«След лисицы»: мистический рассказ Бориса Юльского

Я рад с вами поде­литься, на мой взгляд, одним из лучших расска­зов русских харбин­цев. Здесь есть всё: и даль­не­во­сточ­ная природа, и взаи­мо­от­но­ше­ния русских с китай­цами, и даже русские старо­веры, коих в Мань­чжу­рии было немало.

Русские старо­веры села Рома­новка вместе с япон­ским фото­гра­фом, Мань­чжу­рия, 1930-е гг.

В 1930-х гг. Борис Михай­ло­вич Юльский служил в русской Горно-лесной охране — воен­ном подраз­де­ле­нии из русских людей, призван­ном бороться с несмет­ными полчи­щами хунху­зов, потому что лучше русских этого не умел никто. Такая жизнь нало­жила отпе­ча­ток и на прозу писа­теля: всюду у него леса, сопки, избы хунху­зов, деревни и так далее, что резко контра­сти­рует с круп­ным по мест­ным меркам Харби­ном во многих расска­зах Несме­лова.

«Jehol, Manchuria, in Winter», 1932 год, Pieter Irwin Brown (1903−1988 гг.)

Образы Юльского — это почти всегда беско­неч­ные просторы, на кото­рых нико­гда не знаешь, что встре­тишь за ближай­шим холмом. И отряд хунху­зов или медведь-шатун — далеко не худшее, с чем можно столк­нуться. С худшим стал­ки­ва­ется герой сего­дняш­него рассказа.


«След лисицы»

Борис Михай­ло­вич Юльский (1911−1950 гг.)

Впер­вые опуб­ли­ко­вано в журнале Рубеж № 19,
г. Харбин, 1939 год.

Женщина, умер­шая нехо­ро­шей смер­тью, превра­ща­ется в лисицу с волшеб­ными и злыми свой­ствами. Она может казаться живой женщи­ной, может гово­рить на языке людей. Но чело­век не должен верить ей, как бы прекрасна она ни была: мёрт­вая женщина отра­вит его душу и выпьет его жизнь для того, чтобы продол­жать своё суще­ство­ва­ние в образе оборотня-лисицы.
Китай­ское пове­рье

1

К вечеру Сама­рин понял, что заблу­дился.

Сгуща­лись сумерки, и снег на скло­нах сопок стал синим. На западе, где опус­кался зелё­ный зана­вес зимнего заката, ряд лист­вен­ниц резко выри­со­вы­вался на вершине скали­стого гребня. Кустар­ники высту­пали тёмными пятнами.

Сама­рин устал. Убитая коза, прито­ро­чен­ная к спине, замёрзла и приоб­рела дере­вян­ную твёр­дость. Верёвки резали плечи сквозь ватную куртку. А винтовка как будто бы стала весить вчет­веро больше, и правое пред­пле­чье ныло от длитель­ного напря­же­ния.

Он оста­но­вился и отце­пил ледя­ные сосульки с подстри­жен­ных усов. Мест­ность была незна­ко­мой. Веро­ятно, он ушёл слиш­ком далеко. А во всём вино­вата эта прокля­тая лисица — подстре­лен­ная лисица, по следу кото­рой он шёл столько времени, не заме­чая ни уста­ло­сти, ни даже, самое глав­ное, направ­ле­ния, по кото­рому шёл.

И, пожа­луй, он слиш­ком поздно спохва­тился, когда повер­нул и пошёл по следу обратно.

След терялся в серых сумер­ках. На рассто­я­нии трёх-четы­рёх шагов его уже не было видно. Иногда Сама­рину каза­лось, что он прохо­дит вторично по тому же самому месту, и тогда и овла­де­вало подо­зре­ние: может быть, он запу­тался, сделал петлю и снова продви­га­ется вперёд?..

Видимо, лисица была ранена легко, если смогла пробе­жать такое рассто­я­ние. Крови на снегу не было видно уже давно — по всей веро­ят­но­сти, рана застыла и затя­ну­лась на морозе. А след был ровный и чёткий.

Сама­рин вторично проклял своё упрям­ство, побу­див­шее его отпра­виться на охоту в одиночку. Ведь мест­ность была почти незна­кома ему, а силь­ные впечат­ле­ния кажутся заман­чи­выми только тогда, когда они впереди.

Он нащу­пал в кармане коробку спичек. Как странно думать, что от такого пустяка, как эта малень­кая коробка, может зави­сеть чело­ве­че­ская жизнь!.. Не будь её, впереди ледя­ным призра­ком стояла бы смерть. Посте­пен­ный пере­ход в небы­тие под колю­чим мерца­нием зимних звёзд. Гово­рят, что замер­за­ю­щим в послед­ний момент грезится лето, горя­чее солнце, берега, опро­ки­ну­тые в голу­бых озёрах…

Инте­ресно, как воспри­няли бы изве­стие о его смерти знако­мые? Что могла поду­мать Лёля?.. Веро­ятно, она решила бы, что это не случайно и что причина этого — её отказ. Навер­няка она поду­мала бы так!..

Вспом­нив о ней, Сама­рин на корот­кое время почув­ство­вал пустоту, открыв­шу­юся в сердце, как четыре месяца тому назад после реши­тель­ного объяс­не­ния с Лёлей.

— Мне очень жаль… — запи­на­ясь, сказала она тогда. И, отстра­ня­ясь от него, отни­мая руку, кото­рую он взял, опять повто­рила, словно заучен­ное, что «ей очень жаль, но…».

— Я не знал, что был непри­я­тен вам! Простите… — выпря­мился он, прини­мая вид оскорб­лён­ного благо­род­ства. — Всего хоро­шего!

— Ах, Дима!.. — поры­ви­сто метну­лась к нему она. Но, увидев на его лице кривую делан­ную усмешку, сжала губы и медленно отвер­ну­лась к окну.

Именно в этот день он, спаса­ясь от острой тоски, бросил мало­до­ход­ное место стра­хо­вого инкас­са­тора, сменив его на солдат­скую винтовку и поли­цей­ский мундир. И вот уже четыре месяца, как он на неболь­шом посту русской лесной поли­ции, в семи­де­сяти верстах от ближай­шего города и в двена­дцати — от малень­кого русского посёлка, засе­лён­ного охот­ни­ками-старо­об­ряд­цами…

Маль­чишки из русского старо­вер­че­ского села Рома­новка, Мань­чжу­рия, 1930-е гг.

Звёзды высту­пили ярко, небо потем­нело, и снег окутался фиоле­то­вой вуалью. Лисий след поте­рялся в темноте. Только на западе небо ещё отли­вало зелёно-буты­лоч­ным отблес­ком, и на этом фоне выри­со­вы­вался гребень с мохна­тыми лист­вен­ни­цами.

Сама­рин попра­вил винтовку и начал подни­маться вверх по склону. Там, на вершине, были дере­вья, там можно разве­сти боль­шой жаркий костёр…

Ближе к вершине снег был менее глубо­ким. И нако­нец дере­вья обсту­пили Сама­рина сумрач­ными туман­ными колон­нами. Мороз­ный ветер взвил из-под ног сухой, неви­ди­мый в темноте снег. Трес­нул под ногой валеж­ник. Вот ещё немного спуститься, и можно соби­рать хворост для костра.

И тогда Сама­рин увидел огонёк. Он мель­кал и пога­сал по мере движе­ния Сама­рина, прячась за дере­вьями и снова пока­зы­ва­ясь из-за них. Огонёк был внизу, прибли­зи­тельно у самой подошвы сопки. И это не был мига­ю­щий отсвет костра — это был ровный огонёк в окне чело­ве­че­ского жилья, может быть фанзы китайца-зверо­лова, ставив­шего здесь свои западни. Огонёк манил. Там было тепло и ночлег под крышей. И Сама­рин реши­тельно двинулся вниз.

«Machuria Winter», совре­мен­ный китай­ский худож­ник Belle Yang (楊萱)

2

Фанза стояла у подошвы сопки, а за ней тёмной массой наме­чался лес. Свет прохо­дил сквозь промас­лен­ную бумагу, кото­рой было закле­ено окно. Сама­рин снял с плеча винтовку и, на случай держа её напе­ре­вес, отыс­кал дверь. Распах­нув её, он оста­но­вился на пороге.

В фанзе горела подве­шен­ная к потолку керо­си­но­вая лампа. Чело­ве­че­ская фигура медленно подня­лась с нар навстречу Сама­рину. Это был высо­кий старик-китаец в стёга­ном халате. Он, прищу­рив­шись, старался разгля­деть неожи­дан­ного гостя.

— Ламо­уза?.. — внезапно сказал он с оттен­ком удив­ле­ния.

Вслед за этим с покры­того цинов­кой кана поднялся другой китаец — моло­дой, рябой, с ястре­би­ным лицом и подстри­жен­ными ёжиком воло­сами. Он, видимо, спал и только что проснулся.

Сама­рин продол­жал стоять у порога, вгля­ды­ва­ясь внутрь. В углу от котла, вмазан­ного в низкий очаг, подни­мался густой пар. Слева, за пере­го­род­кой, послы­шался шорох, и женский голос что-то гортанно спро­сил.

Закрыв за собою дверь, Сама­рин опустил винтовку. Старик, щурясь, смот­рел на него. Сама­рин указал жестом на дверь и, стара­ясь гово­рить как можно понят­нее, объяс­нил, что замёрз и пришёл согреться.

— Сего­дня очень холодно… — в тон ему отозвался по-китай­ски старик и отстра­нился, давая дорогу. Указав на кан, он пред­ло­жил садиться.

Сама­рин, не расста­ва­ясь из предо­сто­рож­но­сти с винтов­кой, снял со спины замёрз­шую козу. Она упала на земля­ной кол с костя­ным стуком.

— О-о-о!.. — почти­тельно протя­нул старик. И, опять указы­вая на кан и кланя­ясь, вторично пред­ло­жил садиться.

Сама­рин сел, поста­вив винтовку между колен. Тело охва­ты­вало теплом, шедшим от нагре­того кана. Старик китаец смот­рел с добро­душ­ным любо­пыт­ством, и посте­пенно мысль, что он мог попасть в стано­вище хунху­зов, стала поки­дать Сама­рина. Это были, веро­ятно, зверо­ловы, как он перво­на­чально пред­по­ла­гал. Тем более что здесь нахо­ди­лась женщина.

Он обер­нулся к пере­го­родке, откуда слышался её голос, и увидел её. Она стояла, придер­жи­вая рукой синюю зана­веску, заме­няв­шую дверь. Её длин­ный ярко-голу­бой халат пере­ли­вался шёлком в свете лампы. И в её жесте — подня­той руке, отки­ды­ва­ю­щей зана­веску, — было столько изуми­тель­ной грации, что она пред­став­ля­лась Сама­рину вопло­ще­нием фанта­сти­че­ского сна. Он долго смот­рел на эту точё­ную узкую фигуру, окутан­ную голу­бым шёлком, и только затем пере­вёл взгляд на её лицо.

Сначала ему пока­за­лось, что это — обман зрения, что это свет лампы придаёт лицу такие очер­та­ния… Но вот женщина сделала два мягких шага вперёд, тени на лице пере­ме­сти­лись, и Сама­рин увидел, что очер­та­ния его таковы же и сейчас. Он нико­гда не встре­чал таких черт среди китай­ских женщин. Это лицо было удиви­тельно правиль­ным и краси­вым почти евро­пей­ской красо­той. И только широ­кие скулы и глаза — боль­шие, но по-азиат­ски удли­нён­ные — выда­вали в женщине её расу.

Однако, несмотря на это, Сама­рин сразу же поду­мал, что такой красоты он не встре­чал нигде и нико­гда.

Женщина медленно подо­шла ближе и вошла в круг света от лампы, а шёлк её платья замер­цал голу­быми блест­ками. Она пристально смот­рела на Сама­рина, потом опустила ресницы и покло­ни­лась ему.

Постер компа­нии «Южно-Мань­чжур­ские Желез­ные Дороги» с китай­ской краса­ви­цей, 1930-е гг., Мань­чжоу-Го.

3

До сих пор Сама­рин нико­гда не жалел о том, что не знал в совер­шен­стве китай­ского языка. Но теперь это пока­за­лось ему непро­сти­тель­ным упуще­нием.

Они — хозя­ева фанзы и Сама­рин — сидели на кане перед низень­ким столи­ком. С трудом объяс­ня­ясь на лома­ном языке, Сама­рин разо­брал, что моло­дой китаец и девушка — дети старика. Зимой они ставят западни, а летом сеют куку­рузу. Вот и всё.

Странно, он испы­тал огром­ное облег­че­ние, когда узнал, что эта женщина — не жена моло­дого рябого китайца, а его сестра. Поймав себя на этом чувстве, Сама­рин искоса посмот­рел на неё. Она ставила на стол посуду — малень­кие низкие чашечки.

Её ресницы были опущены, прида­вая мисти­че­скую зага­доч­ность удли­нён­ным полу­за­кры­тым глазам. Один раз он встре­тился с ней взгля­дом. Глаза у неё были осле­пи­тельно чёрные, и, уловив их взгляд на себе, Сама­рин покрас­нел.

Моло­дой китаец угрюмо молчал. Его глаза каза­лись непо­движ­ными, неми­га­ю­щими, кругло-жёлтыми, как у ястреба или другой хищной птицы. Старик держался более общи­тельно. Он с охотой отве­чал на все вопросы Сама­рина, кивая голо­вой. Русский поли­цей­ский пост?.. О, это далеко, целый день пути! Хунхузы?.. Нет, здесь их не было давно! Они боятся, они теперь ушли отсюда!..

На столике появи­лась боль­шая миска с мясом. Кита­янка взяла чашку Сама­рина, поло­жила ему мяса и подви­нула котёл с рисом. Потом она налила чего-то из жестя­ного чайника в малень­кую чашечку и тоже подви­нула к Сама­рину. Он почув­ство­вал запах горя­чего ханшина. Кита­янка улыб­ну­лась и знаком пред­ло­жила выпить.

Он выпил одну чашечку, а вслед за ней другую. По жилам разлился огонь. Сама­рин погру­зился в прият­ное безраз­ли­чие. В мозгу поплыл лёгкий туман.

Потом он хотел что-то спро­сить у старика, но, обер­нув­шись к нему, увидел, что старика уже нет, а моло­дой рябой китаец подни­ма­ется и выхо­дит из-за стола. Только кита­янка была здесь — сейчас она сидела на краю кана, странно улыба­ясь Сама­рину.

От её взгляда, от этой улыбки его словно обдало огнём. Он припод­нялся и скло­нился к ней.

— Как тебя зовут?.. — настой­чиво зашеп­тал он. — Как тебя зовут?..

Она легко отстра­ни­лась гибким змеи­ным движе­нием и, полу­за­крыв глаза, пока­чала голо­вой. Её пальцы, тонкие, изуми­тельно изящ­ной формы, придви­нули к Сама­рину чашечку с ханши­ном. Он выпил залпом и снова почув­ство­вал, как жидкое пламя разли­лось по всему телу.

Женщина теперь сидела совсем близко. Осто­рожно, ожидая, что она вновь ускольз­нёт, Сама­рин накло­нился ниже. Но она не ускольз­нула. Её руки вдруг сильно и цепко охва­тили его шею. Перед самым своим лицом он увидел до невоз­мож­но­сти чёрные, вдруг забле­стев­шие глаза и алый, как свежая рана, рот. А когда женщина, с силой сомкнув пальцы на затылке Сама­рина, припала ртом к его рту, огнен­ный вихрь захлест­нул его мысли, а туман окутал голову, словно припод­нял тело и понёс куда-то на мягких колы­шу­щихся волнах…


Видео­за­пись под-япон­ской Мань­чжу­рии 1930-х гг., в кото­рой проис­хо­дит действие рассказа.


4

Сама­рин очнулся от ноющей боли в ногах. И сразу увидел: он лежит связан­ный на кане, с руками, прикру­чен­ными к туло­вищу. Ноги были стянуты тонкой верёв­кой. Верёвка впива­лась в тело, и ноги немели.

А в фанзе проис­хо­дило что-то необыч­ное. Кроме старика, его рябого сына и кита­янки там был ещё один китаец — моло­дой, в мехо­вой куртке и шапке с ушами. Он что-то тороп­ливо расска­зы­вал, сопро­вож­дая свои слова резкими жестами.

Сама­рин повер­нул голову, отыс­ки­вая взгля­дом женщину. Она стояла у проти­во­по­лож­ной стены, нагнув­шись над каном. В руках у неё был маузер, в кото­рый она движе­нием опыт­ного стрелка вкла­ды­вала боевую обойму…
Видимо, обита­тели фанзы торо­пи­лись уходить. Женщина была в корот­кой стёга­ной куртке и кожа­ных улах, прикру­чен­ных к икрам тонкими ремеш­ками.

Сама­рин слабо засто­нал, стара­ясь пере­рвать верёвку. Снова почув­ство­ва­лась боль в ногах. Кита­янка обер­ну­лась к нему. Её глаза пристально оста­но­ви­лись на его лице, а рот искри­вился насмеш­ли­вой и злой улыб­кой. Теперь она каза­лась олице­тво­ре­нием торже­ству­ю­щей мести. Но, несмотря на это, она была так прекрасна, что Сама­рин на миг забыл об опас­но­сти, грозив­шей ему, и, как заво­ро­жён­ный, смот­рел на угло­ва­тый излом из бровей и искри­вив­шийся в злой усмешке яркий рот.

Старик крик­нул что-то, пока­зав рукой на дверь. В руках у него была винтовка. Рябой китаец и другой, в мехо­вой куртке, быстро вышли из фанзы. Старик после­до­вал за ними, оста­вив дверь откры­той.

Теперь в фанзе, где лежал Сама­рин, оста­лась только женщина. Она, изогнув­шись, как боль­шая кошка, стала медленно прибли­жаться к Сама­рину. На одно мгно­ве­ние у него появи­лась надежда, что она осво­бо­дит его, пере­ре­жет верёвки…

Вот она накло­ни­лась над ним и, блестя глазами, провела рукой по его лицу. Так кошка играет с мышью… Потом, вдруг выпря­мив­шись, подняла руки вверх, прямо к висев­шей на крючке керо­си­но­вой лампе. Резкое движе­ние рук сверху вниз — и перед глазами Сама­рина метну­лось падав­шее пламя. Вслед за этим он услы­шал дребезг разби­того стекла, и струя пламени взви­лась кверху, разли­ва­ясь рекой вспых­нув­шего керо­сина…

Силуэт женщины скольз­нул к выходу из фанзы, и до ушей Сама­рина доле­тел тихий смех.

Керо­син горел, разли­ва­ясь по полу огнен­ным пото­ком. Пламя быстро пере­хо­дило к кану, и Сама­рин уже начи­нал чувство­вать бившую от него струю жара. Вот огонь уже подби­ра­ется к ногам… Как жжёт ступни, какая невы­но­си­мая боль!!! От боли плывут перед глазами крас­ные пятна.

Сама­рин напря­гает послед­ние усилия, хочет порвать верёвки и видит: на краю кана сидит, свесив по-чело­ве­че­ски ноги, лисица. Она искоса смот­рит на него и хихи­кает. Потом начи­нает смеяться всё громче и громче, взвиз­ги­ва­ю­щим, лающим смехом… Пламя пышет и подни­ма­ется всё выше… Крас­ный хвост лисицы взмё­ты­ва­ется перед глазами. Он метёт сквозь огонь снеж­ную пургу… Ноги жжёт нече­ло­ве­че­ской болью. Где-то слышится выстрел, затем другой, потом залп и частый винто­воч­ный треск. И огонь, нахлы­нув сума­сшед­шим пото­ком, покры­вает всё, зали­вает созна­ние жгучей крова­вой волной…

Иллю­стра­ция япон­ского худож­ника Kawanabe Kyōsai (1831−1889 гг.)

5

В корот­кие моменты, когда к Сама­рину возвра­ща­лось созна­ние, он чувство­вал, что его куда-то везут. Он видел скло­няв­ши­еся над ним русские боро­да­тые лица и слышал отры­воч­ные фразы разго­вора. Один раз чьи-то руки забот­ливо попра­вили на санях овчин­ную шубу, кото­рой он был прикрыт, а голос рядом сказал:

— Кажись, очнулся?..

— Пущай лежит, не тревожь… — произ­нёс голос с другой стороны, и снова стало слышно только поскри­пы­ва­ние поло­зьев по снегу.

Откры­вая глаза, Сама­рин видел над собой днев­ное голу­бое небо с редкими облач­ками, а впереди — круп гнедого коня, запря­жён­ного в сани. Потом начи­нало пуль­си­ро­вать в висках, голову охва­ты­вало жаром, и перед глазами вспы­хи­вали пляшу­щие языки огня. Рыжий лисий хвост взме­тал снеж­ную вьюгу… Хохо­тали визг­ли­вые голоса… И горя­чий, как крово­то­ча­щая рана, рот тянулся к его губам…

Окон­ча­тельно он пришёл в себя значи­тельно позже. Открыв глаза, увидел перед собой малень­кое окно русской избы и угол с почер­нев­шими старин­ными иконами, под кото­рыми висело выши­тое поло­тенце. У окна сидела моло­дая женщина в пёст­ром ситце­вом платке и таком же сара­фане.

Провин­ци­аль­ная Мань­чжу­рия, 1930-х гг.

«Веро­ятно, я в старо­об­ряд­че­ском поселке…» — с усилием поду­мал Сама­рин и, обра­ща­ясь к женщине, тихо позвал:

— Послу­шайте!..

Женщина вздрог­нула и, отло­жив шитьё, быстро подня­лась с лавки.

— Погодьте, я мужи­ков позову… бояз­ливо сказала она, направ­ля­ясь к двери.

После этого Сама­рин долго разго­ва­ри­вал с плот­ным рыже­бо­ро­дым старо­об­ряд­цем-охот­ни­ком. В ответ на бессвяз­ные расспросы Сама­рина тот тряс голо­вой и упрямо повто­рял:

— Ника­кая фанза не горела. Потому эту фанзу ещё в прошлом году ваши охран­ники нашли. Тогда она и сгорела…

Сама­рин раздра­жённо дока­зы­вал, что фанза была целой. Она сгорела именно в эту ночь. Что за смысл гово­рить ему небы­лицы, когда он отлично помнит, как огонь жёг его ступни, когда он связан­ный лежал на кане!..

Старо­об­ря­дец удив­лённо посмот­рел на него.

— Ноги-то вы обмо­ро­зили, а не пожгли… — нако­нец сказал он, чуть усме­ха­ясь.

— Кабы не мы с зятем, так вы совсем бы кончи­лись там! В этой горе­лой фанзе мы вас и нашли…

Он помол­чал, погла­дил бороду и, поду­мав, заме­тил:

— А в этой фанзе, верно, тогда кита­янка была. Только её убили ваши же охран­ники. Она с глава­рём у хунху­зов жила. Им тогда кто-то сказал, что русские близко, они фанзу подо­жгли и уйти хотели. Только не ушли — самого главаря убили, ещё одного хунхуза и кита­янку. Гово­рят, она тоже отстре­ли­ва­лась. Из маузера…

Сама­рин умолк, пора­жён­ный. В мыслях возни­кала какая-то пута­ница. Женщина из тайги с осле­пи­тель­ной ярко­стью вспом­ни­лась ему. Но кто же она тогда?.. Ведь он видел её, гово­рил с нею, чувство­вал прикос­но­ве­ние её губ…

Рыже­бо­ро­дый охот­ник снова пока­чал голо­вой. Он долго смот­рел на Сама­рина, затем сказал:

— А вы бы лучше не думали об этом. Мало ли какие нава­жде­ния бывают… Вот засту­ди­лись, забо­лели — и приме­ре­щи­лось. Думать не надо…

Сама­рин расте­рянно молчал. Потом тихо и покорно согла­сился:

— Хорошо, я не буду…


6

У него оказа­лось воспа­ле­ние лёгких. Кроме этого, были обмо­ро­жены пальцы на ногах… По узко­ко­лейке, проло­жен­ной на лесную концес­сию, его довезли до желез­ной дороги. Через сутки он был в Харбине.

Фото­кар­точка Харбина 1930-х гг.

В боль­нице он лежал в боль­шой общей палате. Два пальца на правой ноге пришлось ампу­ти­ро­вать, и Сама­рин, непо­движно лёжа на спине, ощущал как бы зуд на самом конце отня­того боль­шого пальца. Кажется, вспо­ми­нал он, так бывает всегда после ампу­та­ции.

А в один из тех дней, когда в боль­ницу допус­ка­лись посе­ти­тели, он, безучастно смотря в дверь, вдруг увидел среди входив­ших Лёлю. Да, он не ошибся, это действи­тельно была она!.. Но как, каким обра­зом она могла узнать, что он здесь?.. У неё было печаль­ное лицо, и в глазах отра­жа­лась тревога, когда она подхо­дила к его койке. Видимо, она не знала, как начать разго­вор, и безмолвно оста­но­ви­лась у изго­ло­вья.

Сама­рин хотел припод­няться ей навстречу, хотел сказать, что беско­нечно рад её приходу.

Но, уже гото­вясь заго­во­рить, внезапно понял, что это будет неправда. Он видел сейчас перед собой чужую, мало­зна­ко­мую девушку и с изум­ле­нием чувство­вал, что её появ­ле­ние стес­няет его. Так бывает при визите случай­ного знако­мого, с кото­рым совсем не о чем гово­рить…

«Зачем она пришла?.. — скольз­нула непри­ят­ная мысль. — Что ей нужно?..»

Лёля стояла перед койкой, опустив глаза и пере­би­рая паль­цами реме­шок сумочки.

— Дима… — нако­нец прого­во­рила она. — Дима, я не хочу, чтобы ты думал обо мне так…

— Как? — коротко пере­спро­сил Сама­рин и сам, услы­шал свой голос, удивился, что он звучит безраз­лично и сухо. Раньше он нико­гда не гово­рил с Лёлей таким тоном.

— Ведь ты уехал из-за меня? Да?.. — неуве­ренно спро­сила она полу­шё­по­том.

— Знаешь, я хотела сказать тебе, что была тогда глупой, что я…

— Ну, вот ещё!.. — как-то развязно пере­бил Сама­рин. И равно­душно доба­вил:

— Пожа­луй­ста, не надо об этом.

Может быть, Лёля ожидала пылких фраз, призна­ний и клятв. Во всяком случае, этого тона и того, что сказал Сама­рин, она не ждала. Её глаза широко откры­лись, и в них появи­лось выра­же­ние край­ней расте­рян­но­сти.

— Изви­ните… — после корот­кой паузы сказала она, овла­дев собой и нервно кусая губы. — Тогда я пойду. До свида­ния…

— До свида­ния, — отозвался Сама­рин и отвер­нулся к стене, чтобы не видеть, как она будет уходить.

Лёжа непо­движно, с закры­тыми глазами, он старался объяс­нить себе свой посту­пок. Леля стала ему чужой… Но почему?.. Ведь ещё недавно он думал о ней совсем по-другому. Отчего же сейчас случи­лось так? Что заста­вило его оттолк­нуть её сего­дня?..

И вдруг в мозгу сверк­нула яркая, как блеск стали на солнце, мысль. Словно он долго и безуспешно старался что-то вспом­нить и вот теперь нако­нец вспом­нил!

В памяти мгно­венно встала картина: жёлтый свет керо­си­но­вой лампы, и в этом свете — гибкая фигура, зако­ван­ная в свер­ка­ю­щий голу­бой шёлк, как в латы, стоя­щая с подня­той рукой у отки­ну­той зана­вески…

Нет, он не только сейчас вспом­нил её! Он не забы­вал её нико­гда!.. Но только в этот момент он понял, что подсо­зна­тельно думал о ней всё время. И именно эта подсо­зна­тель­ная мысль толк­нула его на сего­дняш­ний посту­пок.

Так что же, в конце концов, случи­лось с ним тогда, в забро­шен­ной фанзе?.. Ведь он ясно помнил огнен­ный поток, разлив­шийся по полу и быстро подби­рав­шийся к кану, на кото­ром он лежал. Помнил даже ощуще­ние боли от ожогов… Или, может быть, это был бред?.. Может быть, так, о кото­рой он подсо­зна­тельно думал все эти дни, — только плод его разго­ря­чён­ной бредом фанта­зии? Или призрак женщины, убитой около этой фанзы, как гово­рил рыжий старо­вер?.. Значит, тогда её нет? Но этого не может быть — она живая, она суще­ствует!.. Нужно найти её, увидеть её снова и убедиться, что всё это было наяву! Рыже­бо­ро­дый охот­ник что-то от него скрыл. Нужно узнать, нужно разга­дать эту загадку…

К вечеру у Сама­рина подня­лась темпе­ра­тура. В жару он снова шёл по следу лисицы, видел огонёк в фанзе у подно­жья сопки и откры­вал дверь… Старик китаец что-то гово­рил ему, кланя­ясь и беспре­станно кивая, как глиня­ный болван­чик. А она медленно прибли­жа­лась, улыба­ясь ярким ртом, и глаза её мерцали, как чёрные звёзды…


7

На малень­кий охран­ный пост он вернулся месяц спустя. Вернулся поху­дев­шим и угрю­мым. Иногда среди разго­вора он вдруг умол­кал и пристально оста­нав­ли­вал взгляд на одной какой-нибудь точке… Но всё это вспом­нили и отме­тили уже потом. Сначала это никому не пока­за­лось особенно стран­ным.

А одна­жды утром Сама­рин неожи­данно исчез… Он не вернулся к вечеру. Не было его и на следу­ю­щий день.

И только значи­тельно позже на пост явился китаец-зверо­лов. Он долго кланялся и нако­нец расска­зал о том, что видел.

В этот день он возвра­щался от постав­лен­ных запад­ней домой, в деревню, и увидел в снегу лисий след… Но он знает, что на закате солнца нико­гда нельзя идти по лисьему следу. Того, кто пойдёт, ожидает плохое… Конечно, не пошёл и он. Но, возвра­ща­ясь, он увидел след чело­века. Это был след русского — китайцы не ходят в сапо­гах. След шёл за боль­шой пере­вал. А вместе с этим следом тесно пере­пле­тался уходив­ший туда же круп­ный след лисицы.

Фото­гра­фия зимней Мань­чжу­рии, вторая поло­вина XX века.

Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала «Письма из Влади­во­стока» при поддержке редак­тора рубрики «На чужбине» Климента Тара­ле­вича (канал CHUZHBINA).


Читайте также сати­ри­че­скую заметку о русских в Париже «“Россия-Го” Ильфа и Петрова»

Поделиться