Семь жизней Сергея Сверчкова. Первая биография настоящего актёра

Сего­дня мы пред­став­ляем вам уникаль­ную нерас­ска­зан­ную исто­рию. Исто­рию одной жизни. Чест­ной пове­сти о чело­веке, кото­рый жил, боролся, ошибался и, как и все, умер. Но судьба его пора­зи­тель­ная для всех, читав­ших даже редкие мему­ары о Второй миро­вой.

Порт­рет Сверч­кова

Мы пред­ла­гаем вам первую полно­цен­ную биогра­фию Сергея Сверч­кова, ранее нигде не публи­ко­вав­шу­юся, собран­ную по отрыв­кам фраз и по стра­ни­цам забы­тых книг. Этот труд точно был нужен, хотя бы, чтобы вы узнали удиви­тель­ную исто­рию чело­века, прожив­шего семь жизней за одну, успев­шего так много. Едва ли можно судить его, хоть и формально он стал преда­те­лем.


Жизнь первая — дворянин

Глав­ный герой нашей пове­сти — Сергей Нико­ла­е­вич Сверч­ков (1898 — 1955), актёр, сыграв­ший множе­ство ролей. Надо сказать, что одних псев­до­ни­мов в его жизни было около десяти.

По обрыв­кам данных мы знаем, что он был дворя­ни­ном. Его отец Нико­лай Дмит­ри­е­вич Сверч­ков (1849 — до 1917) был круп­ным поме­щи­ком в Казан­ской губер­нии. Из архи­вов известно, что он дослу­жился до стат­ского совет­ника, в 1875–1886 был тетюш­ским уезд­ным пред­во­ди­те­лем дворян­ства. Из имуще­ства за ним в Мама­дыш­ском уезде значи­лась пристань на Волге, водя­ная мель­ница, 4041,4 деся­тин земли (4000 гекта­ров!) при селе Крас­ная Поляна, дерев­нях Зелё­новке и Фёдо­ровке Тетюш­ского уезда.

Мать — Алек­сандра Михай­ловна Мусина-Пушкина (1852 — после 1917) —дочь надвор­ного совет­ника не менее знат­ных кровей, частая гостья питер­ских сало­нов.

Село Фёдо­ровка сего­дня

У нас нет данных, где прошло детство Сверч­кова, знаем лишь о полу­чен­ном гимна­зи­че­ском обра­зо­ва­нии, видимо, в Казани. Неиз­вестна и его судьба в 1917 году, воевал ли он и за кого. Несо­мненно, раз призы­вался в 1941 офице­ром, значит, служил. Но когда именно — неясно.


Жизнь вторая — советский актёр

Несмотря на дворян­ское проис­хож­де­ние Сергея Сверч­кова, у нас нет данных о репрес­сиях в его адрес. Возможно, он удачно встро­ился в аван­гард теат­раль­ной жизни СССР и смог найти своё место. Примерно тогда он прини­мает свой первый из множе­ства псев­до­ни­мов — Болхов­ской. Очень по-мхатов­ски!

Пиком совет­ской карьеры Сверч­кова стала работа на сцене МХАТа в 1931–41 годах. Мы знаем о его глав­ной роли тех лет — Треси Топман в «Пиквик­ском клубе», оста­лись даже эскизы костю­мов. Отзывы в партии и среди богемы о нём были самые поло­жи­тель­ные: спокой­ный, воспи­тан­ный, нетще­слав­ный и мечта­ю­щий только о театре.

Сверч­ков в сезон 1934–1935 гг. (подпись слева вверху)

Сергей Нико­ла­е­вич делал карьеру стре­ми­тельно, чему помогла выгод­ная женитьба. Он был женат на актрисе Ирине Полон­ской — дочери знаме­ни­той актрисы Веры Пашен­ной, свод­ной сестре Веро­ники Полон­ской. При его участии на базе теат­раль­ной бригады Фрун­зен­ского Дома работ­ни­ков просве­ще­ния был осно­ван 4-й Колхоз­ный театр, ныне — Губерн­ский театр под руко­вод­ством Сергея Безру­кова. До войны там прохо­дили поста­новки во славу труже­ни­ков села.

Колхоз­ный театр Остров­ского

Третья жизнь — воин и узник

Возможно, мы увидели бы Болхов­ского и в кино. Но в июне 1941 года Сверч­ков оказы­ва­ется на фронте. Кто-то гово­рил, что он попал в плен как актёр с прифрон­то­вым теат­ром. Но в его воин­ской карточке ясно напи­сано — лейте­нант, 635-й стрел­ко­вый полк, звание — коман­дир взвода. Воевал, как все, но недолго. В июле 1941 года он попал в окру­же­ние, из леса выбрался в Минск, где его и взяли в плен. Затем был шталаг-307 в поль­ской Бяла Подляске, после чего в сентябре 1941 года их этапи­ро­вали в другой лагерь — Хаммель­бург в Бава­рии.

Осво­бож­де­ние конц­ла­геря Хаммель­бург солда­тами США, апрель 1945 года

Там содер­жали в основ­ном офице­ров, кото­рых ждала только одна траги­че­ская участь. Узни­ком этого шталага был и леген­дар­ный герой, гене­рал Карбы­шев. Сверч­ков и одно­пол­чане пред­при­ни­мали попытки к бегству, но вскоре воля заклю­чён­ных начала слабеть.


Жизнь четвёртая — слуга арийского народа и лично Геббельса

От тюрем­ного врача они узнали, что победа над СССР близка и что наци­сты нужда­ются в русских това­ри­щах, кото­рые помо­гут постро­ить «Новую Россию». Под крылом НСДАП заклю­чён­ный Семён Маль­цев создал в лагере «Русскую наци­о­нал-трудо­вую партию». Сверч­ков всту­пает в неё, во многом ради лучшего пита­ния и осво­бож­де­ния от работ. Но были и другие причины.

По данным Геббельса, сын Сталина также был в этой партии

По всей види­мо­сти, его дворян­ская обида на совет­скую власть и страх нашли выход и выросли в идею преда­тель­ства. Разо­ча­ро­ва­ние первых пора­же­ний Крас­ной армии и пере­жи­тый страх окру­же­ния усилили эти мысли, а вера в то, что Гитлер мог бы осво­бо­дить Россию от тира­нии и вернуть к той эпохе, когда дворян­скую принад­леж­ность не нужно скры­вать.

Как раз тогда почи­ном русских узни­ков заин­те­ре­со­ва­лись наверху. Йозеф Геббельс соби­рался развер­нуть против СССР пропа­ган­дист­скую войну, ему нужны были обра­зо­ван­ные носи­тели языка, гото­вые вещать на свою родину. Профес­си­о­наль­ный актёр пришёлся очень кстати. В первые дни войны он открыл орга­ни­за­цию «Винета» — медиа­хол­динг, вещав­ший на СССР из Берлина.

В первые часы после начала герман­ской агрес­сии против СССР работ­ники «Винеты» начали радио­транс­ля­ции. Все первые месяцы войны радио­пе­ре­дачи велись на шести языках — русском, укра­ин­ском, бело­рус­ском, эстон­ском, латыш­ском и литов­ском. Веду­щие обра­ща­лись к потен­ци­аль­ным пере­беж­чи­кам и расска­зы­вали о «преиму­ще­ствах» плена.

Поток пропа­ганды был огро­мен: горы брошюр, листо­вок, газет, плака­тов, грам­пла­сти­нок, а также веща­ние так назы­ва­е­мых «чёрных» радио­стан­ций и кино­про­па­ганда. Были обыч­ные пропа­ган­ди­сты, а также и «чёрные» —пред­став­ляв­шие якобы «тайное ленин­ское подпо­лье». Нужно было врать о том, что в партии Стали­ным уже недо­вольны и скоро убьют, что немцы дадут свободу и скоро уйдут, что Крас­ная армия уничто­жена. И эта ложь была очень убеди­тельна, расска­зы­вали её на хоро­шем русском без акцента. На окку­пи­ро­ван­ных терри­то­риях не было инфор­ма­ции о поло­же­нии дел и прове­сти жите­лей было легко.

Леген­дар­ный плакат «Винеты»

Из Хаммель­бурга Сверч­кова пере­вели в Берлин, в авгу­сте 1942 года приняли на работу дикто­ром русской службы в «Винету». Его колле­гами были млад­ший брат знаме­ни­того писа­теля Влади­мира Набо­кова Сергей Набо­ков, дочь Фёдора Шаля­пина Татьяна, извест­ный ленин­град­ский теат­раль­ный режис­сёр Сергей Радлов и десятки других совет­ских арти­стов, музы­кан­тов, худож­ни­ков, журна­ли­стов и писа­те­лей, связав­ших свои судьбы с дети­щем Геббельса.

Сверч­ков вещал от имени «ленин­ского подпо­лья», кото­рое хочет скинуть Сталина, и иногда просто дикто­ром ново­стей со став­кой 430 марок. Однако надо сказать, что эффек­тив­ность была низкой — причи­ной того был не только патри­о­тизм совет­ских людей, но и бедность. Радио­при­ём­ники были роско­шью, и поймать волну «подполь­щи­ков» боль­шин­ство адре­са­тов просто не могли.

Но Геббельс и Розен­берг очень радо­ва­лись твор­че­ству своих подопеч­ных. В Коми­тете осво­бож­де­ния наро­дов России гене­рала Власова Сверч­кову дали пост главы отдела радио. Даже тут сделал карьеру.


Фильм «Винеты»


Жизнь пятая — актёр всея Брайтон-Бич

После паде­ния Рейха Сверч­ков бежит подальше от Крас­ной армии и сдаётся в амери­кан­ский лагерь в Фюссене, где даёт пока­за­ния о своей работе. Тогда НКВД впер­вые требует его выдачи, но оста­ётся ни с чем. В 1946 году Сверч­кова отпус­кают, он пере­би­ра­ется в Италию, а после — на паро­ходе в Нью-Йорк. Там его ждали това­рищи по работе в Берлине, осев­шие в Бруклине.

С рабо­той было непро­сто, ведь англий­ского Сверч­ков не знал. Пере­би­вался случай­ными подра­бот­ками. В 1951 году он вернулся к своей профес­сии: орга­ни­зо­вал Новый театр русской драмы. Скры­ва­ясь от КГБ, теперь он назы­вает себя Сергеем Орлов­ским или Остров­ским.

Афиша театра «Орлов­ского»

Сверч­ков был требо­ва­тель­ным к себе и к своим колле­гам-арти­стам. Корот­кая исто­рия театра насчи­ты­вала около десятка поста­но­вок. Репер­туар вклю­чал как клас­сику («Горе от ума» Грибо­едова, «Васи­лису Мелен­тьеву» Остров­ского), так и произ­ве­де­ния совре­мен­ных авто­ров («Семью Широ­ко­вых» Макси­мова, «Лётчи­ков» Мала­хова). Финан­со­вые возмож­но­сти труппы были крайне малы, да и попу­ляр­ность была довольно низкой в силу того, что только один Сверч­ков был профес­си­о­наль­ным актё­ром, осталь­ные играли на уровне стар­шей школы. Русский житель не был готов к такому, и в 1953 году кабаре пришлось закрыть.

Сверч­ков второй слева. Сцена из спек­такля «Семья Широ­ко­вых». 1952 год

Жизнь шестая — глава «Радио Свобода»

Холод­ная война нарас­тала, конфликт США и СССР стал явным со времён Фултон­ской речи Черчилля. С 1948 года амери­канцы запу­стили анти­ком­му­ни­сти­че­ское радио в стра­нах соци­а­ли­сти­че­ского блока, но глав­ной целью прези­дента Эйзен­хау­эра и гене­рала Клея было «подрыв­ное веща­ние» на СССР. Тогда анали­тики ЦРУ обра­ти­лись к опыту немцев и стали разыс­ки­вать тех, кто рабо­тал в «Винете». Нашли и Сверч­кова.


Дочь князя Кропот­кина Алек­сандра обсуж­дает на амери­кан­ском ток-шоу почему «Радио Свобода» так важно в холод­ной войне с СССР, 1951 год

В 1953 году амери­канцы провели кастинг и отобрали команду дикто­ров. Вместе со Сверч­ко­вым его прошли многие, но особенно он радо­вался, что с ним будет рабо­тать его друг Борис Вино­гра­дов. Его судьба была схожей — попал в окку­па­цию на Кавказе, потом выве­зен в Берлин. Там он жил неплохо, играл в теат­рах на немец­ком, снялся даже в фильме Геббельса. Также он понра­вился наци­стам. После допро­сов в 1945 году по совету друзей поехал в Нью-Йорк, где играл в театре у Сверч­кова. Они стали лучшими друзьями, вместе играли пьесы, дружили семьями. Вместе и поехали на «Радио Осво­бож­де­ние» в Мюнхен.

Борис Вино­гра­дов

Последняя жизнь — жертва КГБ

Рано утром 1 марта 1953 года Борис Вино­гра­дов сел у микро­фона и произ­нёс завет­ную фразу:

«Слушайте! Слушайте! Сего­дня начи­нает свои пере­дачи новая Радио­стан­ция Осво­бож­де­ние!

Сооте­че­ствен­ники! С давних пор совет­ская власть скры­вает от вас самый факт суще­ство­ва­ния эмигра­ции. <…> Мы — враги как рестав­ра­ции абсо­лю­тизма, так и утвер­жде­ния какой бы то ни было новой дикта­туры на месте боль­ше­визма после окон­ча­тель­ного его уничто­же­ния. Мы — за полное предо­став­ле­ние свободы сове­сти и права рели­ги­оз­ного пропо­ве­до­ва­ния. Мы не только за ликви­да­цию эксплу­а­та­ции чело­века чело­ве­ком, мы за ликви­да­цию эксплу­а­та­цию чело­века партией и госу­дар­ством».

Завер­те­лась работа, Сверч­ков под именем Дубров­ский стал главой диктор­ской команды, Вино­гра­дов — глав­ным и первым веду­щим, леген­дой с первых дней, ему выпала честь дать старт той самой подполь­ной радио­стан­ции. Но его это не радо­вало, тоска по родине грызла, а жена Соня была ярой комму­нист­кой, мечтав­шей вернуться в ГДР. Она была аген­том КГБ, через аген­туру в Мюнхене доби­лась проще­ния себя и мужа, одна­жды принесла письмо домой от коллег арти­стов из Москвы. Вино­гра­дов пове­рил, что дома его не расстре­ляют за измену в годы войны, что он прощён навеки. Но, как ему сказали в КГБ, вину надо бы сначала иску­пить. Нужно убить Сверч­кова, истин­ного преда­теля.

В октябре 1955 года Борис позвал друга на ужин, заявил, что едет в Париж играть в театр, что радио — это не его, он хочет зани­маться своим делом. Как гово­рят, в чай Сверч­кову доба­вили яд. Возможно, таллий или мышьяк, врачи не смогли уста­но­вить. Через два дня Сергей Сверч­ков умер, прожив 57 лет удиви­тель­ной жизни.

Вино­гра­дов же смог уехать в Париж, дока­зать его вину поли­ция не смогла. Он даже просился на «Радио Свобода» после, но его прогнали. В 1956 году семья Бориса и Сони верну­лась в Ленин­град. Вино­гра­дов успешно играл в театре Ленсо­вета, снимался в фильме «Чело­век меняет кожу», где сыграл британ­ского шпиона. Симво­лично. После 1967 года его отпра­вили подни­мать театры Казах­стана, где он умер от инфаркта около 1972 года.

Вино­гра­дов в роли британ­ского шпиона преда­теля, 1962 год

В 1949 году в США Сверч­ков напи­сал свои воспо­ми­на­ния о войне. Мы благо­дарны блогеру labas за первую публи­ка­цию этого текста на livejournal.

Это мему­ары чело­века, кото­рый без прикрас расска­зы­вает нам, как он решился предать родину, чтобы выжить. Кто станет пори­цать его? Все ли готовы были расстаться со своей жизнью в плену?


Мему­ары Сергея Нико­ла­е­вича Сверч­кова

В сере­дине июля 1941 года после ряда приклю­че­ний и жизни в лесу я подо­шёл к Минску. Город весь дымился от пожа­рищ. Никем не оста­нов­лен­ный я пошёл по полу­раз­ру­шен­ным улицам. Кое-где выгля­ды­вали женщины и дети, на мосто­вой валя­лись убитые лошади, содран­ная теле­граф­ная и трам­вай­ная прово­лока… Из одного дома, когда я прохо­дил мимо, выбе­жала пожи­лая женщина и, протя­нув мне хлеба и кусок мяса, спро­сила: куда я иду? Видимо, вид у меня был действи­тельно неваж­ный, оборван­ный и гряз­ный после двух­не­дель­ного бродяж­ни­че­ства я оброс боро­дой, оторвав­ша­яся подметка подвя­зана верев­кой, а на носу еще болта­лось пенсне, кото­рое, конечно, не гармо­ни­ро­вало с общим видом профес­си­о­наль­ного бродяги. Я отве­тил, что брожу по городу без цели, но по-види­мому меня забе­рут в плен. Женщина охала и умоляла бежать в лес, т. к. немцы же воен­но­плен­ных изби­вают до смерти. Я побла­го­да­рил её и пошёл дальше. В её рассказ я не пове­рил. Для чего немцам изби­вать плен­ных? Это навер­ное комму­ни­сти­че­ская пропа­ганда. Вспом­ни­лось, что в войну 14 года так же кричали о немец­ких звер­ствах, однако после рево­лю­ции я видел многих вернув­шихся из плена, и хотя они расска­зы­вали о тяже­лой жизни, никто не гово­рил об изби­е­ниях или убий­ствах. Да кроме всего это куль­тур­ный народ, народ, кото­рый дал миру Шиллера, Гете, Бетхо­вена, и самое глав­ное начал теперь войну с гума­ни­тар­ными целями: осво­бо­дить Россию от Сталина, от ужасов НКВД… и мне нечего их бояться, т.к. я тоже против этой страш­ной дикта­туры, а если совет­ская пропа­ганда и кричала о «зверях-фаши­стах», то кричала и о «лакеях импе­ри­а­лизма» социал-демо­кра­тах, и о папе римском, кото­рый «жаждет крови» и т.д. В Совет­ском Союзе мы привыкли к тому, чтобы читать все наобо­рот: если ТАСС опро­вер­гает, то значит на самом деле это правда.


Немец­кая видео­хро­ника Бела­руси, 1941— 1944 гг.

Рассуж­дая подоб­ным обра­зом, я вышел к центру города. Мимо меня проез­жали и прохо­дили немец­кие воин­ские части, но никто не обра­щал на меня внима­ния, даже наобо­рот какие-то солдаты махали руками и кричали мне «Капут Сталин». Благо­даря сердо­боль­ной женщине, подав­шей мне хлеб и мясо, я почув­ство­вал себя опять бодро. У боль­шого здания театра я оста­но­вился и замер. Громад­ный памят­ник Сталину был разбит. На мосто­вой валя­лась его голова в фуражке, кругом куски камня… Долго я с нескры­ва­е­мым удоволь­ствием смот­рел на повер­жен­ного тирана, и это зрелище еще больше вселило в меня уверен­ность, что немцы скоро осво­бо­дят Россию… Вывел меня из задум­чи­во­сти оклик немец­кого солдата, он что-то кричал мне с другой стороны улицы. Я подо­шел. «Armee oder Zivil?» На секунду заду­мав­шись, я решил гово­рить всю правду: «Armee!» Тогда он поста­вил меня около себя и дал сига­рету. Сига­рета после махорки, кото­рую пришлось курить послед­нее время, пока­за­лась мне слабой. Разго­вор наш не клеился. Немец­кий язык учил я в гимна­зии, давно забыл и с трудом подыс­ки­вал слова. В это время прохо­дил патруль, кото­рый вел несколько десят­ков крас­но­ар­мей­цев. Солдат сдал меня, и я заша­гал вместе с новой партией плен­ных. Шли мы больше часу.

Нако­нец вышли за город и глазам нашим пред­ста­ви­лась страш­ное зрелище: вдоль реки Свис­лочь двига­лась и копо­ши­лась туча народу. Над этой толпой стояло облако, туман испа­ре­ний. Толпа была окру­жена колю­чей прово­ло­кой, кое-где стояли пуле­меты, направ­лен­ные в толпу. Русская креп­кая брань покры­вала отдель­ные немец­кие команды. Нас втолк­нули в эту толпу, и мы сразу же пере­ме­ша­лись с серой массой. Я не знаю, какое там могло быть коли­че­ство народа, но назы­вали цифру в 120000 чело­век, чему можно было пове­рить. Все эти люди бесцельно двига­лись от одного края заграж­де­ния к другому, торго­вали махор­кой, сапо­гами и даже хлебом, причем цены были астро­но­ми­че­ские, за малень­кий кусок хлеба грамм в 150–200 просили 1000 рублей. У меня в кармане было спря­тано 100 рублей, но на них ничего купить было нельзя. Возле берега была самая толчея. Были жаркие дни, многие купа­лись, другие, припав к земле, пили воду. К концу дня я нашел одного крас­но­ар­мейца нашего диви­зи­она, он тоже был один, и мы с ним устро­и­лись вместе на ночь. Впослед­ствии я понял, как важно было не быть в этой толпе в одино­че­стве. Ночью, когда вся эта масса легла, то буквально нельзя было пройти, чтобы на кого-нибудь не насту­пить. Нача­лись грабежи. Стяги­вают, напри­мер, с кого-нибудь сапоги, тот проснется, начнет кричать, а граби­тели его станут бить, бить жестоко, ногами по лицу так, что тот пере­стает кричать, а соседи боятся засту­паться.

Особенно бесчин­ство­вали башкиры и киргизы, кото­рых почему-то было много в этой толпе. Днем прямо в толпу въез­жало несколько грузо­ви­ков, и немцы разбра­сы­вали сухие овощи, но сколько я не пытался, ни разу мне не посчаст­ли­ви­лось и близко подойти к грузо­вику. Наибо­лее смыш­лен­ные крас­но­ар­мейцы объеди­ня­лись в группы, и пока несколько чело­век кула­ками и сапо­гами отби­ва­ются от насту­па­ю­щих голод­ных това­ри­щей, другие их прия­тели соби­рают сухие овощи, а затем в этой группе идет дележ, конча­ю­щийся зача­стую дракой. Прожив несколько дней в этой толпе без еды, я начал слабеть, сказы­ва­лась преды­ду­щая голо­довка в лесу. Одна­жды я случайно натолк­нулся на рыбо­лов­ный крючок и пока­зал его моему прия­телю-крас­но­ар­мейцу, тот обна­де­жил меня, что мы будем с рыбой. Откуда-то он извлек длин­ную, метра в два, тонкую бечёвку, отрыл несколько червей и когда все улег­лись спать, мы тихонько подо­дви­ну­лись к реке и забро­сили наше само­дель­ное удилище. Ждать пришлось очень долго. Только после того, как несколько червей рыбы у нас сняли с крючка, нако­нец мы выта­щили одну рыбу на берег. Начи­нало светать, но что делать с живой рыбой чуть больше ладони. Мой прия­тель стук­нул её о камень, оторвал голову и пред­ло­жил отве­дать. Как не был я голо­ден, но не мог преодо­леть отвра­ще­ния и с огор­че­нием отка­зался. Он сразу с востор­гом начал её жевать и жалел только, что нет соли. На этом наша рыбная ловля окон­чи­лась, т. к. в этот день мы на несколько минут расста­лись в толпе и найти друг друга так и не смогли.

Прошло еще несколько дней. Я стал так слабеть, что дойти до реки осве­житься стало для меня собы­тием. Нако­нец, я совер­шенно ясно понял, что еще несколько дней и будет конец. Каждое утро к воро­там изго­роди сносили трупы умер­ших за ночь, и я был уверен, что скоро придет и мой черед. Из разго­во­ров плен­ных я знал, что где-то невда­леке лагерь для воен­но­плен­ных офице­ров и решил перейти туда. Выбрав момент, когда мимо проез­жал верхом какой-то немец­кий офицер, я на лома­ном языке обра­тился с прось­бой пере­ве­сти меня в другой лагерь, т. к. я — офицер. Подо­зри­тельно посмот­рев на мой вид, он сказал что-то солдату и уехал. Солдат махнул мне рукой, я подлез под прово­локу, и он повел меня в офицер­ский лагерь. Лагерь этот поме­щался в неболь­шой роще, и как раз за день перед этим боль­шую группу офице­ров куда-то увели. Нас оказа­лось несколько чело­век, и целая поход­ная кухня с чудным супом. Я чувство­вал как с каждым глот­ком прибы­вали силы.

Посте­пенно в офицер­ский лагерь прибы­вали все новые и новые плен­ные. Через несколько дней нас было 1000 чело­век. Один гене­рал (Ники­тин) — коман­дир кава­ле­рий­ского корпуса, несколько полков­ни­ков и сотни капи­та­нов и лейте­нан­тов. Боль­шин­ство из них было без знаков разли­чия, но неко­то­рые сохра­нили полную форму. Один из немец­ких офице­ров охраны сооб­щил нам, что несколько дней тому назад взят Смоленск, и сейчас идет бой за Москву. (Это была неправда, не знаю, зачем он нам это сказал, но помню, что мы пове­рили) Ночью немцы зачем-то зажи­гали костры в офицер­ском лагере, и у меня надолго оста­нется в памяти, как в первую ночь я лежал у костра, а надо мной стоял часо­вой, добро­душ­ный немец, с кото­рым мы всю ночь прого­во­рили. Он расспра­ши­вал о моей семье и расска­зы­вал о своей жене и детях, кото­рых оста­вил около Киля, он осуж­дал войну, мечтал, как он прие­дет к своим и утешал меня, что скоро все кончится и я тоже смогу вернуться домой. Днем нам абсо­лютно нечего было делать, и как всегда бывает в таких случаях, все время уходило на разго­воры и споры. Присут­ство­вал я и на таком боль­шом собра­нии вроде митинга: языки у многих уже развя­за­лись и гово­рили о том, что теперь будет с Россией. Боль­шин­ство было убеж­дено, что уже где-то в Смолен­ске обра­зо­вано новое русское демо­кра­ти­че­ское Прави­тель­ство. На это возра­жали, что немцы не дадут демо­кра­тии, а если есть Прави­тель­ство, то из белой эмигра­ции и даже назы­ва­лись имена Дени­кина, Милю­кова и Макла­кова. Тогда один темпе­ра­мент­ный оратор, гово­рив­ший с грузин­ским или армян­ским акцен­том, стал кричать, что не все ли равно, кто будет в прави­тель­стве, пусть Дени­кин, пусть эсеры и мень­ше­вики, пусть какой-нибудь Рома­нов, но только Сталина там не будет! Успех этого выступ­ле­ния был громад­ный, все стали так апло­ди­ро­вать и кричать, что сбежа­лись немцы водво­рять поря­док. Уже после, в плену, мне очень часто прихо­ди­лось стал­ки­ваться именно с таким мнением. В особен­но­сти среди крестьян это было доми­ни­ру­ю­щим «Что ты мне про свои партии толку­ешь… не все ли мне равно. Упразд­нят колхозы, НКВД да Сталина, так им все свечку поста­вят, кто б они ни были!».

Нако­нец, нас собра­лось около полу­тора тысячи офице­ров, и рано утром немец­кие солдаты постро­или нас в колонну по четыре, и повели через Минск на юго-запад. Первый день был неуто­ми­тель­ным, часто давали отдох­нуть, а ноче­вать привели в какую-то тюрьму, где мы были первыми после осво­бож­ден­ных заклю­чен­ных. Мы нахо­дили наспех брошен­ные лохмо­тья, газеты, записки. Стены пест­рели разными надпи­сями и подпи­сями. Глав­ным обра­зом просьбы пере­дать на волю, что такой-то осуж­дён на пять, на семь, на десять лет и отправ­ля­ется туда-то и туда-то. Не знаю, дохо­дила ли когда-нибудь такая почта до близ­ких, думаю, что нет, однако, люди видимо хвата­лись за соло­минку. Почув­ство­вав тюрем­ный воздух, наше офицер­ство стало молча­ли­вее и всякие поли­ти­че­ские споры прекра­ти­лись. Следу­ю­щие дни пере­хо­дов дела­лись все труд­нее, кормили плохо, воду давали редко. Потер­тые ноги и общая уста­лость давали себя знать, и появи­лись отста­ю­щие, кото­рые больше не дого­няли. Я долго не мог пове­рить, что боль­ных офице­ров, кото­рые отстают от общей колонны, пристре­ли­вали. Не верил до тех пор, пока сам не стал сдавать и не очутился в хвосте, здесь я видел своими глазами, как немец­кий солдат несколько раз ударил прикла­дом упав­шего офицера, а потом прило­жился… выстрел и солдат спокойно подхо­дит к следу­ю­щему. Следу­ю­щий был я, я вско­чил. Минуту тому назад каза­лось не было сил совсем, а теперь я заша­гал, хотя в глазах были круги… Я шел меха­ни­че­ски, совсем не заме­чая, что ноги у меня пере­дви­га­ются, было такое впечат­ле­ние, что я плыву по воздуху, но плыву медлен­нее, чем хоте­лось бы. Около одной деревни, мимо кото­рой мы прохо­дили, у околицы стояла женщина. Когда я порав­нялся с ней, она замах­ну­лась и бросила что-то в нас. Меня по лицу что-то больно ударило, я инстинк­тивно схва­тил это что-то и это оказался громад­ный, с кулак, кусок сахара! Этот случай спас мне жизнь. В минуту я разгрыз этот кусок и сразу же пришли силы продол­жать наш путь.

На другой день мы пришли к боль­шому полю, кото­рое было все разде­лено прово­ло­кой на боль­шие квад­раты. Это был знаме­ни­тый лагерь № 307 или «лагерь смерти», как назы­вали его плен­ные. В одном квад­рате нахо­ди­лось около 20,000 офице­ров. В другом — бесчис­лен­ное коли­че­ство крас­но­ар­мей­цев. В третьем — кухня и боль­ница. В четвер­том — оркестры духо­вой музыки. В пятом — комис­сары, полит­ра­бот­ники и евреи. Ника­ких построек кроме кухни не было. По всему лагерю — песча­ная почва. Т.к. насту­пили холод­ные ночи, то люди на ночь стали рыть себе ямы и скры­ваться там от холода и дождя, но песок часто обва­ли­вался и таким обра­зом они сами себя хоро­нили. Нас разбили на тысячи, сотни и десятки. Появи­лись тысяц­кие, соцкие и десят­ники. Каждое утро — мучи­тель­ная поверка, вернее, подсчет, и каждое утро на телеге выво­зи­лись трупы. Сначала довольно было одной, а уже через неделю покой­ники не поме­ща­лись и на трех. В день выда­вали кружку супа, кружку воды и 100 гр. хлеба.

Журнал Der Untermensch, 1941–1943 гг.

Преиму­ще­ство этого лагеря было в том, что каждый полу­чал свою порцию, но люди были уже исто­щены, и порции этой явно не хватало. Я опять стал слабеть и при подсче­тах не мог стоять. Таких было много… мы все «сидели» в строю. Одна­жды в лагерь прие­хали немец­кие фото­графы и худож­ники. Я не мог понять, почему они выби­рали себе объек­тами зари­со­вок и фото­гра­фий самые урод­ли­вые, самые некра­си­вые лица. Понял я это только через несколько лет, увидев журнал «Унтер­менш», где были действи­тельно сняты деге­не­ра­тив­ные лица совет­ской армии. Но ведь если поис­кать, то и в герман­ской армии можно было найти подоб­ные физио­но­мии. Дело здесь в том, что журнал дока­зы­вал, что боль­шин­ство русских так выгля­дит. В конце авгу­ста между нами стали ходить слухи, что нас скоро отпра­вят в насто­я­щие лагеря, где о нас будет забо­титься между­на­род­ный крас­ный крест, где будет хоро­шее пита­ние и расска­зы­вали даже жало­ва­ние! И действи­тельно, скоро постро­или первую группу — 700 чело­век — по чинам. Впереди гене­ралы (их набра­лось уже чело­век 15), затем полков­ники и т. д. Нас вывели из лагеря и скоро мы прошли местечко «Бело­под­лязка», где поляки с злобой смот­рели на нас и осыпали прокля­ти­ями. За горо­дом стояли жел.дор. составы. Поса­див по 35 чело­век в теля­чий вагон, нас заперли и мы начали наше путе­ше­ствие по Европе!

Ехали мы шесть дней. В неболь­шое решет­ча­тое окно можно было видеть, где мы проез­жаем. Назы­ва­лись громко назва­ния, и дела­лись сооб­ра­же­ния, куда нас везут. На шестой день на неко­то­рых вывес­ках и рекла­мах мы прочли «Nieder Bayern», что чуть не сыграло траги­че­ской исто­рии (но об этом в своё время). Во всяком случае я решил, и несколько чело­век меня поддер­жало, что мы прие­хали в Нижнюю, т. е. Южную Бава­рию и нахо­димся где-то возле швей­цар­ской границы. Когда мы вышли из вагона, то увидели стан­цию «Hammelburg», назва­ние ничего нам не гово­рило, т. к. сколько мы ни рылись в наших геогра­фи­че­ских позна­ниях, ничего похо­жего не могли вспом­нить. Нас вновь постро­или, и мы торже­ственно прошли через горо­док, на удив­ле­ние мест­ных жите­лей, кото­рые стол­пи­лись, нас разгля­ды­вая. Особенно нас всех пора­зила необык­но­вен­ная чистота города и прически, и костюмы женщин и мужчин, было такое впечат­ле­ние, что в городе живут только «буржуи». Через два часа мы подня­лись в гору и постро­и­лись на боль­шом плацу. Вышел офицер и через пере­вод­чика обра­тился к нам.

Пункт за пунк­том следо­вали наши возмож­ные преступ­ле­ния, кото­рые будут караться смер­тью, тут и побег, и воров­ство, и связь с немец­кой женщи­ной. В заклю­че­ние офицер преду­пре­дил, что т.к. совет­ское прави­тель­ство отка­за­лось подпи­сать конвен­цию между­на­род­ного Крас­ного Креста, то мы не можем рассчи­ты­вать на такое же поло­же­ние как воен­но­плен­ные других наци­о­наль­но­стей. Затем были отобраны несколько чело­век, владе­ю­щих немец­ким языком, и начали состав­лять списки и анкеты. Нако­нец, полу­чив впер­вые обед (тарелку супа из брюквы и воды и 200 гр. хлеба), и пройдя баню, где нас впер­вые смазали какой-то мазью против насе­ко­мых, нас повели через старин­ные ворота в распо­ло­же­ние лагеря. Было первое сентября, 41 года, на башне били 12 часов. Когда мы прохо­дили ворота, невольно прихо­дила мысль: когда и как мы выйдем отсюда? Перед самыми бара­ками нас опять оста­но­вили и стали делить на укра­ин­цев, бело­ру­сов и русских. Это было совер­шенно непо­нятно, вопрос наци­о­наль­но­сти был в Совет­ском Союзе настолько на заднем плане, так редко прихо­ди­лось стал­ки­ваться с этим, что наши офицеры расте­ря­лись. Этот приказ на такое разде­ле­ние был подо­бен тому, что нам пред­ло­жили бы разде­литься на голу­бо­гла­зых, серо­гла­зых и каре­гла­зых. Долго одни пере­бе­гали в русскую группу, другие — в укра­ин­скую. Многие действи­тельно не знали, как опре­де­лять себя, другие комби­ни­ро­вали, что выгод­нее. Нако­нец, с помо­щью немцев русские были водво­рены в 1-й блок, укра­инцы и бело­русы во 2-й. Так как 2-й блок состоял из камен­ных зданий, а 1-й из дере­вян­ных бара­ков, мы поняли, что русским быть не так выгодно.

Нача­лось разме­ще­ние по бара­кам. Каждый полу­чил койку с матра­цем из бумаж­ных вере­вок, миску, ложку и кусок глиня­ного мыла. После 307 лагеря мы себя почув­ство­вали заме­ча­тельно. На другой же день нача­лись вызовы в Гестапо и абвер, десят­ками выво­дили людей на допросы, оттуда возвра­ща­лись они часто изби­тыми до неузна­ва­е­мо­сти. Сразу почув­ство­вали мы боль­шую работу среди нас. Один за одним стали исче­зать евреи, кото­рые еще оста­ва­лись среди нас, полит­ра­бот­ники, комис­сары. Появи­лось много донос­чи­ков, кото­рые ходили от группы к группе, прислу­ши­ва­лись к разго­во­рам, выспра­ши­вали. Как и в Сов. Союзе все быстро набрали воды в рот и ждали своей очереди для вызова. Посту­пали все новые и новые партии плен­ных, пока лагерь Hammelburg не был напол­нен до отказа. Всего совет­ских офице­ров в нем было около 8000 чело­век. Нако­нец, я встре­тил несколько знако­мых офице­ров нашего полка, одного полит­рука и капель­мей­стера еврея. Послед­ние страшно нерв­ни­чали, т. к. есте­ственно имели больше шансов ждать самого сквер­ного. Все, что я мог сделать, это посо­ве­то­вать капель­мей­стеру и полит­руку совсем не выхо­дить днем из барака. Мы сделали само­дель­ные карты из папи­рос­ных коро­бок, кото­рые нашли на помойке и целые дни играли в префе­ранс. Хотя капель­мей­стер выда­вал себя за осетина, в конце концов кто-то донес на него, и когда я утром по обык­но­ве­нию зашел к ним в барак, обоих уже не было.

В это время посте­пенно нам начали давать работу. Первой появи­лась «группа каме­но­те­сов», самых моло­дых и креп­ких, они с утра выхо­дили под конвоем из лагеря и кило­метра за 2 дробили камень. Работа очень тяже­лая, тем более что в конвое попа­да­лись необы­чайно злые и грубые солдаты, кото­рые, если чело­век уста­нет и пере­ста­нет стучать молот­ком, били палками или ремнем по лицу. Другая группа рыла бомбо­убе­жище около домов, где жили немец­кие офицеры. В эту группу попал и я. Грунт был исклю­чи­тельно тяже­лый, камни и глина. Прихо­ди­лось все время рабо­тать моты­гой, разби­вать грунт и потом уже лопа­той выки­ды­вать наверх. В первый же день моей работы со мной произо­шел случай, едва не стоив­ший мне жизни. Плохо сооб­ра­зив, что хочет от нас немец­кий солдат, я начал копать не в том месте, испор­тив линию убежища. Солдат, увидев это, бросился на меня, выхва­тил у меня лопату, надви­нул мне фуражку на глаза и, крик­нув «Russische Schweine!» ударил по затылку. Кровь броси­лась мне в голову… совер­шенно озве­рев, я сорвал фуражку, схва­тил мотыгу и бросился на немца. На мое счастье меня сразу же схва­тили свои же това­рищи и отняли мотыгу. Немец подо­шел ко мне вплот­ную и неко­то­рое время смот­рел на меня с удив­ле­нием… затем вдруг похло­пал по плечу и сказав, что нельзя быть таким серди­тым, вынул сига­реты и пред­ло­жил мне заку­рить. Соблазн был боль­шой, но я все же сказал, что не курю и пошел медленно на свое место продол­жать работу. В один из следу­ю­щих дней в окне напро­тив нашего места работы появи­лась немка, кото­рая долго смот­рела на нас, потом собрав со всех пепель­ниц окурки, она бросила их нам. Позже я понял, что в этом не было жела­ния нас обидеть, в Герма­нии тогда уже было туго с таба­ком, и она, видимо, пожа­лела нас и хотела дать нам поку­рить, но в тот момент мы все приняли это за оскорб­ле­ние, схва­тили лопаты и заки­дали землей окурки. К этому же времени отно­сится наша попытка орга­ни­зо­вать побег. Как я уже гово­рил, мы решили, что нахо­димся где-то около Швей­цар­ской границы, и группа в 6 чело­век, с кото­рой я вместе рабо­тал, сгово­ри­лась бежать. Первое, что мы решили сделать, это собрать запас суха­рей. Расчет был простой. В день мы полу­чаем 200 грамм хлеба, поло­вину каждый из нас прячет, и таким обра­зом через две недели у каждого почти два фунта суха­рей! Через несколько дней после приня­тия этого реше­ния я ночью вижу во сне, что встаю, подни­маю свой матрац и съедаю все сухари. Утром я обна­ру­жил что суха­рей действи­тельно нет. Пришлось делать запасы сначала.

Побег мы решили устро­ить поздно вече­ром, чтобы иметь время до утра, за кото­рое мы сможем много пройти, а быть может и достичь уже желан­ной швей­цар­ской границы. Нам удалось спря­тать одну лопату и кирку, и каждый вечер, когда все ложи­лись спать, мы по два чело­века делали подкоп под прово­локу в том углу лагеря, где дальше всего было от вышки часо­вого и где конча­лись наши бараки. Когда больше поло­вины работы было окон­чено, нача­лись силь­ные дожди, и наш подкоп размыло. На утрен­ней поверке нам объявили, что если не будут выданы те, кто зани­мался подко­пом, весь лагерь на тот день оста­нется без хлеба. Несколько чело­век знали о нашей работе, но никто ничего не сказал и три дня весь лагерь полу­чал поло­вин­ную порцию хлеба. Мы были удру­чены, но впослед­ствии я узнал, что то место где, как мы думали, нахо­дится Hammelburg назы­ва­ется Ober Bayern и если бы мы совер­шили побег, то до швей­цар­ской границы нам пришлось бы пройти несколько сот кило­мет­ров, и конечно, мы были бы пойманы. Настро­е­ние все сгуща­лось. Доносы увели­чи­ва­лись, и одна­жды в убор­ной нашли пове­сив­ше­гося башкира, кото­рый не выдер­жал ожида­ния, гово­рили, что он был полит­ру­ком. При лагере имелась санчасть и нечто вроде госпи­таля на 10 коек. Заве­ды­вал им знако­мый мне врач Воинов. Увидя как-то меня, доктор Воинов пред­ло­жил на несколько дней перейти к нему по болезни почек и отдох­нуть от тяже­лой работы, а за это время он поды­щет что-то более легкое. Я согла­сился и несколько дней провел в каче­стве «боль­ного». За все дни только один раз прихо­дил немец­кий врач, но не обра­тил ника­кого внима­ния на боль­ных (Доктор Воинов многим помо­гал как только мог, и на следу­ю­щий год был пере­ве­ден с рабо­чей груп­пой в какой-то другой лагерь, где за то, что осво­бож­дал от работы плен­ных, был избит палками, и вскоре скон­чался от побоев.) После несколь­ких дней моего пребы­ва­ния в госпи­тале, доктор Воинов пред­ло­жил мне устро­иться в «группу инже­не­ров», кото­рая состав­ляла проэкт пере­обо­ру­до­ва­ния лагеря. Реко­мен­до­вал он меня в каче­стве худож­ника, заве­рив, что боль­шого таланта с меня не спро­сят, а немного рисо­вать я умел. «Группа инже­не­ров» поме­ща­лась в лучшем, свет­лом бараке, рабо­тала, не торо­пясь, и полу­чала лишнюю тарелку супа, что в тех усло­виях счита­лось мини­стер­ским жало­ва­ньем. Мне было пору­чено соста­вить план и рисунки тех клумб и цветов, кото­рые должны быть поса­жены в новом, пере­обо­ру­до­ван­ном лагере! Здесь я впер­вые увидел комен­данта нашего лагеря, выжи­ва­ю­щего из ума старичка с поня­ти­ями о воин­ской чести прошлого века. Он с детской наив­но­стью носился с проэк­тами пере­обо­ру­до­ва­ния нашего страш­ного, голо­да­ю­щего лагеря в какую-то сказоч­ную виллу, утопа­ю­щую в цветах.

Всем нам было совер­шенно ясно, что нико­гда никто не согла­сится с его идеями, но мы честно расхо­до­вали предо­став­лен­ную нам бумагу и цвет­ные каран­даши, и я рисо­вал клумбы и какие-то фанта­сти­че­ские соче­та­ния цветов, кото­рые комен­дант каждый вечер заби­рал домой и, веро­ятно, имел боль­шую коллек­цию наших фанта­зий.

Одна­жды один из инже­не­ров сказал мне, что хочет со мной серьезно пого­во­рить, мы прошли в отда­лен­ный угол лагеря и когда побли­зо­сти никого не оказа­лось, спро­сил меня о моих поли­ти­че­ских взгля­дах. Я несколько неуве­ренно и сбив­чиво стал выкру­чи­ваться, тогда он прямо сказал мне, что в лагере орга­ни­зо­ва­лась анти­ком­му­ни­сти­че­ская группа, кото­рая ставит себе целью вовле­че­ние боль­шого числа плен­ных и путем докла­дов, лекций и бесед вытрав­лять послед­ствия боль­ше­вист­ского учения и пропа­ганды и посте­пен­ного уста­нов­ле­ния собствен­ной подлинно-демо­кра­ти­че­ской плат­формы. Я согла­сился принять участие в работе по орга­ни­за­ции демо­кра­ти­че­ской плат­формы. Назы­ва­лась она громко «Россий­ская народно-трудо­вая партия» и рабо­тала пока сугубо секретно. Каждый вечер, в отда­лен­ном месте лагеря соби­ра­лось 8–10 чело­век и вели споры о плат­форме и даль­ней­шей деятель­но­сти. Хотя разго­вор все время шел о подлин­ной демо­кра­тии, постро­е­ние этой партии было, конечно, далеко не демо­кра­ти­че­ским. Во главе стоял «вождь», кото­рый и начал все это дело, бывший воен­ный следо­ва­тель Семен Алек­сан­дро­вич Маль­цев. Он сам выби­рал членов Прези­ди­ума партии, сам утвер­ждал каждого нового члена. Для того, чтобы начать рабо­тать в этой орга­ни­за­ции, мне пред­сто­яло встре­титься с Маль­це­вым. Помню, что первое впечат­ле­ние было удру­ча­ю­щим: сред­него роста, очень худой, с воспа­лен­ными горя­щими глазами, он был болез­ненно само­уве­рен и само­лю­бив. Он гово­рил о необ­хо­ди­мо­сти подго­то­вить русскую наци­о­наль­ную партию, т. к. скоро немцы разо­бьют Совет­ский Союз и надо будет помо­гать стро­ить новую Россию. Я пришел после этого свида­ния к себе в барак с твер­дым реше­нием в этой группе не рабо­тать, но когда я встре­тился с двумя инже­не­рами из моей группы и сказал им свое мнение, они угово­рили меня остаться, т.к. личность Маль­цева де ничего не решает и как только в эту орга­ни­за­цию вольется масса, мы все пере­де­лаем, но что необ­хо­димо начать зани­маться пере­вос­пи­та­нием наших совет­ских офице­ров и т.д. Я решил подо­ждать и посмот­реть, что будет. Прибли­жа­лось 7 ноября, годов­щина октябрь­ской рево­лю­ции. К этому дню наша «партия» подго­то­вила взрыв. Было решено в этот день разве­сить по лагерю зара­нее состав­лен­ный первый номер газеты «За родину» и призыв ко всем запи­сы­ваться в «россий­скую народно-трудо­вую партию».

В это время, когда я начал рабо­тать в «группе инже­не­ров», там часто бывал один из немец­ких пере­вод­чи­ков — «зондер­фю­рер». Он болез­ненно пере­жи­вал тяже­лое поло­же­ние плен­ных, каждое утро в кармане прино­сил хлеб или карто­фель и поти­хоньку пере­да­вал кому-нибудь, стара­ясь каждый раз пере­дать какому-нибудь новому голо­да­ю­щему. Он же принес нам тщательно пере­пи­сан­ное (хотя и с ошиб­ками) стихо­тво­ре­ние в прозе Турге­нева «Русский язык» и сооб­щал нам послед­ние изве­стия, кото­рые в то время заклю­ча­лись в том, что то тот, то другой город взят немцами и беско­неч­ные тысячи плен­ных в разных направ­ле­ниях. Одна­жды я выска­зал этому зондер­фю­реру мысль о том, что хорошо было бы послать теле­грамму через Женеву хоро­шему моему знако­мому, члену Верхов­ного Совета, сооб­щить в каких усло­виях нахо­дятся русские воен­но­плен­ные и указать на совер­шен­ную необ­хо­ди­мость подпи­са­ния конвен­ции Между­на­род­ного крас­ного креста. Он отве­тил, что пого­во­рит об этом с комен­дан­том. На другой день он пришел сияю­щий и сказал, что комен­дант этим заин­те­ре­со­вался. Мы сейчас же соста­вили текст, и на другой день зондер­фю­рер сказал мне, что теле­грамма с сопро­вож­да­ю­щей бума­гой послана в Берлин. Через неко­то­рое время комен­дант сам ездил в Берлин, где ему обещали, что теле­грамма будет отправ­лена через Констан­ти­но­поль. Но затем все заглохло, и была ли она отправ­лена, я так и не знаю.

Насту­пило 7 ноября, и появи­лась наша газета. Успех был совер­шенно неожи­дан­ный. За несколько дней у Маль­цева заре­ги­стри­ро­ва­лось несколько сот чело­век. Не помню сейчас всей газеты, статьи там были самые различ­ные в смысле убеж­де­ний авто­ров, но помню чей-то очень талант­ли­вый фелье­тон о том, как различ­ные собы­тия пони­мает чело­век, напич­кан­ный совет­ской пропа­ган­дой. Итак, партия вышла из подпо­лья, но ничего, даже мини­маль­ной программы, не было готово. Есте­ственно, что этим собы­тием сразу заин­те­ре­со­ва­лись немцы. Маль­цев и мы все пооче­редно вызы­ва­лись в Абвер и Гестапо, пока вся эта «акция Маль­цева» не была пере­дана одному немец­кому офицеру фон Зиверсу. Он сразу рьяно взялся за дело. Достал нам целый ряд брошюр на русском языке, среди кото­рых были и рели­ги­оз­ного содер­жа­ния, и критика боль­ше­визма и явно наци­о­нал-соци­а­ли­сти­че­ские. В это же время в лагерь стали приез­жать русские старые эмигранты, неко­то­рые из них с неви­дан­ными ранее знач­ками: двугла­вый орел держит лапами свастику. Это, как потом оказа­лось, были члены русской нац. социал. партии, шефом или вождем кото­рой был полков­ник Скалон. Эти люди инте­ре­со­ва­лись круп­ными специ­а­ли­стами или разве­ды­ва­тель­ными сведе­ни­ями, кото­рые поку­пали за кусок хлеба или пачку сига­рет.

С одним из старых эмигран­тов Л. Маль­цев позна­ко­мился и тот заин­те­ре­со­вался нашей орга­ни­за­цией, орга­ни­зо­вав в Берлине сбор посы­лок, кото­рые впер­вые пришли к Рожде­ству, и несколько меся­цев, пока не смени­лось началь­ство лагеря, разре­ша­лись. Содер­жи­мое разда­ва­лось специ­аль­ной комис­сией среди членов партии и особенно исто­щен­ных плен­ных. Особенно нас поддер­жал чеснок. На Рожде­ство к нам в лагерь прие­хал о. Иоанн Шахов­ской в сопро­вож­де­нии о. Алек­сандра Кисе­лева. Было прове­дено несколько бого­слу­же­ний и откры­тых бесед. О.Александр озна­ко­мился с нашей очеред­ной газе­той и выска­зал ряд мнений, кото­рые многих из нас заста­вили заду­маться то ли мы делаем. Приезд этот оста­вил самое благо­при­ят­ное впечат­ле­ние не только на членов партии, но и на не поже­лав­ших изме­нять своим преж­ним убеж­де­ниям. Одна из самых непри­ят­ных стра­ниц того времени — это орга­ни­за­ция немцами русской поли­ции. Орга­ни­зо­вана она была для наблю­де­ния за поряд­ком, но по суще­ству помо­гала гестапо раскры­вать скры­ва­ю­щихся боль­ше­ви­ков и евреев и проводя обыски, открыто грабила воен­но­плен­ных. Во главе её стоял некий лейте­нант Латы­пов, кото­рого боялись все воен­но­плен­ные и кото­рый всту­пил в партию и имел неко­то­рое влия­ние на Маль­цева. Несколько членов партии потре­бо­вали или исклю­чить Латы­пова, или заяв­ляли о своем выходе. Инци­дент этот разре­шился сам собой. Латы­пов был уличен в воров­стве каких-то вещей у работ­ни­ков Гестапо и был выслан из лагеря с неболь­шой рабо­чей коман­дой. Впослед­ствии я слышал, что он был расстре­лян немцами за воров­ство и банди­тизм. К этому времени мы совер­шенно замер­зали в наших фанер­ных бара­ках, т. к. зима была очень суро­вой и т.к. из укра­ин­ского лагеря уже много групп было послано на работы, то в начале января 42 г. адми­ни­стра­ция лагеря объеди­нила нас и мы пере­шли в блок N2, в камен­ные дома. С самого начала орга­ни­за­ции партии в блоке N2 также разви­ва­лось это движе­ние, но т. к. связь между блоками была немцами очень затруд­нена, то разви­ва­лось это движе­ние само­сто­я­тельно, и т. к. «вождь» нахо­дился у нас, то и разви­тие шло более демо­кра­тично. При слия­нии блоков Маль­цев сразу почув­ство­вал оппо­зи­цию. В прези­диум из второго блока вошли гене­ралы Трухин, Благо­ве­щен­ский, Закут­ный, подали заяв­ле­ния в партию гене­ралы Зыбин и Егоров, кроме того несколько полков­ни­ков и инже­не­ров. Члены партии стали требо­вать собра­ний и выбран­ного руко­вод­ства, пока же вся работа заклю­ча­лась в чтении всевоз­мож­ных лекций и бесед, кото­рые прово­дили в бара­ках отдель­ные члены партии.

Среди уезжав­ших на работы было много членов партии, кото­рым выда­ва­лись специ­аль­ные мандаты на вербовку в других лаге­рях. От неко­то­рых из них мы полу­чали специ­аль­ные сооб­ще­ния, неко­то­рые были постав­лены в такие усло­вия, что не могли сооб­щить о своей работе. Всего к тому времени партия насчи­ты­вала около 3000 членов (запись шла только среди офицер­ского состава). Но мы имели сведе­ния о том, что в неко­то­рых других лаге­рях возни­кали подоб­ные движе­ния, но мы не имели возмож­но­сти с ними связаться. Примерно в феврале 1942 года фон Зиверсу удалось дока­зать в Вермахте целе­со­об­раз­ность орга­ни­за­ции Русской Осво­бо­ди­тель­ной Армии, нача­лись частые сове­ща­ния с немец­ким коман­до­ва­нием. Выра­ба­ты­ва­лись уставы, форма и т. д. Помню, что после долгих споров был принят трех­цвет­ный русский флаг, но в углу кото­рого должен был остаться серп и молот. По плану фон Зиверса мы должны были быть пере­бро­шены на какой-то остров Балтий­ского моря, а группа наших пропа­ган­ди­стов должна была прово­дить запись в других лаге­рях. Начался опрос, кто желает «добро­вольно всту­пить в армию, кото­рая с оружием в руках будет бороться с комму­низ­мом». Запи­са­лось примерно 50% лагеря. Только в группе гене­ра­лов было слож­нее. Из 40 чело­век отклик­ну­лось только 7. Встал вопрос об отъезде прези­ди­ума в Берлин. С прези­ди­у­мом же должна была выехать группа в 70 чело­век пропа­ган­ди­стов. Тем време­нем поло­же­ние с пита­нием продол­жало оста­ваться исклю­чи­тельно тяже­лым, и вспых­нула эпиде­мия голод­ного тифа. Смер­тель­ные случаи от голода (глав­ным обра­зом среди моло­дежи) были до этого не так часты. Прибли­зи­тельно несколько десят­ков чело­век в месяц, но тут бороться с тифом орга­низм не смог и люди мёрли сотнями. Нашу группу отъез­жа­ю­щих пере­вели в каран­тин, где мы пробыли около месяца. За это время наме­тился серьез­ный раскол в прези­ди­уме. Нача­лись гром­кие споры, но обе стороны боялись, что если этот раскол произой­дет до отъезда, то немцы не захо­тят нас везти в Берлин, пока мы не дого­во­римся, а все были убеж­дены, что дого­во­риться уже нельзя. Маль­цев и неболь­шая с ним группа видела возмож­ность выхода движе­ния на широ­кую дорогу, только если наша партия будет постро­ена по образцу немец­кой нац.-социалистической партии, что хозя­е­вами поло­же­ния в России будут немцы и наша задача помочь им нала­дить на Родине жизнь. Один из после­до­ва­те­лей Маль­цева дохо­дил в спорах даже до того, что утвер­ждал высшую миссию вели­кого герман­ского народа, кото­рый де куль­ту­рен, а наш народ — плебс, некуль­тур­ный, и мы должны быть благо­дарны немец­кому народу.

Боль­шин­ство же членов прези­ди­ума было настро­ено явно враж­дебно к этим мнениям, кото­рые несо­мненно сумел привить фон Зиверс. В очень резкой форме мы возра­жали против миссии герман­ского народа, гово­рили, что мы должны восполь­зо­ваться этой войной, чтобы вызвать войну граж­дан­скую, что мы третья сила в этой войне и что если вместо НКВД в Россию придет Гестапо, то наша задача столк­нуть с спины народа Гестапо и т.д. Нако­нец, в оппо­зи­ции возник заго­вор. К сожа­ле­нию, гене­ралы Трухин и Закут­ный были от нас отде­лены и отправ­лены в другой лагерь (Острау [Вустрау — ИП]). Во главе заго­вора встали гене­рал Благо­ве­щен­ский и инже­нер Живо­гля­дов. Было решено сразу по приезде в Берлин объявить немцам о расколе, о том, что с Маль­це­вым мы рабо­тать отка­зы­ва­емся и выпу­стить свое обра­ще­ние к воен­но­плен­ным.


Публи­ка­цию подго­то­вил автор теле­грам-канала «Cоро­кин на каждый день» при поддержке редак­тора рубрики «На чужбине» Климента Тара­ле­вича (канал CHUZHBINA).


Читайте также «Арка­дий Шевченко. Самый глав­ный побег из СССР»

Поделиться