«Сторублёвка. Давняя харбинская быль»

Вплоть до 1950-х годов в тече­ние примерно ста лет Мань­чжу­рия просто кишела разбой­ни­ками-хунху­зами. Это слово в пере­воде с китай­ского значит «крас­но­бо­ро­дый» или «рыже­бо­ро­дый». До 1920-х годов они орудо­вали и в моём родном Примо­рье, но затем, надо отдать долж­ное, совет­ская власть смогла обес­пе­чить доста­точ­ную непро­ни­ца­е­мость границы (пресле­дуя, впро­чем, отнюдь не цели борьбы с хунху­зами), и на терри­то­рии СССР это явле­ние вымерло.

Так пожи­вали хунхузы в бытность Россий­ской Импе­рии до рево­лю­ции 1917 года.

Но в Мань­чжу­рии вокруг Харбина были порой не просто банды, а целые армии хунху­зов. Чаще всего они отли­ча­лись одно­вре­менно удиви­тель­ными трусо­стью и жесто­ко­стью — каче­ствами, кото­рые, к сожа­ле­нию, слиш­ком часто идут рядом. Если же порой где-то объяв­ля­лась банда, кото­рая не сбегала при первых ответ­ных выстре­лах, она довольно скоро стано­ви­лась извест­ной. И с такими разбой­ни­ками прихо­ди­лось сосу­ще­ство­вать русским людям, кото­рых в Мань­чжу­рии жило около двух­сот-трёх­сот тысяч в разное время. Именно русских людей и стара­лись привле­кать япон­ские власти на борьбу с хунху­зами, потому что у них это полу­ча­лось лучше всего благо­даря опыту деся­ти­ле­тий охраны КВЖД.

А так они пожи­вали в бытность когда Мань­чжу­рия верну­лась в лоно земель китай­ских в 1920-е годы.

Но неко­то­рым русским прихо­ди­лось не воевать, а сосу­ще­ство­вать с хунху­зами. О таком случае и расска­зы­вает Несме­лов. Действие проис­хо­дит ещё в гоминь­да­нов­ские времена до япон­ской окку­па­ции китай­ской Мань­чжу­рии в 1930-х гг., а примерно в декабре 1926 или 1927 года.


«Сторуб­лёвка. Давняя харбин­ская быль»

Напи­сано в 1945 году, в Харбине.
Арсе­ний Несме­лов (1889−1945 гг.)

Русский мир Харбина в объяв­ле­ниях на стра­ни­цах журнала «Рубеж», февраль 1929 года. Русское насе­ле­ние Харина дохо­дило в межво­ен­ную эпоху до 300 тысяч, а русское насе­ле­ние всего Китая превы­шало полмил­ли­она.

I

Перед празд­ни­ками, недели за две до Нового года, редак­тор вечер­ней газеты Яков Льво­вич давал своим сотруд­ни­кам специ­аль­ные зада­ния для двух празд­нич­ных номе­ров — ново­год­него и рожде­ствен­ского. Призвал он в свой каби­нет и репор­тера Костю Кран­цева. В хоро­шей, дружно сколо­чен­ной редак­ции «вечерки» отно­ше­ния между стар­шими и млад­шими служеб­ными рангами были самые това­ри­ще­ские — все друг с другом были на «ты».

И редак­тор Яша сказал репор­тёру Косте:

— Ну, тебе, Кран­цев, зада­ние стан­дарт­ное. Собе­рёшь анкету ново­год­них поже­ла­ний. Есть?

— Есть! — отве­тил Костя.

— Конечно. Тебя не учить, ты наш премьер. К бале­рине Андог­ской загля­нешь. Пони­ма­ешь?

— Конечно! — мотнул голо­вой Костя. — За ней же наш изда­тель ухажи­вает. К доктору Крошки ну тоже надо будет зайти — он мою жену лечит.

— Валяй, он пого­во­рить любит. Коммер­сан­тов не забудь, кото­рые нам дают рекламу. К Ивану Ивано­вичу Рого­зин­скому загляни, он нам всем вроде папаши.

— К Степану Гаври­ло­вичу тоже надо будет. Кто из нас Ощеп­кову не должен?
Словом, в пять минут редак­тор и репор­тер наме­тили всех анке­ти­ру­е­мых, и Костя уже хотел было поки­нуть каби­нет, как вдруг у Яши, поме­шан­ного на жела­нии ожив­лять газету, то есть снаб­жать её ориги­наль­ным мате­ри­а­лом, блес­нула в голове новая мысль.

— Стой! — сказал он Кран­цеву. — Вот что, Костя. Ты ведь уголов­ный репор­тёр, сколько твоя память хранит всевоз­мож­ных необык­но­вен­ных случаев из город­ской жизни. И страш­ных, и смеш­ных. Не напи­шешь ли к рожде­ствен­скому номеру расска­зик, пони­ма­ешь, расска­зик из нашей город­ской жизни? Сможешь?

Открытка с видом Харбина, 1920-е гг., Китай.

— Смогу, конечно! — не поду­мав даже, отве­тил Кран­цев. — Случаев у меня, конечно, за десять лет работы в вечерке нако­пи­лось сколько угодно. А рассказ напи­сать, что же, долго ли? Напри­мер, о гайке, помнишь?

— Нет, о гайке не годится, — помор­щился Яша. — Тут, пони­ма­ешь, что-нибудь этакое, рожде­ствен­ское надо. Высо­кое даже, но с ужасом, с нечи­стой силой, что ли. С призра­ками!

— Есть и с призра­ками, — тотчас же отклик­нулся Кран­цев. — В Москов­ских-то казар­мах, помнишь? Дом с приви­де­ни­ями? Когда ещё я, по твоему пору­че­нию, всю ночь приви­де­ние подсте­ре­гал в коров­нике. И подсте­рёг. Приви­де­ние-то сосе­дом оказа­лось. Роман­ти­че­ская исто­рия.

— Ну, хотя бы в этом роде. Но ты поста­райся! Может быть, у тебя талант белле­три­ста обна­ру­жится. Многие репор­тёры так в боль­шие писа­тели выка­раб­ка­лись, напри­мер, Диккенс, а у нас Леонид Андреев. Вот и всё.

— Ладно! — усмех­нулся репор­тер. — Ты меня славой Леонида Андре­ева не прельщай, ты лучше хоро­ший гоно­рар заплати, скажи там в конторе, — и Кран­цев отпра­вился в сотруд­ни­че­скую отпи­сы­ваться.

Фото­гра­фия Харбина 1920-х гг., интер­на­ци­о­наль­ного русско-китай­ского города оказав­ше­гося вне России после Рево­лю­ции 1917 года.

II

Косте, пареньку неглу­пому и даже с обра­зо­ва­нием, каза­лось, что напи­сать рассказ так же просто, как «верхушку» в газете — то есть боль­шую сенса­ци­он­ную заметку о каком-нибудь ограб­ле­нии, людо­во­ров­стве или пожаре с чело­ве­че­скими жерт­вами.

Однако дело оказа­лось не так. Заметка требо­вала лишь точного описа­ния того, что видели глаза и слышали уши. Вот и всё. Для постро­е­ния же рассказа — этого оказа­лось недо­ста­точно. Надо было описать то, что глаза не видели, надо было создать жизнь; быть хотя бы маленько, но всё-таки твор­цом.

Это во-первых. Но это было ещё, так сказать, впол­беды. В описа­ниях, в «разго­во­рах», т. е. в диалоге, помог бы Яша, извест­ный белле­трист, автор нашу­мев­шего романа, пере­ве­дён­ного на несколько иностран­ных языков. Было и нечто другое, что мешало Косте выпол­нить прибыль­ное зада­ние шефа.

Это другое заклю­ча­лось в том, что те сюжеты, кото­рые были инте­ресны в пере­сказе немно­гими словами, при попытке уложить их в распро­стра­нён­ный рассказ сразу же стано­ви­лись скуч­ными. Интриги не полу­ча­лось, завязка не завя­зы­ва­лась, не было неожи­дан­но­сти и в развязке.

— Ничего не выхо­дит у меня с расска­зом! — жало­вался Костя своей супруге Раичке.

— Какая-то жвачка полу­ча­ется, а не рассказ.

— Ну и плюнь! — утешала Раичка мужа. — Очень тебе нужно возиться! Пойдём лучше ужинать к Татосу.

— Жалко! Всё-таки четверт­ную за рассказ запла­тили бы. Как раз к празд­ни­кам!

И хотя Костя, прервав муки твор­че­ства, шёл к Татосу кушать купаты, шашлык и пить кахе­тин­ское № 5, но всё-таки продол­жал думать о рассказе. И случай ему помог — четверт­ная не уплыла от его вечно тающего кармана. Она попала туда, злодейка, хотя рассказ его, всё-таки, в конце концов, напи­сан­ный, — так и не увидел света. Но это случи­лось уже по совсем другой причине.

Соби­рая ново­год­нюю анкету поже­ла­ний, Костя, как и хотел, загля­нул к доктору Крош­кину. Крош­кин был бога­тыми чело­ве­ком и считался в городе лучшим эску­ла­пом. Конечно, как это всегда бывает в отно­ше­нии врачей, кое-кто пору­ги­вал его коно­ва­лом, но разве на всех угодишь?

Ныне недей­ству­ю­щий Софий­ский собор Харбина — храм Китай­ской право­слав­ной церкви. Был построен в 1923–1932 годах. Фото­гра­фия 1930 года. После ухода русских из Харбина в конце 1940-х гг. собор пришёл в запу­сте­ние и исполь­зо­вался как склад для торгов­цев с рынка, распо­ла­гав­ше­гося в районе Первого харбин­ского универ­мага. В период куль­тур­ной рево­лю­ции суще­ство­вали планы разру­шить храм. Долгие годы собор нахо­дился в полней­шем запу­сте­нии. Неко­то­рое время в здании храма разме­ща­лось рабо­чее обще­жи­тие.

Во всяком случае, если другие врачи отка­зы­ва­лись лечить, то шли к Крош­кину, рассуж­дая так:

— Уж этот или уморит враз, или выле­чит. Реши­тель­ный мужчина!

Но на вид Крош­кин не произ­во­дил впечат­ле­ния реши­тель­ного чело­века — скром­ный, тихий и даже застен­чи­вый, боль­шой люби­тель пого­во­рить на высо­кие темы: об искус­стве, о лите­ра­туре и науке и даже о вечно­сти и о Боге.

Между прочим, я хочу преду­пре­дить чита­теля, что рассказ наш отно­сится ко време­нам давно прошед­шим, ещё гоминь­да­нов­ским. Всё с той поры в нашем городе ради­кально изме­ни­лось, улуч­ши­лось, конечно; и собы­тие, давшее репор­теру Кран­цеву сюжет для рассказа, в наше время, к счастью, уже произойти не может. Другими словами, всё это дело давно минув­ших дней и старины глубо­кой. Давно уже нет в городе и симпа­тич­ного доктора Крош­кина.

Так вот, Костя сидит в его каби­нете.

Между докто­ром и Костей обшир­ный стол, прикры­тый поверх тради­ци­он­ного зелё­ного сукна ещё толстым зеркаль­ным стек­лом. Под этим стек­лом какие-то фото­гра­фии, картинки, — всё это Косте, уже не в первый раз посы­ла­е­мому к Крош­кину, хорошо знакомо. И вдруг он среди подсте­коль­ного содер­жи­мого видит нечто новое: не первой свеже­сти кредит­ный билет стои­е­н­ного досто­ин­ства.

В те времена в городе ходили блажен­ной памяти даяны, курс иены был высок; кто имел к этому возмож­ность, иены прибе­ре­гал, скап­ли­вал. И, конечно, сторуб­левка, да еще как напо­каз поло­жен­ная под стекло пись­мен­ного стола в доктор­ском каби­нете, не могла не заин­те­ре­со­вать репор­тёра даже чисто профес­си­о­нально.

— Фаль­ши­вая? — спро­сил он.

— Нет, самая насто­я­щая, — отве­тил Крош­кин. — Храню как память. Это мой гоно­рар за один из недав­них визи­тов. Заме­ча­тель­ный случай!

— Меди­цин­ский случай заме­ча­тель­ный? — спро­сил Кран­цев, навост­ряя репор­тёр­ские уши.

— Нет, в меди­цин­ском отно­ше­нии случай самый зауряд­ный — абсцесс на ладони, вызван­ный зано­зой. Заме­ча­те­лен он в ином смысле. В смысле необык­но­вен­но­сти поло­же­ния, в какое у нас в городе могут попа­дать врачи.

— Расска­жите, доктор! — попро­сил Костя, вытас­ки­вая из кармана блок­нот.

— Вы за сколько же визи­тов полу­чили эти сто иен?

— Всего за один, — отве­тил Крош­кин. — Но он мог мне стоить жизни!

— Доктор, ради Бога… я слушаю, — даже затре­пе­тал Костя, пред­чув­ствуя нали­чие сенса­ции, «верхушки» на третью стра­ницу вечерки строк на 250 с заго­лов­ком «квад­рат­ным» на все семь копеек.

И доктор не стал томить репор­тёра.

— Дней десять назад, — начал он, — когда я уже закан­чи­вал приём, ко мне явился китаец. Одет хорошо, даже богато, но как— то не по росту, точно не в своё: ботинки явно велики, а штаны коротки, пиджак тоже сидит на могу­чих плечах так, что сразу видно, что он едва натя­нут, вот-вот по швам трес­нет.

Вы знаете, я по-китай­ски не говорю. Знаю всего слов десять: тунда-путунда, ю-мею. У меня пере­вод­чик. Зову его. В чём дело? И вдруг заме­чаю я — я ведь чело­век наблю­да­тель­ный, — что мой Ли, кото­рый, присту­пая к испол­не­нию своих обязан­но­стей, обычно с паци­ен­тами-сооте­че­ствен­ни­ками держится гордо, надменно, чем меня, скром­ного чело­века, часто застав­ляет сердиться, — теперь вдруг словно пере­ро­дился. Кланя­ется, сгиба­ется в три поги­бели, лепе­чет униженно. А с прочими он словно сам доктор. А я у него за помощ­ника. Что такое, думаю, и спра­ши­ваю:

— Что это за чело­век, Ли?

— Его, — отве­чает тот, — шибко важный люди!

— Гене­рал?

— Нетуля. Его не казён­ный люди, его купеза. Но очень важный купеза. Шибко бога­тый.

Хунхузы, 1920-е гг., Китай.

Меня это удовле­тво­рило. Зная, как китайцы прекло­ня­ются перед богат­ством, перед день­гами, я пове­рил Ли.

— Что у него болит? — спра­ши­ваю я. — На что жалу­ется?

— Его нету боль­ной, — отве­чает пере­вод­чик. — У него мадама боль­ная есть. Он вас просит поехать к нему. Его машина ждёт.

— Далеко ли?

— В Чэньхэ.

— Такая даль! Впро­чем, машина есть?

— Машина есть, — повто­ряет Ли. — Его гово­рит, что он, сколько ваша проси, столько и запла­тит. Только просит поско­рее ехать. У мадам рука распухла, она кричи есть.

—  Хорошо, скажи ему, что через полчаса я закончу приём, и мы поедем. Ты поедешь со мной.

Мне пока­за­лось, что пред­ло­же­ние ехать со мной, кото­рое Ли прини­мал обычно с охотой, ибо от боль­ных пере­па­дало кое-что и ему, на этот раз было принято им без удоволь­ствия. Он почти­тельно сказал несколько слов посе­ти­телю, кото­рый, отве­чая, отри­ца­тельно затряс голо­вой. Ли пере­вёл мне, что в пере­вод­чике нужды нет, что, мол, капи­та­нов бойка хорошо гово­рит по-русски.

Я попро­сил посе­ти­теля подо­ждать меня в приём­ной и скоро к нему вышел. В прихо­жей, наде­вая пальто, он выта­щил туго наби­тый бумаж­ник и дал Ли десять даянов.

У подъ­езда моей квар­тиры стоял авто­мо­биль. Это была карета с шофё­ром-китай­цем. Мы сели и помча­лись. Садясь так вот, с неиз­вест­ным мне чело­ве­ком, я часто думал, что в усло­виях нашего тепе­реш­него быта с разными убий­ствами, ограб­ле­ни­ями и похи­ще­ни­ями врач — совер­шенно безза­щит­ный чело­век. Вот везут вас будто бы к боль­ному, а завезти могут чёрт знает куда. И все концы в воду — ищи ветра в поле. Но на этот раз даже этих мыслей у меня не было — на душе у меня было совер­шенно спокойно.

Li Yili (李毅力), (1954 год рожде­ния), Qijiang, Chongqing, Hometown Record, 2004

Едем. Добра­лись по ужас­ной дороге до Чэньхэ. Думаю, ну, сейчас увижу дворец этого самого ходеньки. Доби­ра­емся до окра­ины поселка. Шофёр умень­шает ход. Нако­нец-то!

Уже совсем темно. Оста­нав­ли­ва­емся. Я соби­ра­юсь выле­зать и подни­маю свой чемо­дан­чик со шпри­цами, неко­то­рыми инстру­мен­тами и лекар­ствами, кото­рые я всегда беру с собой, когда отправ­ля­юсь визи­ти­ро­вать.

Машина оста­но­ви­лась. Обе дверцы распа­хи­ва­ются, в карету вска­ки­вает несколько китай­цев, одетых просто­на­родно, и я… бьюсь в их вдруг схва­тив­ших меня руках. Пыта­юсь кричать, но мне уже зажи­мают рот, мне завя­зали глаза.

И мы снова мчимся.

Вы можете себе пред­ста­вить, что я пере­жи­вал? Я, конечно, тотчас же понял, что я попался на их прими­тив­ную хитрость, что я почти пропал. И я отлично пони­мал, что о сопро­тив­ле­нии нечего и думать, что при первой же попытке, скажем, к бегству я буду момен­тально убит. Мне оста­ва­лось только одно — поко­риться. В таком случае за своё осво­бож­де­ние на меня будет нало­жен выкуп, вернее, ограб­ле­ние, но что же делать, жизнь дороже денег.

Так мы и мчались. Я молча­ливо, с завя­зан­ными крепко глазами, мой же плени­тель о чём-то гово­рил с китай­цами, заско­чив­шими в машину. Ника­кой враж­деб­но­сти они ко мне не прояв­ляли. Даже наобо­рот, кто-то из них сунул мне в рот сига­рету и сказал:

— Ваша кури, пожа­луй­ста! — И дал огня. Заку­рил я с насла­жде­нием. Табак успо­коил нервы.

Сколько прошло времени? Ах, не спра­ши­вайте! Мы мчались и мчались, может быть, кружи­лись по тому же Чэньхэ, а может быть, были уже за его чертой.
И вдруг — стоп, оста­новка.

Я слышу голоса многих подбе­га­ю­щих к машине людей, их китай­скую речь, и думаю на опер­ный мотив:

— Что час гряду­щий мне гото­вит?

Дверь нашей кареты раскры­ва­ется. У меня всё ещё завя­заны глаза, но я чувствую это по волне пахнув­шего холод­ного воздуха. Мне снимают повязку, закры­вав­шую глаза. Я выхожу.

Темно, но не так уж, чтобы не разли­чить ближай­ших пред­ме­тов. Передо мной фанза, и около неё несколько земля­нок. Два окошечка фанзы осве­щены. Китаец, привез­ший меня, жестами указы­вает, что я должен следо­вать за ним. Я пови­ну­юсь.

И тут, у самых дверей фанзы, я вижу невы­со­кий столб, врытый в землю. К этому столбу привя­зан китаец в халате.

Выра­же­ние его глаз, когда он глянул на меня, я до сих пор не могу забыть: так могут смот­реть, такой взгляд может быть лишь у приго­во­рён­ных к смерт­ной казни! И какой! Ну конечно, замёрз­нуть через несколько часов привя­зан­ным к этому столбу. И только тут я по-насто­я­щему испу­гался, я понял, что дело нешу­точ­ное, что, может быть, и меня ждет такая же участь. Не окажусь ли я через час рядом с ним у этого же самого столба?

Но как я мог изме­нить свою судьбу? Я должен был делать то, что мне прика­зы­вают.

Я вошёл в фанзу.

Она была дурно осве­щена малень­кой керо­си­но­вой лампоч­кой, и я не сразу разо­брал, кто поднялся из-за стола мне навстречу. Лишь через несколько секунд глаза мои осво­и­лись с обста­нов­кой, и я мог разгля­деть того, перед кем так подо­бо­страстно скло­нился китаец, похи­тив­ший меня из дому и привез­ший в эту трущобу.

Пойман­ные хунхузы перед смерт­ной казнью, Русская Мань­чжу­рия. Начало ХХ века, до 1917 года.

Это был китаец огром­ного роста, одетый просто, но тепло — на нём была ватная куртка, крытая хоро­шим мате­ри­а­лом, и ватные штаны, запря­тан­ные в сапоги. На боку его болтался жёлтый дере­вян­ный ящик — кобура маузера. Глаза с изры­того оспой лица смот­рели смело, муже­ственно.

— С изры­того оспой лица? — спро­сил Кран­цев, на секунду приоста­но­вив свой бега­ю­щий по бумаге каран­даш.

— Да, да! — доктор значи­тельно поднял глаза. — С изры­того оспой лица… Передо мной был сам Коря­вый!

— Господи, Господи, — проле­пе­тал Костя. — Сам Коря­вый! Да ведь это же вот какая сенса­ция!

III

Сделаем малень­кое отступ­ле­ние. Теперь имя, вернее, кличка Коря­вый нашим моло­дым чита­те­лям ничего не скажет. Но лет пятна­дцать тому назад наво­дила она трепет на жите­лей Харбина.

Коря­вый — это была кличка атамана боль­шой шайки хунху­зов, терро­ри­зи­ро­вав­шей как Харбин, так и его окрест­но­сти. Ника­кой особен­ной храб­ро­стью бандиты из шайки Коря­вого не отли­ча­лись, даже больше того, они были трусами и убегали при малей­шем же намеке на возмож­ность сопро­тив­ле­ния со стороны их жертв. Весь ужас для насе­ле­ния заклю­чался в том, что Коря­вый рабо­тал в полном контакте с суще­ство­вав­шей в то время гоминь­да­нов­ской поли­цией.

Именно это и делало Коря­вого неуло­ви­мым (его никто не пытался ловить) и действи­тельно гроз­ным для безза­щит­ного насе­ле­ния.

Но продол­жаем рассказ доктора Крош­кина.

Мы рассмат­ри­вали друг друга, я — с душев­ным трепе­том, он — довольно добро­душно.

— Здрав­ствуй, — сказал он мне. — Ваша доктор Крош­кин?

— Да, — отве­тил я. — Я доктор Крош­кин.

— Моя мадама боль­ная есть, — пояс­нил бандит. — У него рука ломайла, и только тут я обра­тил внима­ние на то, что в фанзе кто-то стонет. Взгля­нув направо, я увидел на кане лежа­щую чело­ве­че­скую фигуру.

— Ваша моя мадама лечи могу? — опять обра­тился ко мне Коря­вый.

— Могу, — отве­тил я. — Но надо осмот­реть боль­ную.

— Конечно, — Коря­вый сказал несколько слов по-китай­ски. Женщина с кана стону­щим голо­сом отве­тила ему. Веро­ятно, это озна­чало, что она не в силах подняться, потому что привез­ший меня китаец, уже скинув­ший пальто, бросился к кану и стал помо­гать боль­ной.

Я попро­сил Коря­вого посве­тить мне. Он бросил кому-то несколько слов по-китай­ски. Чьи-то услуж­ли­вые руки схва­тили лампочку со стола и прибли­зили к боль­ной. Я увидел совсем юное женское личико, весьма привле­ка­тель­ное — кита­янке едва ли было больше 16–17 лет. Это личико пылало от жара.

Кисть левой руки у боль­ной оказа­лась замо­тана гряз­ной тряп­кой.

Я стал возиться с её рукой. Попав в профес­си­о­наль­ную плос­кость, я спокойно занялся своим делом, совер­шенно забыв о том, где нахо­жусь. Я обна­ру­жил абсцесс на ладони, вызван­ный, как мне сказали, зано­зой. Вся рука была выма­зана какой-то чёрной мазью, остро пахнув­шей керо­си­ном. Кроме того, кисть руки оказа­лась крепко пере­тя­ну­той шнур­ком, что и услож­нило воспа­ли­тель­ный процесс.

Я выру­гался, пере­ре­зал шнур, потре­бо­вал горя­чей воды и стал отмы­вать отвра­ти­тель­ную мазь. Теперь уж я распо­ря­жался, как и подо­бает. Затем я достал из своего чемо­дана всё, что мне требо­ва­лось для малень­кой опера­ции, то есть для вскры­тия нарыва: инстру­менты, вату, марлю, дезин­фи­ци­ру­ю­щие сред­ства.
Увидев ланцет, кита­я­ночка испу­га­лась и стала хныкать.

— Ваша режь хочу? — спро­сил меня Коря­вый.

— Да, — отве­тил я.

— Её говори, не надо резать.

— Тогда её поми­рай есть, — строго сказал я. — Обяза­тельно поми­рай.

Кита­я­ночка ещё похны­кала, но поми­рать не захо­тела.

— Её говори, режь могу, — дал разре­ше­ние Коря­вый.

Я присту­пил к делу. Не прошло и полу­часа, как нарыв был вскрыт, гной удален, рана промыта и рука забин­то­вана. Кита­янка сразу же почув­ство­вала облег­че­ние; когда же я ещё дал ей прогло­тить таблетку укреп­ля­ю­щей патен­тики, то она совсем воспря­нула духом и попро­сила кушать.

Харбин 1920-х гг.

Тут я сказал, что своё дело я сделал, что боль­ная через несколько дней будет совсем здоро­вой, но что ей ежедневно надо делать пере­вязки, пока её рука совсем не зажи­вёт. Я с полчаса ещё растол­ко­вы­вал Коря­вому, как надо делать пере­вязки, и снаб­дил его запа­сом марли, ваты и буты­лоч­кой рива­нола.

Коря­вый побла­го­да­рил меня и пригла­сил к столу: подали очень вкус­ные пель­мени и пред­ло­жили горя­чей ханы.

Тут Коря­вый сказал мне:

— Ваша видел люди у столба?

— Видел, — отве­тил я.

— Его тоже доктор есть. Китай­ский доктор. Его плохо моя мадам лечи. Моя думаю совсем кончай его. Моя так думай: хоро­ший доктор — хорошо, плохой доктор — совсем плохо. Такой люди совсем не надо живи.

Итак, пока я возился с боль­ной, разго­ва­ри­вал с Коря­вым и угощался его пель­ме­нями, в десяти шагах от меня замер­зал чело­век. Я, конечно, не мог отне­стись к этому равно­душно. Но, с другой стороны, я и сам ещё не знал, что будет со мной. Отпу­стят меня домой с миром или Коря­вому всё-таки захо­чется взять с меня выкуп? А то, может быть, меня ещё заста­вят жить в этом разбой­ни­чьем гнезде до тех пор, пока рука бабенки совсем не зажи­вет. Вы пони­ма­ете меня, моё поло­же­ние?

— Ещё бы… Конечно! — не отры­ва­ясь от запи­сы­ва­ния, отве­тил Костя. — Дальше, доктор, пожа­луй­ста!

— И вот, — продол­жал Крош­кин, — я самым вежли­вым и даже нежным тоном, каким гово­рят с каприз­ными детьми или со слабо­ум­ными, стал дока­зы­вать моему хозя­ину, что вины за китай­ским докто­ром боль­шой нет, что он просто неуч, как боль­шин­ство китай­ских врачей-само­учек. Лучше, мол, было бы простить его, взяв с него обеща­ние нико­гда больше не зани­маться враче­ва­нием.

Но на Коря­вого моя логика не подей­ство­вала.

Он отри­ца­тельно мотал голо­вой. Он гово­рил, что если бы и отпу­стил его, то только бы за хоро­ший выкуп. Но доктор беден, взять с него нечего, поэтому пусть лучше он замёрз­нет.

— А ваша, — закон­чил он свою речь, — может теперь ехать домой. Ваша от наша спасибо. Моя сразу видит, что теперь моя мадам хорошо есть, — тут он выта­щил из своего пояса толстень­кую пачку денег, выбрал из неё вот эту самую сотен­ную бумажку, — Крош­кин посту­чал по стеклу, — и, протя­нув её мне, сказал: «Ваша скоро празд­ник, пожа­луй­ста, возьми за работу».

Я бы, конечно, с удоволь­ствием отка­зался от этого гоно­рара. Но мой отказ обидел бы, быть может, бандита. За стеной же фанзы уже зата­рах­тел заво­ди­мый мотор авто­мо­биля, привез­шего меня в это разбой­ни­чье гнездо.

Я побла­го­да­рил и взял сторуб­лёвку. Один из банди­тов преду­пре­ди­тельно держал моё пальто. Я должен был одеваться.

Но ведь в десяти шагах от меня, за стеной фанзы поги­бал чело­век! Нет, я не мог уехать, я должен был сделать ещё попытку спасти его.
Ведь чело­ве­че­ская жизнь! Эту жизнь надо было спасти во что бы то ни стало! Ей-богу, я бы встал на колени перед разбой­ни­ком, если бы имел хоть малей­шую надежду размяг­чить его бандит­ское сердце. Но разум мне подска­зы­вал, что тут надо было действо­вать иначе.

«Ведь китайцы народ прак­ти­че­ский», — поду­мал я, и блестя­щая мысль осенила мою голову. Я сказал:

— Слушайте, началь­ник! Дайте мне этого доктора. Я буду с ним зани­маться, обучу его, и он станет врачом. Тогда он будет рабо­тать для вас и запла­тит вам выкуп. Так вам будет от него польза. Если же он замёрз­нет, то пользы вам не будет от этого ника­кой.

Коря­вый поду­мал и сказал:

— Это правильно. Ваша хорошо гово­рит.

Словом, несчаст­ный эску­лап через несколько минут был введён в фанзу. Ему дали горя­чей ханы, пель­ме­ней. Видимо, живу­чий от природы, он быстро отошёл и, когда ему расска­зали, в чем дело, бухнулся в ноги сперва перед Коря­вым, а потом передо мной. Мой отъезд, таким обра­зом, несколько задер­жался.

Скоро я, опять с завя­зан­ными глазами, уже нёсся домой. Рядом со мной сидел и выру­чен­ный мной китай­ский лекарь. Нас довезли до первых домов Чэньхэ и здесь выса­дили. Машина унес­лась куда-то, я же знаками объяс­нил лекарю, чтобы он шёл куда хочет, что мне теперь нет дела до него.

— Моя не касайся! — сказал я, и он меня понял. Ещё раз бухнув­шись передо мной в ноги, он исчез в темноте, а я дошёл до оста­новки легко­вых машин и поехал домой. Вот и всё.

Харбин 1920-х гг.

IV

Дня через два Костя принёс в редак­цию свой рожде­ствен­ский рассказ, — он понра­вился и Яше, и всем нам.

— Из тебя, Костя, — гово­рили мы прия­телю, — если не Диккенс, то уж Леонид Андреев обяза­тельно выйдет. Вот оно где таланты скры­ва­ются, оказы­ва­ется!

Но увы! Чудес­ный рассказ Кости так и не увидел света — в печать он не попал.
И вот почему: доктор Крош­кин вдруг обра­тился к Яше со слёз­ной моль­бой — рассказа о визите его к хунху­зам не печа­тать. Оказа­лось, что спасён­ный им китай­ский лекарь всё-таки явился к нему и потре­бо­вал, чтобы он испол­нил обеща­ние, данное Коря­вому, то есть учил бы его всем тайнам евро­пей­ского враче­ва­ния.

Крош­кин прогнал нахала. Лекарь ушёл, но сказал, что будет жало­ваться Коря­вому. А тут ещё этот рассказ! Вдруг о нём узнает Коря­вый — что тогда будет!

Доктор так нерв­ни­чал, что решил даже поки­нуть Харбин навсе­гда, пере­ехать в Шанхай, что позже им и было выпол­нено. Правда, Костину работу он всё-таки опла­тил, выдал ему за нена­пе­ча­та­ние рассказа двадцать пять гоби, что автора несколько утешило. А то уж он начал было ворчать:

— Вот и сделайся тут, в Харбине, Леони­дом Андре­евым… При нали­чии Коря­вых, управ­ля­ю­щих нашей жизнью!..

Шанхай 1920-х гг.

Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала «Письма из Влади­во­стока» при поддержке редак­тора рубрики «На чужбине» Климента Тара­ле­вича (канал CHUZHBINA).


Читайте также рассказ Арсе­ния Несме­лова о Чехо­сло­вац­ком леги­оне «Труд­ный день пору­чика Мухина»

Поделиться