Посмертный рассказ Бориса Савинкова

Сегодня у нас опять особенный выпуск. Мы хотим предложить вашему вниманию художественный рассказ, опубликованный не в Париже или Берлине, а в московском советском журнале «Огонёк». Автор — ярчайший человек ярчайшей эпохи — русский эмигрант Борис Савинков.

Эсер-террорист, эмигрант, парижанин, французский солдат, участник Первой мировой войны. Один из лидеров антибольшевистских сил, которого поддерживали англичане и французы, чем выводили из себя многих монархистов и белогвардейцев. Белые генералы просто приходили в ступор, когда им в соратники пропихивали террориста, заместителя самого Азефа! Однако победить красных не удалось и после череды поражений во время Гражданской войны Савинков оседает в Париже и Варшаве.

Человек неутомимой силы, он пытается общаться со всеми, кто готов пойти крестовым походом на «государство рабочих и крестьян». Личному знакомому Савинкова — Юзефу Пилсудскому — после победы в 1920 году в советско-польской войне уже ничего не интересно. Крестовый поход не интересен и молодому энергичному итальянскому популисту Бенито Муссолини, с которым Савинков встречался не раз в 1922–1923 годах. Савинков, возможно, встретился бы и с Адольфом Алоизовичем, да тот тогда сидел в тюрьме и работал над Майн Кампфом.

Пылкое внимание Бориса к родине заметили в Москве, в ОГПУ. В 1924 году советские спецслужбы провели невиданную доселе спецоперацию «Синдикат-2», цель которой была выманить Савинкова в Москву из-за границы, на тайную сходку представителей антибольшевистского сопротивления. Борис приехал… и по сценарию ОГПУ быстро оказался в тюрьме на Лубянке, где он и закончил жизнь самоубийством. Хотя некоторые утверждают, что это было убийство, которое исполнили сотрудники ОГПУ.

Борис Савинков в 1925 году во внутренней тюрьме на Лубянке. Это его последний снимок…

Время было «либеральное», пресса «свободная» (по советским меркам), и сразу после смерти Савинкова московский журнал «Огонёк» публикует его рассказы об эмигрантах, написанные в период нахождения в тюрьме на Лубянке. Одним из этих рассказов с незамысловатым названием «Эмигранты» (Огонёк. 1925. № 26, 27) о жизни мелких политических интриганов русского Парижа начала 1920-х мы сегодня делимся с вами. Публикация сопровождается фотографиями Парижа 1920-х годов, где происходит действие рассказа.


Эмигранты

Посмертный рассказ Бориса Савинкова

Написано за месяц до смерти

— По-моему, очень просто… Я тонкостей этих и разной там чепухи, извините, друг мой, не признаю… Если женщина изменяет, в этом всегда виноват мужчина. Умному и талантливому мужчине, который прожил красивую жизнь, женщина не изменит… Нет, как угодно, а не изменит… Она будет его беречь! Она будет его уважать!.. А о дураках, какая, спрашивается, печаль… Любишь кататься, люби и саночки возить… Туда и дорога.

— А если изменяет мужчина?

— Мужчина?.. Это трудный вопрос… Но лично я решительно осуждаю… я за нравственность. Стыдно смотреть на женщину, как на самку… Стыдно поощрять свои низменные инстинкты… Женщина — человек!

— Николай Иванович, вы мне открываете новые горизонты… Это знаете ли?.. Как бы это сказать?.. В своём роде Колумбово яйцо!.. Вот именно, любишь кататься, люби и саночки возить… Значит, всегда виноват мужчина?

— Непременно мужчина.

Они сидели на террасе кафе: Николай Иванович, представительный, с золотистою бородою и небольшим, ещё вполне пристойным брюшком, Серёжа — бритый, голубоглазый и, по выражению дам, «весьма интересный». Оба были одеты не щегольски, но солидно, как и подобает приличным людям: котелок, безукоризненное пальто, перчатки. Было начало июня. Вечернее солнце играло зайчиками на блюдцах и пронизывало стаканы с пивом и вином. Грохотали и лязгали автобусы. Звонили трамваи. Ревели рожками автомобили. Сломя головы, мчались мальчишки и выкрикивали названия газет… И, заглушая этот разноголосый шум, по тротуару шаркали ноги. Они шаркали непрестанно и сухо, — как шуршит прилив по песку. Пахло потом. Носилась пыль… Николай Иванович сбоку, внушительно, посмотрел на Серёжу.

— Почему я боролся против большевиков?.. Вы, наверное, думаете, потому что они погубили Россию? Конечно. Но это не всё. Они проповедуют распущенность нравов! У них разврат. Они плюют на семью!.. И Симочка это знает… Зачем я приехал в Париж? Лоботрясничать? Проживать деньги? Нет, извините, я приехал работать… Это Симочка знает тоже… Ну, а разумеется, если хныкать: «В Москву!.. В Москву!.. в Москву!..» да дебоширничать, да протягивать руку за подаянием, то чего уже требовать от жены?.. Нет, Сергей Сергеевич, вольному воля, а я, извините меня, спокоен…

Праздный Париж середины 1920-х годов. Обложка журнала «Иллюстрированная Россия», июль 1926 года. Художник Фёдор Рожанковский

Он увлёкся своим красноречием. Он не замечал, что говорит уже не о женском вопросе, а о Симочке и себе. О себе он говорил всегда и при всех условиях. В начале революции, на митингах в Петрограде, взывая к «истине, красоте и добру». Потом на Волге, требуя «во имя цивилизации» расстрелов. Потом в Сибири, отстаивая «естественные права человека», неизменно выходило одно и то же: без него, присяжного поверенного Николая Ивановича Быкова, нет ни «истины», ни «красоты», ни «добра», ни, конечно, «цивилизации», ни тем менее «естественных прав». А так как слушатели рукоплескали с ожесточением, то он поверил, что он «великий оратор»… У него было «революционное имя». Он гордился им и любил вспоминать, как лет двадцать назад его сослали в Уфу. Да, пришлось-таки претерпеть за идею… А если в эмиграции, в Париже, он вынужден заниматься коммерческими делами, то, скажите, пожалуйста, чья в этом вина?.. Конечно, большевиков… Он вынул серебряный портсигар и достал папиросу. Серёжа чиркнул предупредительно спичкой и, протягивая её, сказал:

— С вами поговоришь полчаса, и всё ясно, как апельсин… Другие пьянствуют, а вы работаете, творите… Другие бегают за каждой девчонкой, а вы… Эх, если бы на юге были такие люди… Ну, а, Николай Иванович, как моё дельце?..

Николай Иванович насторожился:

— Гм… Надо обдумать… Поспешишь, мой друг, людей насмешишь!..

Он заплатил за обоих и встал. Серёжа провалился в зияющую дыру метро, а Николай Иванович крикнул автомобиль. Стемнело. Перебегая красными и белыми огоньками, вспыхивали рекламы. Кружились огненные колёса. Сверкали театры. Из освещённого, многоэтажного дома гремел по радио Нью-Йоркский оркестр. И уже не шаркали ноги… Николай Иванович снял котелок. В лицо пахнуло свежестью и бензином. «Так-то… А у нас в России, свинятник… Должно быть Симочка заждалась… Надо бы фиалок купить… Ну, да, ничего… Когда-нибудь целую оранжерею куплю»…

Симочка услышала, как медленно поднимался лифт, и когда он стукнулся о площадку, не ожидая звонка, открыла двери. Она была в домашнем шёлковом платье — розовом с чёрным. Розовый цвет к ней шёл. Глаза были карие, задорные и немного лукавые, как у казанских татар. Кудри — каштановые, с красноватым оттенком. И вся она была маленькая и круглая, крепко сбитая, с высокой грудью и коротенькими ногами. Правда, кудри ей делал парикмахер Адольф, а глаза она сама подрисовывала карандашом. Но Николай Иванович не подозревал этих супружеских ухищрений, и был очень доволен. Главное, Симочка всегда изящно одета и от неё даже на улице пахнет духами… Нет, Чехов, конечно, не прав. Не все любят хлад и живут в водосточной трубе. Умный человек создаёт вокруг себя и красоту и уют.

За столом Симочка была очаровательна… Этакий сорванец!.. Мальчишка!.. Она смеялась, встряхивала кудрями, вскакивала, наливала себе вина и шаловливо садилась к Николаю Ивановичу на колени. И в то же время, не рассказывала, а лепетала:

— Количка, вообрази!.. Нет, ты только вообрази. Какая смешная Лидия Петровна!.. Мы были с ней в магазинах… я купила лиловую блузку. Прелесть. Вся в кружевах… А она говорит, что лилового теперь не носит никто!.. Это она нарочно! Хочет показать, что у неё много вкуса… А ты знаешь, откуда она? Из Калуги!.. Потом, Количка, мы пошли на каток…

Симочка каталась на коньках четыре раза в неделю: доктора прописывали ей моцион. Каталась она с увлечением, потому что учителем в «Ледяном Дворце» был «тоненький, как тростиночка» англичанин, с глазами «цвета морской волны». Но, об англичанине она промолчала. Ах, боже мой, нельзя же помнить обо всех мелочах!..

Окна были раскрыты настежь. Было тепло и так тихо, как в уездном городе летом. Шептались листья акаций, да далеко, у Булонского леса, по-деревенски лаяли псы. Николай Иванович слушал Симочку и снисходительно улыбался. Он — честный человек, и Симочка — восхитительная жена, и всё превосходно. Когда лопнут большевики, он вернётся в Россию, его выберут снова в Учредительное Собрание и он «оставит в истории след». «Следом в истории» он был весьма озабочен. Ему казалось в высшей степени важным, как оценят его потомки, — школьники у экзаменационных столов. Допив кофе, он сказал, что встретил на бульваре Серёжу и что Серёжа чудак: парню тридцать два года, а он в женщинах ни бельмеса!..

— Представь себе, уверял, что француженки часто изменяют мужьям, а русские редко… А по-моему национальность тут ни при чём. Предрассудки!.. Всё зависит исключительно от мужчины.

Он закурил и бросил салфетку на стол. За окном несмело щёлкнул невидимый соловей.

— Ах, что ты? Что ты?.. Конечно, Сергей Сергеевич, прав…

— Ты находишь?

— Да, да… да, да… Насчёт русских женщин? Конечно! Мы вдумчивы, мы глубже француженок… Мы скромнее… Вспомни, Колечка, что писал Мопассан! Ведь это же гадость!.. Разумеется, бывает всякое и у нас… Но другое, совсем другое… Вот, например, Лидия Петровна. Она разошлась с мужем, то есть всё-таки изменила… Но почему? Потому, что он запретил ей учиться, поступить на медицинские курсы. Так это понятно! Нельзя же стеснять свободу!.. Женщина не раба!..

— Я же и говорю…

Симочка подбежала к окну и облокотилась на подоконник. Николай Иванович видел её наклоненную спину и крутые, обтянутые шёлковым платьем бёдра. Слегка покачивая толстым брюшком, он на цыпочках подкрался к ней сзади и крепко обнял её. Внизу, на улице, в бездонном колодце, горел неяркий фонарь. Он освещал кусочек белого тротуара и часть соседней степы. За стеной чернели деревья. Симочка подняла голову и мечтательно посмотрела вверх:

— Колечка!.. Млечный путь!..

Николай Иванович поцеловал её в губы. Она ответила на его поцелуй и сказала:

— Я не вмешиваюсь… Нет, нет, Колечка, не подумай… Но по-моему он порядочный человек…

— Кто?

— Сергей Сергеевич…

Николай Иванович не любил деловых советов, особенно женских. Он — хозяин. Ему не нужно указок. Кажется, он догадался перевести вовремя деньги в Лондон. Кажется, он их не расточил, а сберёг… Да, но Симочка прелесть. У Симочки есть чутьё. Она видит людей насквозь… Он всё-таки нахмурился, для приличия:

— Ты полагаешь?

— Колечка, я наводила справки у Лидии Петровны… Впрочем, как хочешь… Ты ведь умница… Тебе лучше знать… А мне что же. Мне всё равно…

Николай Иванович посмотрел на часы:

— Девять… Сейчас придут… Симочка!..

Он взял её рукой за талию и тихонько отвёл от окна. Но в прихожей безжалостно зазвенел звонок: пришли Воздвиженский и барон Оллонгрен.

Париж в 1920 году. Гонка на трёхколёсных велосипедах для доставки

Николай Иванович принял их у себя в кабинете. Кабинет был строгий, в английском стиле. Кожаная, очень глубокая мебель. Камин, этажерка с папками и делами. Не стене — большая карта Европы… Внушительно и достойно. Сразу видно, что не лавочка, не мелкая спекуляция… Николай Иванович сел за письменный стол, а гостей усадил на стулья. Было приятно, что рядом с чернильницей стоит мраморный бюст Жореса, что где-то щёлкает соловей и что Симочка в гостиной наигрывает «Тореадора». А главное, было приятно, что он, Николай Иванович, неторопливо и с толком обсуждает интересное предложение… В столице мира, в Париже… Не то, что всякая шантрапа…

— Рекомендую! Барон Оллонгрен. Отставной козы барабанщик и коммерсант!.. — захохотал Воздвиженский и тыкнул в барона пальцем.

— Невероятно, но факт…

Барон Оллонгрен наклонил дряблое, с седыми усами лицо.

— Синий кирасир и всё прочее, двадцать шестое… А глядишь, теперь, как и мы грешные, без штанов. — Эх, нужда скачет, нужда пляшет, нужда песенки поёт!.. Неправда ли, Николаша?..

Николай Иванович поморщился. Что это за тон? И что это за «Николаша»? Но обидеться было глупо: Воздвиженский был со всеми на «ты». Уж такая привычка… Полюбите нас чёрненькими, а беленькими всякий полюбит… Он русский человек: душа нараспашку…

А кроме того, разве не он, высуня язык, бегает по городу второй месяц. Зато, слава богу, будьте добры получайте. Всё готово. Остаётся только подписать договор.

— Николаша! Голубчик! Сердце моё!.. Кланяйся в ножки! Спасибо, барон согласился!.. Без него, как без шпаги… А какую гостиницу мы откроем. Сто на сто!.. Я знаю, что говорю. Барон вносит двадцать пять, я — двадцать пять, ты — пятьдесят… Даром! Пустяковые деньги!..

Барон Оллонгрен подтвердил:

— Сущая правда: даром.

Николай Иванович взял карандаш и начал подсчитывать на бумаге: «Помещение… Инвентарь… Нотариусу… Налоги»… Он не привык «ангажироваться» вслепую. Всё надо предвидеть. Деньги счёт любят. Наконец, у него есть обязательства, перед Симочкой, например. Конечно, выгодно, что говорить… И Воздвиженского он знает давно, ещё по Сибири… Но этот барон? Уравнение с одним неизвестным? Впрочем… Впрочем, всё-таки, барон, а не чёрт знает кто… Хотя Николай Иванович и был демократ и даже немножко социалист, но титулы ему льстили. Кто он?.. Сын учителя прогимназии, а посмотреть, как никак, титулованная особа тянется перед ним в струнку. Вот, что значит беспорочное имя!.. Он расправил золотистую бороду и сказал:

— Вот что… Вы, знаете, господа, я за доходами не очень гонюсь. Но я своё слово дал и назад его не возьму. Однако, при одном непременном условии… В каждом деле должна быть идея… Гостиница, как таковая, отнюдь, не привлекает меня…

— Николаша!.. Собака ты этакая!.. Кошон…

Николай Иванович поморщился снова.

— Не привлекает меня… Как и вас полагаю тоже… Угодно? Десять процентов чистого барыша отчисляются в пользу нуждающихся эмигрантов, преимущественно солдат…

— Да, господи!.. Да само собой!.. Радость моя!.. Да о чём же и толковать?.. Барон, вы согласны?..

Барон Оллонгрен промычал что-то, чего Николай Иванович не понял. Но Воздвиженский кивнул головой:

— Барон согласен… Конечно… Он у нас и кассир… «При мне мой меч. За злато отвечает честной булат». Да-с, ваше превосходительство, господин бывший генерал-лейтенант!.. Ха-ха-ха!..

Николай Иванович выписал чек и плавно взмахнул рукой:

— Господа, мы должны помнить, что коммерция дело не наше, и что Россия нас ждёт… Я убеждён, с другой стороны, что наши соотечественники будут признательны нам… В будущей возрождённой России, в свободном, правовом государстве…

Он бы говорил ещё долго, но Воздвиженский схватил чек, сунул его барону и крикнул:

— Ну, Николаша, великолепно!.. Теперь нужно взбрызнуть!.. Зови Серафиму Никифоровну сюда!

Взбрызгивать решили ехать в «Олимпию», ночную трущобу, — не потому, что в «Олимпии» было дешевле, а потому, что не знали Парижа, хотя жили в нём несколько лет. Симочка захлопала от восторга в ладоши и закружилась так, что юбка её зачертила по кабинету, а ноги открылись выше колен. Кружась, она раскраснелась и тёмные кудри от Жюля в беспорядке рассыпались по плечам. Николай Иванович нашёл, что Симочка в самом деле очень мила. Но было неловко перед Воздвиженским и бароном… Симочка, в сущности, ещё, конечно, ребёнок, а смогут подумать бог знает что… Когда сели в автомобиль, Воздвиженский начал рассказывать анекдоты. Симочка громко смеялась, била его перчатками по рукам, и повторяла, что ей «безумно весело» и хочется танцевать. Николай Ивановичу стало ещё более неловко. Чтобы переменить разговор, он кивнул на огромную и пустынную, сиявшую огнями, Площадь Согласия, и пояснил, что «здесь казнили последнего короля». Барон Оллонгрен хмыкнул в нос и ничего не сказал.

Переполненный бар в La Boule Blanche — самый посещаемый парижский ночной клуб 1920-х годов

По узкой лестнице спустились в грязный, с зеркальными стенами коридор. В баре, на очень высоких стульях, у стойки сидели раскрашенные девицы, и блестящими от кокаина глазами, жадно рассматривали мужчин, — точно заглядывали в бумажник. Чахоточный бармен размешивал в рюмках коктейль. За его спиной радугой торчали бутылки, а над бутылками болтались лаконические аншлаги: «Маззаватти», «Мартини» и «Мумм». Войдя в «Олимпию», барон подтянулся, как будто стал выше ростом и молодцевато покрутил седые усы. И хотя было душно и очень тесно, и оглушительно трещал гавайский оркестр, Симочка шла уверенной и свободной походкой, как на улице или у себя дома. На ходу она немного подпрыгивала и поводила бедрами и боками, так что девицы с любопытством смотрели ей вслед. Одна даже выругалась довольно громко. Но понял её только барон. Он шёл последним. Он на секунду остановился, уставился на её полуобнаженную грудь и, мотнув шеей, многозначительно подмигнул.

В зале место нашли с трудом, сели за столик и спросили шампанского и бисквита. Танцевали те же девицы, но прилично, как светские дамы. Кавалеры были в шляпах и котелках. Они кружились так медленно и с таким скучающим видом, как будто исполняли заданную работу. Только один, крошечный, в разноцветном галстуке и пенсне, должно быть приказчик, откалывал залихватски ногами. Но и он не смеялся, а, задрав голову вверх, без улыбки смотрел в потолок. Воздвиженский рассказал, что в прошлом году в этой зале застрелился его знакомый деникинский офицер, Симочка недовольно надула губки. Танцевать было не с кем, а платья на девицах были неинтересные: слишком яркие и крикливые. Нечего было, пожалуй, и приезжать… А тут ещё этот идиот со своими рассказами!

Потом пили. Пили много, по-русски: шампанское, коньяк и снова шампанское. Воздвиженский захмелел и стал кричать, что он «попович, на воронежских хлебах питан», и что всем французам надо «морду побить». Барон тупо сидел на диване и искоса посматривал на девиц. Воздвиженский поймал его взгляд и расхохотался:

— А-га, барон!.. Седина в бороду, а бес в ребро!.. А ещё политикой занимаетесь!.. Ну что ваш великий князёк?.. Знаете,

На воздушном океане,
Без руля и без ветрил,
Тихо плавает в тумане
Преждевременный Кирилл…

— Сегодня преждевременный, а завтра своевременный… Да-с!.. и не постесняется… Смирно! К расчёту стройся!.. — неожиданно прохрипел барон и выпил.

Николай Иванович возмутился. Он хотел объяснить, что Учредительное Собрание разрешит все вопросы, в том числе и о форме правления, и что Кирилл — самозванец. Но Симочка заявила, что — дух. Они встали и протискались сквозь толпу. На уже побледневшем утреннем небе мерцали последние звезды. В каштанах весело чирикали воробьи.

Сергей Сергеевич был сыном владимирского купца. Фамилия его была Миркин. Он и сам не знал, как его занесло в эмиграцию. В белых армиях он не служил и ни на каких фронтах не был. Какого чёрта… Он не военный… А когда шарахнули в море, то что прикажете делать? Ну, сел в Одессе на пароход… Чем он занимался в Париже, тоже трудно было сказать. Продавал марсельское мыло и взыскивал по чужим векселям. Не брезгал квитанциями Ломбарда. Носился с образцами консервов. Ездил зачем-то в «разоренные департаменты», то есть в Пикардию и в Шампань. Словом, приспособлялся… Этой дубине Воздвиженскому легко: Воздвиженский — инженер. Николаю Ивановичу тоже легко: набитый дурак. Ну, а вот без определённого положения впустую, покрутитесь-ка, заплатите-ка хозяйке, лавочнику, портному. Да не потеряйте «лица», — чтобы всегда был и шик, и блеск, и галстучек, и тросточка, и золотые часы. Чёрт его знает, тут завертишься, как бес на сковороде… В последнее время Сергей Сергеевич искал денег для постройки русского водочного завода. Золотое дело. Колоссальное предприятие. Подумайте только… Зубровка, горькая, запеканка, спотыкач, облепиха… Где? В Париже… Да ведь кинутся, зубами вас грызть будут… Давай. Давай… И русские, и французы, и англичане, и там японцы и аргентинцы разные… Впрочем, можно и похерить завод… Смотря по желанию… Но деньги должен дать Николай Иванович. Что ему, копить, что ли?.. Пусть промышленность поощряет…

Дети продают лилии на улицах Парижа. 1930 год

Сергей Сергеевич проснулся поздно и с отвращением оглянулся кругом. Полосатые, как арестантская куртка, обои. Полосатые занавески. Такие же ширмы. Рукомойник. Два стула. И в этой конуре надо жить… А за стеной наяривает на рояли сосед, господин Мекиньон. А на улице орут то точильщики, то стекольщики, то соломенщики, то какие-то старухи-торговки. Да и не только орут. Дудят в трубы, свистят в свистульки… А из кухни воняет луком… Сергей Сергеевич встал и подошёл к телефону:

— Алло… Николай Николаевич… Вы?.. Я очень извиняюсь… Зайду вечером, если разрешите…

Он повесил трубку, тщательно выбрился и оделся. Теперь господин Мекиньон уже не наяривал на рояли, а разбитым басом тянул: «до-до-до… фа-фа»… Детский голос повторял за ним «до-до…фа»… «Вот, извольте, работай тут… С ума можно сойти»… Сергей Сергеевич вздохнул, надел перчатки и вышел. Утром шёл дождь. Ещё не высохли тротуары, на листьях каштанов дрожали крупные, сверкающие на солнце капли. Проходя мимо прачечной, Сергей Сергеевич нечаянно заглянул в открытую дверь. Прачки, засучив рукава, гладили на доске бельё. Он встретился глазами с белокурой мадемуазель Маргерит, и она сначала потупилась, а потом улыбнулась. Так же нечаянно по дороге, он заглянул в корсетную лавку. Корсетница, полная, с огромной грудью госпожа Мельшиор, радостно кивнула ему головой… Сергей Сергеевич был популярен в женской половине квартала: красивый и очень любезный русский. А ещё говорят, что русские дикари…

На станции метро он взял билет до «Пигалль» и сел в первый класс. Во втором ездят только рабочие, да нищие эмигранты. Пока дребезжали стекла и вспыхивали на стенах привычные надписи «Дюбонне», Сергей Сергеевич читал газету. Он читал одни объявления, — мелким шрифтом, на последней странице. Надо уметь читать. Иной раз, читая, заработаешь деньги… Разыскал же он однажды пропавшую таксу и получил двести франков награды. И подумать, что есть такие головотяпы, которые таскают багаж на вокзалах, или моют бутылки, или просто пухнут с голоду, за неимением работы. Дурачьё…

В этот час Сонмарт был почти безлюден. Он был похож на обыкновенный провинциальный город. Много ресторанов, много кафэ. Но много и магазинов. Каждый спешит по делу. В переулках — конторы нотариусов, бюро похоронных процессий, участки, аукционные залы и камеры мировых судей, — словом серые будни. Днём Франция и только ночью — международный кабак… Сергей Сергеевич пересёк площадь и вошёл в гостиницу «Парадиз».

В «Парадизе» он снимал комнату четыре раза в неделю, от 2-х до 7-ми. То есть, вернее, снимала Симочка, а не он. Ведь, как не везёт… Постоянно срочные платежи… Отложишь деньги, а тут, пожалуйте, вексель. У него большие дела, а оборотных средств почти нет… Симочка это знала. Бедный Серёжа. Как он стесняется, как отказывается, как мучается своим положением. Комната была пыльная, захватанная множеством рук, с мутным зеркалом и огромной, как катафалк, кроватью. Конечно, не Елисейский дворец… Зато укромно и незаметно. Никому и в голову не придёт… Сергей Сергеевич сел на бархатный, измызганный и истёртый диван, закурил и стал терпеливо ждать. Он знал, что женщины опаздывают всегда. Симочка впорхнула, не постучавшись. На ней был «бэшевый», без всяких украшений костюм и такого же цвета шляпка. Верхняя часть лица была закрыта густой вуалью. Из-под вуали алели очень яркие, намазанные помадой губы — две вишни… Всё дело в том, чтобы измениться. Разве можно идти на свидание так, зря, не принимая никаких мер. А что, если кто-нибудь случайно узнает. Подумать только… Ужас какой… Она, запыхавшись, подбежала к Серёже и схватилась за грудь. Её испуганные, большие глаза поблескивали через вуаль:

— Серёжа, вообрази. Ах, что же это такое… Мне показалось, что за мною следят. Я пошла пешком, потом села в автомобиль, потом в метро, потом снова в автомобиль. Попробуй, как сердце бьётся… Серёжа…

Сергей Сергеевич со страдальческим видом откинулся на спинку дивана. Каждый раз та же самая песня… И ведь никто не следит… Интересничает… Таинственные свидания. Сыщики. Нат Пинкертон… А какой там Нат Пинкертон! Николай Иванович, олух царя небесного… Дура…

— Серёжа.

— Серёжа… Серёжа… Только и слышу… А что я погибаю, так тебе всё равно…

— Что такое?.. В чём дело?..

Он улыбнулся горькой улыбкой:

— Дело в том, что хоть бери револьвер и стреляйся…

— Ах, боже мой…Что это ты говоришь?

— То и говорю… Вода подступает к горлу… Уже пузыри пускаю, а ты…

Она подсела к нему и, сняв перчатки, погладила по вьющимся волосам. Эти белокурые, точно льняные, волосы и составили ему репутацию в квартале, — у мадемуазель Маргерит, у мадам Мельшиор, у цветочницы, у кассирши в кафэ «Золотой петух»… Он нетерпеливо мотнул головой.

— Ну, дуся… Ну, Серёженька… Ну, зачем…

— Ах, оставь…

Она отвернулась. Да, вот… Рискуешь, отдаёшь ему всё, мчишься, как на пожар, думаешь, что он любит… А он… Ах, она так несчастна… Николай Иванович ревнует, жить не даёт, и Серёжа тоже жить не даёт… Где же правда на свете?.. Тогда лучше уж англичанин…

— Чего же ты хочешь?

— Ничего.

— Неправда.

Он не ответил. Важное кушанье… Как же… Она молодится, разыгрывает невинность, но он-то знает, сколько ей лет, и про офицера Костю в прошлом году… Понятно, если платить по две тысячи за каждое платье, да мазаться, да бегать к Адольфу, да глотать пилюли от полноты… Да что, он не найдёт себе лучше? Не клином сошёлся свет. Слава богу… А вот, когда надо дурака раскачать, когда речь идёт о серьёзном, о важном, то извольте: «Чего же ты хочешь?..» «Я играю, слёз не знаю, всё на свете трын-трава»… Анфанчик какой…

— Я же тебе сказал: оставь…

Симочка протянула губы для поцелуя. Нет, она не оставит… Разумеется, ему тяжело. Ведь он работает, бьётся на хлеб насущный… Это дело, правда, надо устроить. Но как? Он такой щепетильный… И почему Николай Иванович не хочет…

— Серёженька… Я-то верила ему…

— Что говорила? Кому?

— Николаю Ивановичу… Вот о заводе.

— А я просил?..

Он сделал негодующее лицо. Ему очень хотелось узнать, что сказал Николай Иванович, но он удержался. В коридоре хлопали двери и стучали шаги. Слышались женские голоса. От Симочки пахло духами, а от бумажных обоев — застарелой комнатной гнилью. Сергей Сергеевич встал и, молча, опустил занавески. Симочка начала раздеваться.

В кровати они помирились. Симочка взвизгивала, болтала ногами и рассказывала о Воздвиженском и бароне, а Сергей Сергеевич расспрашивал, какую именно гостиницу они хотят открывать и сколько внёс Николай Иванович. Узнав, что пятьдесят тысяч, он приподнялся на одном локте и, смотря Симочке прямо в глаза, тревожно спросил:

— И написал чек?

— Написал…

— Идиот…

Из «Парадиза» Симочка поехала к Лидии Петровне. Она поехала не для того, чтобы увидеться с ней, а исключительно, чтобы показаться на людях. Пусть все знают, как она проводит свой день. Ей нечего ни прятаться, ни скрывать. Её жизнь — как стекло…

Две парижанки наслаждаются послеобеденной чашечкой кофе. 1925 год

Лидия Петровна жила постоянно в «Ритце». Спальная, ванна, салон. Очень мило, по-холостяцки… И прислуги не надо держать. Ведь теперь с прислугой мученье. А тут нажала кнопку звонка, и уже обед, завтрак — всё что угодно… И адрес хороший: коротко «Ритц». Лидии Петровне было за пятьдесят. Она курила толстые папиросы и говорила отрывисто, по-солдатски, точно командовала в казарме. Ей ли до вежливости и церемоний: она благоговеет перед «идеями шестидесятых годов». Поэтому она и разошлась с мужем. Подумайте. Не пускать на курсы… Какой ретроград… В Париже она, вместе с графиней Денгоф, посвятила себя целиком эмигрантам. Ведь, это бог знает что… Офицеры работают на заводах, ездят шофёрами или подают в ресторанах… А женщины… Это ужасно… Из человеколюбия она открыла две мастерских. В одной вяжут кофточки, в другой делают куклы. Впрочем, можно работать и на дому. Ах, сколько забот. Надо распределить материал, раздать заказы, найти покупателя, торговаться, просить… А отчётность. А касса… Зато несчастные эмигрантки зарабатывают до восьми франков в день и, заметьте, честным трудом. А без неё они бы погибли… Вот именно, вышли бы в улицу и погибли… Правда, эти мастерские дают доход. Но, во-первых, не очень большой, а, во-вторых — мысль её, организация её, руководство её, всё её… Без неё была бы пустыня… Так что же?.. Было бы справедливо, чтобы она не зарабатывала ничего?.. Нет, она трудится в поте лица, а вот другие, действительно, просто шантажируют или воруют… Ужасно…

В бархатном, тёмно-синем салоне, был накрыт чайный стол. На столе кипел серебряный самовар и стояли печенье, фрукты и в графине — мадера. Гостей не было. Был только личный секретарь Лидии Петровны, молодой человек лет двадцати четырёх, с пробором до самой джины и с браслетами на руках.

Симочка расцеловалась с Лидией Петровной и бросилась в кресло. Сначала говорили о выставках и театрах. Молодой секретарь почтительно улыбался и изредка вставлял замечания. Замечания эти всегда сводились к тому, что Лидия Петровна поразительно воспринимает искусство, но что Серафима Никифоровна тоже, несомненно, художественная натура, и что он удивляется им обоим. Потом коснулись погоды. Симочка заявила, что в городе душно и что летом они поедут в Виши: Николай Иванович должен лечиться. Виши, конечно, не то, что Девилль, но в Девилле суета, и сплетни, и в общем скучно. А в Виши будет много знакомых: Воздвиженский, барон Оллонгрен и, может быть, Миркин…

— Воздвиженский?.. — басом спросила Лидия Петровна. — Но ведь это же негодяй.

Симочка всплеснула руками.

— Ах, что вы, Лидия Петровна…

— Отца родного продаст… А барон Оллонгрен мерзавец…

Симочка подскочила на стуле:

— Неужели?!..

— Ограбил меня. Забрал кукол тысяч на двадцать и в воду канул… Вот о таких Щедрин и писал.

— Ах, не может этого быть…

— Не может быть… А я вам говорю то, что было. Даже в суд хочу подавать…

— Нет, правда?..

— Оба прохвосты…

— А Миркин?

— Тоже прохвост.

— Ах, — Симочка побледнела. — Такая гадкая баба… — Но почему?.. Почему?..

— Жульничает… За собаками бегает…

— За какими собаками?..

— А вот по объявлениям… Сбежит собачонка, а он найдёт и представит. Глядишь, и сыт…

Симочка была вне себя. Какая дрянь… Завела себе молодого секретаря, живёт в «Ритце», эксплуатирует эмигранток, а туда же ругается… Нет, — её нога больше не будет здесь… Она опустила вуаль и встала. К сожалению, она торопится, нужно идти… Николай Иванович ждёт… На улице вечерело. За Триумфальной аркой садилось солнце. Багровый луч скользнул по «бэшевому» костюму и Симочка зажмурила невольно глаза. Из затуманенного Булонского леса неслись бесшумно автомобили. На каштанах свечками белели цветы.

Пустынная ночная улица в Париже. 1929 год

Николай Иванович вернулся к обеду не в духе. Везде подсиживание, тупоумие позорное равнодушие… Что он предложил? Он предложил членам «Лиги Прогресса» учредить фонд «культурной борьбы с монархизмом». Именно «культурной»… Кажется, ясно. Кажется, разумная мера… Нельзя же сидеть, сложа руки, когда Россия страдает… И, наконец, надо же чем-нибудь проявить свои республиканские убеждения… Ну и, разумеется, зависть, интриги… Помилуйте, мы, мол, беспартийная лига… Помилуйте, мы, мол, боремся только против большевиков… Мы государственники… И пошли, и пошли… И ведь единственно для того, чтобы его провалить. Его беспорочное имя не дает никому покоя. Подождите, будете ходить, как коты вокруг горшка с салом… Он-то пронёс свою демократическую программу через все искушения и не поступился ничем… Нет, ничем. Пусть потомство будет судьёй… Но Симочка подала устрицы, которые Николай Иванович очень любил, и огорчение немного забылось. Хорошо, что есть хоть свой угол. По крайней мере, можно передохнуть. А то неприятности, заботы, дела — ей-богу, миллион терзаний…

— Колечка, знаешь что?..

Николай Иванович хлюпнул устрицу и запил белым вином.

— Ну?

— Я тебе скажу… Ах, как гадко.. Нет, может быть лучше не говорить?..

— Да в чём дело?

Симочка сделала большие глаза:

— Вообрази. Лидия Петровна… Нет, это ужас… Лидия Петровна живёт с этим мальчишкой, с секретарём…

— Безобразие… — буркнул Николай Иванович, не переставая жевать. — Удивительно это падение нравов… Этот оголтелый разврат… А ты ещё утверждаешь, что русские лучше француженок. Не знаю… Знаю только, что мужчины показывают пример… Сегодня, в Лиге…

Опять нахлынуло раздражение. Но уютно горела лампа, но солиден был красного дерева, с резьбою буфет, и так мило Симочка, отставив мизинец, подносила чашку к алым губам. Да, что ни говори, а семейный очаг — святыня… Смеются: туфли, халат… Ну, и пусть. Пусть ореховая скорлупка… Зато дома он набирается сил, готовится к последней борьбе, — там, в возрождённой России…

После обеда сидели рядышком на балконе, дышали воздухом леса и Николай Иванович чувствовал ногу Симочки у своей ноги. Она молчала. Он говорил.

Вид с Эйфелевой башни. 1928 год

— Вопрос не только в Серёже… Хорошо, Серёжа — заслуживающий доверия, способный молодой человек. Не спорю… Но водочный завод. Ликёры, наливки… Как будто неловко…

— А почему?

— Ну, как же… Что я, виноторговец, что ли?

— Пустяки, Колечка… Разве не всё равно, чем торговать?

— Гм… Но где же идея?..

Симочка глубоко вздохнула и, не желая слушать о скучных вещах, положила ему голову на колени. Он стал играть её рассыпанными кудрями… Над балконом, в озарённом парижском небе, слабо, сквозь багровый туман, дрожали ночные звёзды.

Когда, через час, Сергей Сергеевич пришёл с портфелем подмышкой и сухо и коротко доложил свой проект, Николай Иванович, почти не колеблясь, подписал договор.

Прошла неделя. Сергей Сергеевич сидел в своей полосатой, как он говорил, «конуре» и писал письмо. На столе валялся туго набитый бумажник — деньги на первые расходы по предприятию. Денег было довольно: Николай Иванович не был скуп… На полу стоял кожаный, закрытый на ключ, чемодан. Сергей Сергеевич собирался в дорогу. Ехал он не бог весть как далеко: в Марсель. В Марселе представлялся выгодный случай, — можно было дёшево купить бакалейную лавку. Купишь и, понятно, перепродашь.

Сергей Сергеевич провёл рукою по лбу. Что бы такое придумать? Просто шмыгнуть в кусты, пожалуй, в тюрьму попадёшь. Какой же к чёрту завод? Какая там запеканка?.. Возись, а выйдет ли толк? А в Марселе — святое дело… Купил и продал, и снова купил… Господин Мекиньон зажаривал рапсодию Листа. Сергей Сергеевич улыбнулся: «Эк, его разобрало»… Потом обмакнул перо и чётким почерком вывел: «Николаю Ивановичу Быкову». «Многоуважаемый Николай Иванович, во избежание недоразумений, я должен вас поставить в известность, что я вынужден, к сожалению, прекратить начатое с вами совместно дело. Как политический деятель и государственный человек, вы легко поймёте мои мотивы: после зрелого рассуждения и большой душевной борьбы я пришёл к выводу, что большевики правы. Я намерен отныне посвятить свою жизнь служению советам. Когда вы получите это письмо, я буду уже в России. Деньги ваши будут мною переданы соответствующему учреждению на предмет борьбы с контрреволюцией и спекуляцией». Он подписался: «Париж, 15-го мая. Сергей Миркин» и заклеил конверт. Потом взял чемодан и уехал на Лионский вокзал.

Б. Савинков

Москва. Внутренняя тюрьма. Апрель 1925 г.



Публикация подготовлена автором телеграм-канала CHUZHBINA.

Поделиться