«Петербургский сувенир» Нины Берберовой

И снова в нашей рубрике появ­ля­ется Нина Бербе­рова — клас­сик русской эмигрант­ской прозы. Её рассказ, кото­рый я выбрал сего­дня, — это пример того, за что я люблю лите­ра­туру. Это окно (ну или глазок) в драма­ти­че­скую исто­рию част­ной русско-эмигрант­ской судьбы, где раскры­ва­ется эпоха, а также можно посмот­реть на извест­ные места и собы­тия с необыч­ного ракурса.

Нина Бербе­рова, 1937 год, Париж

Бербе­рова раскры­вает перед нами судьбу семьи русских интел­ли­ген­тов К-овых — питер­ских стари­ков из интел­ли­ген­ции, встро­ив­шихся в новую совет­скую жизнь и имею­щих родствен­ни­ков в Бель­гии. Может пока­заться, что это звучит необычно, но таких семей до начала сталин­ских чисток было довольно много, и особенно в бывшем Петер­бурге среди широ­ких слоев «бывших людей».

Старики К-овы воспи­ты­вали внука Васю, но всё держа­лось на «отце» семей­ства — пожи­лом профес­соре. После его смерти супруга начи­нает хлопо­тать о выезде из СССР в Бель­гию с внуком. И вот удача — ей дают разре­ше­ние… на внука. За ним в Ленин­град на корабле отправ­ля­ется Гастон Гасто­но­вич из Брюс­селя, и друже­люб­ными глазами иностранца чита­тель видит бывшую русскую столицу сере­дины 1930-х гг., в кото­рой тому дове­лось жить и рабо­тать на закате импе­рии.

«Прачки», 1930-е гг., Фёдор Арту­ро­вич Изен­бек (1890−1941 гг.), Бель­гия

Рассказ напи­сан в 1937 году, и я более чем уверен, что он списан с реаль­ной исто­рии, свиде­те­лем рассказа кото­рой и была Бербе­рова. Можно только пред­ста­вить, какое счастье выпало реаль­ному Васе бежать из комму­ни­сти­че­ского рая в уютный запад­но­ев­ро­пей­ский уголок нака­нуне репрес­сий, начала Вели­кой Отече­ствен­ной войны и блокады Ленин­града. Как известно, Бель­гия почти не сопро­тив­ля­лась немцам, а посему отде­ла­лась лёгким буржу­аз­ным испу­гом… каким веро­ятно отде­лался бы и «реаль­ный Вася», да и сама Бербе­рова прожив­шая всю войну в Париже.


«Петер­бург­ский суве­нир»

Нина Нико­ла­евна Бербе­рова (1901−1993 гг.)
Париж, 1937 год.

«Черё­муха в стакане», 1932 год, Кузьма Серге­е­вич Петров-Водкин (1878−1939 гг.)

Запу­тан­ные семей­ные связи К-овых были таковы: дедушка, извест­ный русский худож­ник, совре­мен­ник Поле­нова и Сури­кова, умер лет двадцать тому назад. Бабушка жила в Петер­бурге на пенсии, вместе с сыном, Яковом Ивано­ви­чем, жена­тым вторым браком, и внуками. Внуки эти были частью от первого брака Якова Ивано­вича, частью от второго. Кроме того, у его тепе­реш­ней жены от первого мужа, профес­сора Крас­ной акаде­мии, были свои дети, в то время как первая жена Якова Ивано­вича жила за грани­цей, в Бель­гии, была заму­жем и, конечно, тоже имела потом­ство. Бабушка считала своими внуками и этих бель­гий­ских детей, и детей профес­сора Крас­ной акаде­мии. Но вот от воспа­ле­ния лёгких в прошлом году умер Яков Ивано­вич, и выяс­ни­лось с несо­мнен­но­стью, что бабушка в доме никак не будет прихо­диться новому мужу своей невестки (доктору) и что ему никак не будет прихо­диться Вася, млад­ший сын Якова Ивано­вича от первого брака, остав­шийся еще в семье. Бабушка пошла хлопо­тать. Было ей восемь­де­сят семь лет, послед­ние двадцать пять лет она ничего себе не шила и носила все те же три юбки (две нижние и одну верх­нюю), кото­рые когда-то купила, еще перед миро­вой войной, в Гости­ном дворе; сукон­ная шуба её была в боль­ших запла­тах, а на голове был намо­тан дыря­вый пензен­ский платок.

— Бабушка хлопо­тала и за себя, и за Васю, — гово­рила, сидя в Брюс­селе, на вось­мом этаже малень­кой, в пёст­рых обоях квар­тиры, первая жена Якова Ивано­вича, Васина мать, а Гастон Гасто­но­вич, имев­ший во втором этаже того же дома контору, слушал её, куря сигару и проха­жи­ва­ясь по комнате. — И бабушка схло­по­тала Васе загра­нич­ный паспорт.

— И вы жела­ете, чтобы я его привёз? — спро­сил Гастон Гасто­но­вич. Что-то весело запры­гало у него в груди, и глаза его увлаж­ни­лись.

Гастон Гасто­но­вич носил длин­ные седые усы, атлас­ные галстуки и простор­ные костюмы, какие носят в Европе только два народа — бель­гийцы и швей­царцы. Ёжик на его голове был так густ и блестящ, что знако­мые дамы иногда просили позво­ле­ния его потро­гать, и он с удоволь­ствием, урча, накло­нял голову и долго улыбался усами и глазами. Он прожил в Петер­бурге восем­на­дцать лет, был одним из дирек­то­ров Бель­гий­ских заво­дов, поте­рял капи­тал, вернул его в Бель­гии и теперь отправ­лялся в путе­ше­ствие на комфор­та­бель­ном паро­ходе, в экскур­сию «по север­ным столи­цам» — так назы­вался марш­рут, по кото­рому Гастон Гасто­но­вич решил проехаться.

Тури­сти­че­ский постер на фран­цуз­ском языке, 1935 год, агент­ство Инту­рист

— Теперь заме­тим, Мария Фёдо­ровна, я взял ориги­наль­ный ваканс, — сказал он, с аппе­ти­том глядя на прине­сён­ную из кухни сково­родку, — и я превос­ходно вполне могу привезти вам вашего сына.

На сково­родке что-то приятно шипело. Мария Фёдо­ровна одной рукой держала её в воздухе, а в другой руке у нее была дымя­ща­яся папи­роса в длин­ном мунд­штуке.

Там была его моло­дость, в этой беспо­кой­ной, всеми остав­лен­ной теперь стране. Там была его моло­дость, там жила когда-то Оленька, умер­шая от родов, жена его това­рища по Бель­гий­ским заво­дам, кото­рой он так нико­гда и не сказал о своих чувствах — был сенти­мен­та­лен и робок. Туда поехал он когда-то моло­день­ким фран­том и стал бы непре­менно глав­ным управ­ля­ю­щим, если бы не пришлось бежать. Сначала он терпел, он слиш­ком многое любил там. До двадцать первого года он терпел, бодро поедая со всеми вместе осьмушки кислого хлеба, пшено, турнепс. Потом уехал. И как же ему бывало скучно в первые месяцы в этой сытой, в этой удоб­ной Европе, где можно было мыть руки, когда хочется, и если поте­рял запонку — купить другую!

«По север­ным столи­цам». В плетё­ном кресле сидя на палубе, он читал толстую книгу «Обуче­ние поли­цей­ских собак. Том II. Убий­ства город­ские и сель­ские», изредка погля­ды­вая в ту сторону, где моло­дая англи­чанка в брюках, похо­жая на что-то виден­ное в кино, окру­жён­ная мужчи­нами, дрес­си­ро­вала крошеч­ную свою собачку. В Сток­гольме, в ночном ресто­ране, куда их повезли, она была в баль­ном платье, и он протан­це­вал с ней один фокс­трот, поло­жив ей руку на голую лопатку. Рукав его смокинга до сих пор пахнет её духами. В Риге, где старый город пока­зался новее нового, она снялась с ним и попро­сила позво­ле­ния потро­гать его ёжик. Гель­синг­форс. Это там, где он поце­ло­вал ей руку.

«Летний вечер на Неве», 1934 год, Вадим Арие­вич Грин­берг (1896−1942 гг.), СССР

Утром вошли на букси­рах в ленин­град­ский порт. Всё было голу­бое. Города не было, была вода: Нева, гавань, берега одного уровня с волной. Медленно просо­чи­лось нако­нец солнце в эту муть, в пар, сняв­шийся с земли посте­пенно, отошед­ший и встав­ший у Крон­штадта. И вдруг обна­ру­жился золо­той шпиль, блед­ный и тонкий, и далё­кий купол забы­того собора.

— Господа, — сказал капи­тан, — утром — прогулка по городу, после завтрака — Эрми­таж. Вече­ром — «Спящая краса­вица». Завтра — анти­ре­ли­ги­оз­ный музей и фарфо­ро­вый завод. При покупке суве­ни­ров обра­щаю ваше внима­ние на кустар­ные вещи Палеха. В театр прошу ни смокин­гов, ни вечер­них платьев не наде­вать.

Суве­ниры поку­па­лись тут же, в порту, в нарочно для этого соору­жен­ном бараке, где за дере­вян­ный порт­си­гар и ситце­вый голов­ной платок Гастон Гасто­но­вич запла­тил своими бель­гами. Пахло морем, Антвер­пе­ном, ничем особен­ным, но что-то кричало в нем, глаза сморг­нули слезу, когда синий длин­ный авто­кар повёз их в город. Он так сел, чтобы видеть не англи­чанку, а улицы, дома, людей и мысленно им гово­рить: «Вот я. Я вернулся немножко, пожа­луй­ста. Я люблю вас. Ах, здрав­ствуйте!»

Он никак не думал — добрей­ший, спокой­ней­ший, — что худень­кая и другие будут его раздра­жать немножко своими заме­ча­ни­ями. «Чёрт возьми! — захо­те­лось ему сказать, — это же вам не Копен­га­ген, не Сток­гольм! „Красуйся, град Петров, и продол­жай стоять…“ Это — особен­ный город», — но он сдер­жал себя и только смот­рел на пусто­ва­тые чистые улицы, на гряз­ные дома (это соче­та­ние было пора­зи­тельно), на что-то бедное и такое рядом когда-то наряд­ное. Безно­гий нищий на утюгах, под дождём, у брон­зо­вого, свер­ка­ю­щего в этом дожде мону­мента — таков был образ этого города.

«Киров­ский проспект», 1937 год, Кузьма Серге­е­вич Петров-Водкин (1878−1939 гг.)

Дав на чай гиду, он остался в городе один, и один вернулся на паро­ход на трол­лей­бусе. Ни на кого не глядя, прошёл в свою каюту. «Боже мой, — сказал он вслух, — этот Васи­льев­ский остров! Этот Сред­ний проспект! Эта бабушка!» Он лёг на койку, крас­ный, серди­тый, сжав кулаки, мотая голо­вой влево и вправо, точно что-то мешало ему. Он никак не мог изни­что­жить в памяти то, что было перед глазами. Дом. Квар­тира. Маль­чик. Женщина. Младе­нец, плакав­ший за зана­вес­кой. Кухон­ные запахи, и крик, и грохот этой жизни, кото­рую он подсмот­рел.

На следу­ю­щий день, к вечеру, и бабушка, и Вася уже были в порту, когда синий авто­кар вернулся с фарфо­ро­вого завода.

Надо сказать, что бабушка была выре­зана из того старого, тёмного, креп­кого и коря­вого русского дерева, из кото­рого вот уже лет сто выре­за­ются русские старухи. В огром­ном кармане, вшитом в самую первую юбку и висев­шем у неё под правым коле­ном, хранила она все необ­хо­ди­мые для жизни, для смерти, для путе­ше­ствия Васи и для своего с ним расста­ва­ния бумаги: доку­мент, подпи­сан­ный очень высо­кой персо­ной (в своё время схло­по­тав­шей бабушке пенсию), удосто­ве­ря­ю­щий, что именно она есть вдова знаме­ни­того русского худож­ника; другой доку­мент, что Вася есть именно внук этого худож­ника. Третий — о том, что ему разре­ша­ется выезд за границу, к матери. Потом шли старые, жёлтые, мягкие, как тряпки, бумажки и другие, новые, хрустя­щие, реши­тельно на все случаи жизни: разре­ше­ние на обще­ние с бель­гий­ским поддан­ным Ванбру­ком Гасто­ном; разре­ше­ние явиться в порт к отплы­тию бель­гий­ского паро­хода «Леопольд» и, нако­нец, корот­кое уведом­ле­ние, что ей самой, такой-то, вось­ми­де­сяти семи лет, не разре­ша­ется поки­нуть пределы Совет­ского Союза.

Маль­чик был выше неё на целую голову: он был толст, румян, спокоен; смот­рел огром­ными желез­ными очками. На нём были детская соло­мен­ная шляпа и гряз­ные пару­си­но­вые туфли. «Ты, бабка, погляди, до чего у них все начи­щено, — гово­рил он басом, — а куда это у них лесенки ведут, а, бабка?»

Она стояла на берегу, держа в руках послед­нюю бумажку, пропуск из порта, без кото­рого её могли не впустить обратно в город, и не мигая смот­рела зоркими, малень­кими, крас­ными глазами на сизое море, тающий день и уплы­ва­ю­щий паро­ход. А близо­ру­кий маль­чик, выти­рая рука­вом нос и сильно им шумя, смот­рел в тот же туман, но с обрат­ной стороны, уплы­вая и прини­мая за бабку то мешок, то бревно, то груз­чика, шеве­лив­ше­гося на берегу. И такое всё было соле­ное, и глаза не могли никак удер­жать того, что текло.

«Инту­ри­сты в Ленин­граде», 1937 год, Иван Алек­се­е­вич Влади­ми­ров (1869−1947 гг.)

— Уйдёмте отсюда, пожа­луй­ста, — сказал Гастон Гасто­но­вич. Ему было стыдно, но совсем не Васи с его узел­ком перед всеми этими иностран­цами, а иностран­цев самих, потому что они рассуж­дали о балыке и фарфоре, ничего в них не пони­мая, о суве­ни­рах, кото­рые ведь ничего никому не напо­ми­нали и не напом­нят в буду­щем, кроме захода в этот чужой для них город, только в Гастоне Гасто­но­виче разбе­ре­див­шем какие-то неумест­ные, милые и груст­ные фанта­зии. Здесь жила Оленька. И будем думать, что она любила его, что то нежное чувство, кото­рое жило в нём когда-то, имело плот­ность, полу­чило хоть неко­то­рый ответ, что Оленька была не чужой, но его, его, его женой и умерла, рожая его ребенка.

— Такие есть книжки, — гово­рил Гастон Гасто­но­вич, чувствуя, что не умеет ни занять, ни рассме­шить маль­чика, отвер­нув­шись в угол каюты, чтобы маль­чик уже без стес­не­ния мог пере­одеться в его теплые целые носки и новый свитер, — такие есть картинки в них: маль­чик с ориги­наль­ным, как у вас, неболь­шим бага­жом едет в чужую страну для своей судьбы, пожа­луй­ста. Корабль. Море. Может быть — Америка…

Вася молча дышал за его спиной.

— Это Диккенс или Марк Твен, — выго­во­рил он вдруг и скон­фу­зился.

— Вот именно. Что-нибудь такое. Можно мне обер­нуться?

Глубоко внизу стучали машины, паро­ход шёл и шёл под тихую музыку, играв­шую где-то в гости­ных. Гастон Гасто­но­вич смот­рел на маль­чика и не знал, что ему сказать, что сделать от непо­нят­ного, счаст­ли­вого волне­ния.

— В сапож­ном мага­зине, — начал он, — куда мы с вами пойдём в Антвер­пене поку­пать башмаки, вам будет очень инте­ресно: вам наде­нут обувь и пове­дут к аппа­рату, и там пока­жут скелет ваших паль­цев, чтобы узнать, правильно ли они лежат. Зажгут — чик-чик, — и вы увидите кости.

Вася заметно испу­гался.

— Это совсем не страшно! — крик­нул Гастон Гасто­но­вич, чувствуя, что больше не может гово­рить тихо, — я буду тут… А потом мы пойдём кушать.

— Что? — спро­сил Вася быстро.

— Всё. И сейчас нас тоже позо­вут обедать. А пока… — Он схва­тил Васю за плечо. — Возь­мите себе это.

И он сунул Васе в руку своё само­пи­шу­щее перо.

Внутри него что-то пело на все голоса. Оленька могла родить ему сына. Где его платок? Ах, почему он не носит очков, в очках всё это было бы не так заметно!

Вася пристально посмот­рел на него, сглот­нул что-то.

— Спасибо, госпо­дин… простите, не знаю вашего имени-отче­ства, — сказал он, — эта штучка, навер­ное, ужасно дорого стоит, — и он зажал перо в кулаке.

Но Гастон Гасто­но­вич не слышал его слов: внутри него уже гремело, как духо­вой оркестр, и мешало сердцу стучать как надо.

— Хотите бонбон? — спро­сил он с усилием, выни­мая из кармана души­стый леде­нец в бумажке.

— Я непре­менно ещё раз поеду «по север­ным столи­цам», — гово­рил Гастон Гасто­но­вич своим клиен­там (знако­мых у него было мало, родствен­ни­ков не было). — Я слиш­ком мало успел увидеть, два дня всего: водили нас в музей, повезли в балет. Пока­зали фарфо­ро­вый завод… Кроме того, я был занят, у меня там было одно важное дело. Я хочу непре­менно ещё раз, и без всякого дела, и ничего не осмат­ри­вать, просто так, для удоволь­ствия собствен­ного, пожа­луй­ста, ведь я не турист, я, знаете, еду туда, как к себе домой немножко. У меня там даже есть одна знако­мая дама, вдова извест­ного русского худож­ника, совре­мен­ника Поле­нова и Сури­кова, очень инте­рес­ный чело­век. И вообще, знаете, это такая страна, в кото­рую время от времени необ­хо­димо возвра­щаться…

«Ленин­град­ский пейзаж», Вадим Арие­вич Грин­берг (1896−1942 гг.), СССР

Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала CHUZHBINA.


Читайте также трагич­ный рассказ о судьбе русского эмигранта в Париже «„Майский жук“ Надежды Тэффи»

Поделиться