкер­тон! Нико­лай Ивано­вич, олух царя небес­ного… Дура…

— Серёжа.

— Серёжа… Серёжа… Только и слышу… А что я поги­баю, так тебе всё равно…

— Что такое?.. В чём дело?..

Он улыб­нулся горь­кой улыб­кой:

— Дело в том, что хоть бери револь­вер и стре­ляйся…

— Ах, боже мой…Что это ты гово­ришь?

— То и говорю… Вода подсту­пает к горлу… Уже пузыри пускаю, а ты…

Она подсела к нему и, сняв перчатки, погла­дила по вьющимся воло­сам. Эти бело­ку­рые, точно льня­ные, волосы и соста­вили ему репу­та­цию в квар­тале, — у маде­му­а­зель Марге­рит, у мадам Мель­шиор, у цветоч­ницы, у кассирши в кафэ «Золо­той петух»… Он нетер­пе­ливо мотнул голо­вой.

— Ну, дуся… Ну, Серё­женька… Ну, зачем…

— Ах, оставь…

Она отвер­ну­лась. Да, вот… Риску­ешь, отда­ёшь ему всё, мчишься, как на пожар, дума­ешь, что он любит… А он… Ах, она так несчастна… Нико­лай Ивано­вич ревнует, жить не даёт, и Серёжа тоже жить не даёт… Где же правда на свете?.. Тогда лучше уж англи­ча­нин…

— Чего же ты хочешь?

— Ничего.

— Неправда.

Он не отве­тил. Важное куша­нье… Как же… Она моло­дится, разыг­ры­вает невин­ность, но он-то знает, сколько ей лет, и про офицера Костю в прошлом году… Понятно, если платить по две тысячи за каждое платье, да мазаться, да бегать к Адольфу, да глотать пилюли от полноты… Да что, он не найдёт себе лучше? Не клином сошёлся свет. Слава богу… А вот, когда надо дурака раска­чать, когда речь идёт о серьёз­ном, о важном, то извольте: «Чего же ты хочешь?..» «Я играю, слёз не знаю, всё на свете трын-трава»… Анфан­чик какой…

— Я же тебе сказал: оставь…

Симочка протя­нула губы для поце­луя. Нет, она не оста­вит… Разу­ме­ется, ему тяжело. Ведь он рабо­тает, бьётся на хлеб насущ­ный… Это дело, правда, надо устро­ить. Но как? Он такой щепе­тиль­ный… И почему Нико­лай Ивано­вич не хочет…

— Серё­женька… Я-то верила ему…

— Что гово­рила? Кому?

— Нико­лаю Ивано­вичу… Вот о заводе.

— А я просил?..

Он сделал него­ду­ю­щее лицо. Ему очень хоте­лось узнать, что сказал Нико­лай Ивано­вич, но он удер­жался. В кори­доре хлопали двери и стучали шаги. Слыша­лись женские голоса. От Симочки пахло духами, а от бумаж­ных обоев — заста­ре­лой комнат­ной гнилью. Сергей Серге­е­вич встал и, молча, опустил зана­вески. Симочка начала разде­ваться.

В кровати они поми­ри­лись. Симочка взвиз­ги­вала, болтала ногами и расска­зы­вала о Воздви­жен­ском и бароне, а Сергей Серге­е­вич расспра­ши­вал, какую именно гости­ницу они хотят откры­вать и сколько внёс Нико­лай Ивано­вич. Узнав, что пять­де­сят тысяч, он припод­нялся на одном локте и, смотря Симочке прямо в глаза, тревожно спро­сил:

— И напи­сал чек?

— Напи­сал…

— Идиот…

Из «Пара­диза» Симочка поехала к Лидии Петровне. Она поехала не для того, чтобы увидеться с ней, а исклю­чи­тельно, чтобы пока­заться на людях. Пусть все знают, как она прово­дит свой день. Ей нечего ни прятаться, ни скры­вать. Её жизнь — как стекло…

Две пари­жанки насла­жда­ются после­обе­ден­ной чашеч­кой кофе. 1925 год

Лидия Петровна жила посто­янно в «Ритце». Спаль­ная, ванна, салон. Очень мило, по-холо­стяцки… И прислуги не надо держать. Ведь теперь с прислу­гой муче­нье. А тут нажала кнопку звонка, и уже обед, завтрак — всё что угодно… И адрес хоро­ший: коротко «Ритц». Лидии Петровне было за пять­де­сят. Она курила толстые папи­росы и гово­рила отры­ви­сто, по-солдат­ски, точно коман­до­вала в казарме. Ей ли до вежли­во­сти и цере­мо­ний: она благо­го­веет перед «идеями шести­де­ся­тых годов». Поэтому она и разо­шлась с мужем. Поду­майте. Не пускать на курсы… Какой ретро­град… В Париже она, вместе с графи­ней Денгоф, посвя­тила себя цели­ком эмигран­там. Ведь, это бог знает что… Офицеры рабо­тают на заво­дах, ездят шофё­рами или подают в ресто­ра­нах… А женщины… Это ужасно… Из чело­ве­ко­лю­бия она открыла две мастер­ских. В одной вяжут кофточки, в другой делают куклы. Впро­чем, можно рабо­тать и на дому. Ах, сколько забот. Надо распре­де­лить мате­риал, раздать заказы, найти поку­па­теля, торго­ваться, просить… А отчёт­ность. А касса… Зато несчаст­ные эмигрантки зара­ба­ты­вают до восьми фран­ков в день и, заметьте, чест­ным трудом. А без неё они бы погибли… Вот именно, вышли бы в улицу и погибли… Правда, эти мастер­ские дают доход. Но, во-первых, не очень боль­шой, а, во-вторых — мысль её, орга­ни­за­ция её, руко­вод­ство её, всё её… Без неё была бы пустыня… Так что же?.. Было бы спра­вед­ливо, чтобы она не зара­ба­ты­вала ничего?.. Нет, она трудится в поте лица, а вот другие, действи­тельно, просто шанта­жи­руют или воруют… Ужасно…

В бархат­ном, тёмно-синем салоне, был накрыт чайный стол. На столе кипел сереб­ря­ный само­вар и стояли пече­нье, фрукты и в графине — мадера. Гостей не было. Был только личный секре­тарь Лидии Петровны, моло­дой чело­век лет двадцати четы­рёх, с пробо­ром до самой джины и с брас­ле­тами на руках.

Симочка расце­ло­ва­лась с Лидией Петров­ной и броси­лась в кресло. Сначала гово­рили о выстав­ках и теат­рах. Моло­дой секре­тарь почти­тельно улыбался и изредка встав­лял заме­ча­ния. Заме­ча­ния эти всегда своди­лись к тому, что Лидия Петровна пора­зи­тельно воспри­ни­мает искус­ство, но что Сера­фима Ники­фо­ровна тоже, несо­мненно, худо­же­ствен­ная натура, и что он удив­ля­ется им обоим. Потом косну­лись погоды. Симочка заявила, что в городе душно и что летом они поедут в Виши: Нико­лай Ивано­вич должен лечиться. Виши, конечно, не то, что Девилль, но в Девилле суета, и сплетни, и в общем скучно. А в Виши будет много знако­мых: Воздви­жен­ский, барон Оллон­грен и, может быть, Миркин…

— Воздви­жен­ский?.. — басом спро­сила Лидия Петровна. — Но ведь это же него­дяй.

Симочка всплес­нула руками.

— Ах, что вы, Лидия Петровна…

— Отца родного продаст… А барон Оллон­грен мерза­вец…

Симочка подско­чила на стуле:

— Неужели?!..

— Огра­бил меня. Забрал кукол тысяч на двадцать и в воду канул… Вот о таких Щедрин и писал.

— Ах, не может этого быть…

— Не может быть… А я вам говорю то, что было. Даже в суд хочу пода­вать…

— Нет, правда?..

— Оба прохво­сты…

— А Миркин?

— Тоже прохвост.

— Ах, — Симочка поблед­нела. — Такая гадкая баба… — Но почему?.. Почему?..

— Жуль­ни­чает… За соба­ками бегает…

— За какими соба­ками?..

— А вот по объяв­ле­ниям… Сбежит соба­чонка, а он найдёт и пред­ста­вит. Глядишь, и сыт…

Симочка была вне себя. Какая дрянь… Завела себе моло­дого секре­таря, живёт в «Ритце», эксплу­а­ти­рует эмигран­ток, а туда же руга­ется… Нет, — её нога больше не будет здесь… Она опустила вуаль и встала. К сожа­ле­нию, она торо­пится, нужно идти… Нико­лай Ивано­вич ждёт… На улице вече­рело. За Триум­фаль­ной аркой сади­лось солнце. Багро­вый луч скольз­нул по «бэше­вому» костюму и Симочка зажму­рила невольно глаза. Из зату­ма­нен­ного Булон­ского леса неслись бесшумно авто­мо­били. На кашта­нах свеч­ками белели цветы.

Пустын­ная ночная улица в Париже. 1929 год

Нико­лай Ивано­вич вернулся к обеду не в духе. Везде подси­жи­ва­ние, тупо­умие позор­ное равно­ду­шие… Что он пред­ло­жил? Он пред­ло­жил членам «Лиги Прогресса» учре­дить фонд «куль­тур­ной борьбы с монар­хиз­мом». Именно «куль­тур­ной»… Кажется, ясно. Кажется, разум­ная мера… Нельзя же сидеть, сложа руки, когда Россия стра­дает… И, нако­нец, надо же чем-нибудь проявить свои респуб­ли­кан­ские убеж­де­ния… Ну и, разу­ме­ется, зависть, интриги… Поми­луйте, мы, мол, беспар­тий­ная лига… Поми­луйте, мы, мол, боремся только против боль­ше­ви­ков… Мы госу­дар­ствен­ники… И пошли, и пошли… И ведь един­ственно для того, чтобы его прова­лить. Его беспо­роч­ное имя не дает никому покоя. Подо­ждите, будете ходить, как коты вокруг горшка с салом… Он-то пронёс свою демо­кра­ти­че­скую программу через все иску­ше­ния и не посту­пился ничем… Нет, ничем. Пусть потом­ство будет судьёй… Но Симочка подала устрицы, кото­рые Нико­лай Ивано­вич очень любил, и огор­че­ние немного забы­лось. Хорошо, что есть хоть свой угол. По край­ней мере, можно пере­дох­нуть. А то непри­ят­но­сти, заботы, дела — ей-богу, миллион терза­ний…

— Колечка, знаешь что?..

Нико­лай Ивано­вич хлюп­нул устрицу и запил белым вином.

— Ну?

— Я тебе скажу… Ах, как гадко.. Нет, может быть лучше не гово­рить?..

— Да в чём дело?

Симочка сделала боль­шие глаза:

— Вооб­рази. Лидия Петровна… Нет, это ужас… Лидия Петровна живёт с этим маль­чиш­кой, с секре­та­рём…

— Безоб­ра­зие… — бурк­нул Нико­лай Ивано­вич, не пере­ста­вая жевать. — Удиви­тельно это паде­ние нравов… Этот огол­те­лый разврат… А ты ещё утвер­жда­ешь, что русские лучше фран­цу­же­нок. Не знаю… Знаю только, что мужчины пока­зы­вают пример… Сего­дня, в Лиге…

Опять нахлы­нуло раздра­же­ние. Но уютно горела лампа, но соли­ден был крас­ного дерева, с резь­бою буфет, и так мило Симочка, отста­вив мизи­нец, подно­сила чашку к алым губам. Да, что ни говори, а семей­ный очаг — святыня… Смеются: туфли, халат… Ну, и пусть. Пусть орехо­вая скор­лупка… Зато дома он наби­ра­ется сил, гото­вится к послед­ней борьбе, — там, в возрож­дён­ной России…

После обеда сидели рядыш­ком на балконе, дышали возду­хом леса и Нико­лай Ивано­вич чувство­вал ногу Симочки у своей ноги. Она молчала. Он гово­рил.

Вид с Эйфе­ле­вой башни. 1928 год

— Вопрос не только в Серёже… Хорошо, Серёжа — заслу­жи­ва­ю­щий дове­рия, способ­ный моло­дой чело­век. Не спорю… Но водоч­ный завод. Ликёры, наливки… Как будто неловко…

— А почему?

— Ну, как же… Что я, вино­тор­го­вец, что ли?

— Пустяки, Колечка… Разве не всё равно, чем торго­вать?

— Гм… Но где же идея?..

Симочка глубоко вздох­нула и, не желая слушать о скуч­ных вещах, поло­жила ему голову на колени. Он стал играть её рассы­пан­ными кудрями… Над балко­ном, в озарён­ном париж­ском небе, слабо, сквозь багро­вый туман, дрожали ночные звёзды.

Когда, через час, Сергей Серге­е­вич пришёл с порт­фе­лем подмыш­кой и сухо и коротко доло­жил свой проект, Нико­лай Ивано­вич, почти не колеб­лясь, подпи­сал дого­вор.

Прошла неделя. Сергей Серге­е­вич сидел в своей поло­са­той, как он гово­рил, «конуре» и писал письмо. На столе валялся туго наби­тый бумаж­ник — деньги на первые расходы по пред­при­я­тию. Денег было довольно: Нико­лай Ивано­вич не был скуп… На полу стоял кожа­ный, закры­тый на ключ, чемо­дан. Сергей Серге­е­вич соби­рался в дорогу. Ехал он не бог весть как далеко: в Марсель. В Марселе пред­став­лялся выгод­ный случай, — можно было дёшево купить бака­лей­ную лавку. Купишь и, понятно, пере­про­дашь.

Сергей Серге­е­вич провёл рукою по лбу. Что бы такое приду­мать? Просто шмыг­нуть в кусты, пожа­луй, в тюрьму попа­дёшь. Какой же к чёрту завод? Какая там запе­канка?.. Возись, а выйдет ли толк? А в Марселе — святое дело… Купил и продал, и снова купил… Госпо­дин Меки­ньон зажа­ри­вал рапсо­дию Листа. Сергей Серге­е­вич улыб­нулся: «Эк, его разо­брало»… Потом обмак­нул перо и чётким почер­ком вывел: «Нико­лаю Ивано­вичу Быкову». «Много­ува­жа­е­мый Нико­лай Ивано­вич, во избе­жа­ние недо­ра­зу­ме­ний, я должен вас поста­вить в извест­ность, что я вынуж­ден, к сожа­ле­нию, прекра­тить нача­тое с вами совместно дело. Как поли­ти­че­ский деятель и госу­дар­ствен­ный чело­век, вы легко поймёте мои мотивы: после зрелого рассуж­де­ния и боль­шой душев­ной борьбы я пришёл к выводу, что боль­ше­вики правы. Я наме­рен отныне посвя­тить свою жизнь служе­нию сове­там. Когда вы полу­чите это письмо, я буду уже в России. Деньги ваши будут мною пере­даны соот­вет­ству­ю­щему учре­жде­нию на пред­мет борьбы с контр­ре­во­лю­цией и спеку­ля­цией». Он подпи­сался: «Париж, 15-го мая. Сергей Миркин» и заклеил конверт. Потом взял чемо­дан и уехал на Лион­ский вокзал.

Б. Савин­ков

Москва. Внут­рен­няя тюрьма. Апрель 1925 г.



Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала CHUZHBINA.

Поделиться