Укол зонтиком на Waterloo Bridge: чисто болгарское убийство

Геор­гий Марков — дисси­дент поне­воле, став­ший неугод­ным из-за баналь­ной невер­но­сти своей женщине, дочери генсека Болга­рии. Один посту­пок сломал его жизнь и привёл к эмигра­ции. Читайте, как это случи­лось, а также о самом изящ­ном убий­стве ХХ века в нашем мате­ри­але.

Геор­гий Марков

7 сентября 1978 года. Беглец из Болга­рии, дисси­дент Геор­гий Иванов Марков, ехал на работу в Лондоне. Припар­ко­вав авто­мо­биль, он пере­шёл через мост Ватер­лоо (или Вотелу, как гово­рят мест­ные) и стал ждать авто­бус в сторону радио­стан­ции BBC. Неожи­данно он почув­ство­вал резкий укол в правое бедро, будто его ужалила пчела.

Та самая оста­новка, где произо­шёл укол зонтом

Обер­нув­шись, он увидел госпо­дина в костюме, кото­рый подо­брал упав­ший зонт-трость, изви­нился, а потом пере­бе­жал на другую сторону дороги к ожидав­шему его кэбу. Прие­хав в офис, Марков заме­тил, что на месте удара, кото­рый нанёс ему зонтом стран­ный неук­лю­жий джентль­мен, обра­зо­вался малень­кий крас­ный прыщ, а боль не прекра­ти­лась.

К вечеру у него начался жар и голов­ная боль — симп­томы обыч­ного гриппа или рота­ви­руса. Скорая увезла паци­ента в госпи­таль святого Якова в Баламе (St James’ Hospital, Balham) на следу­ю­щий день. Лече­ние не дало ника­кого резуль­тата, и Марков скон­чался.

Перед смер­тью дисси­дент пред­по­ло­жил, что это дело рук КГБ или болгар­ских спец­служб. Когда при вскры­тии выяс­ни­лось, что причи­ной смерти стало высо­ко­ток­сич­ное отрав­ля­ю­щее веще­ство рицин, кото­рое попало в орга­низм вместе с капсу­лой, вжив­лён­ной под кожу, Скот­ланд-Ярд начал рассле­до­ва­ние.

Капсула с рици­ном, кото­рую ввели в ногу Маркова через зонт-шприц

Вскры­тие пока­зало немного: капсула с ядом диамет­ром 1,7 мм была отлита из платины и иридия. В ней были просвер­лены два отвер­стия, обра­зу­ю­щие Х-образ­ную полость. Специ­аль­ное покры­тие плави­лось при темпе­ра­туре тела чело­века. После того как капсула попала в тело Маркова, оболочка распла­ви­лась, а рицин свободно впитался в кровь и убил его. Спасти его было почти невоз­можно.

Таким же обра­зом деся­тью днями ранее пыта­лись убить другого пере­беж­чика из Болга­рии, Влади­мира Костова. Его укололи в спину в метро Парижа. Но по причине дефекта капсулы яд не попал в тело, и Костов выжил. «Пулю» выта­щили, а допрос потер­пев­шего пролил свет на неко­то­рые моменты. Стало ясно, что укол делали зонтом, в кото­рый был вжив­лён шприц с капсу­лой. Но найти убийцу или какие-либо следы в болгар­ской разведке или КГБ ни поли­ция, ни МИ-6 не смогли.

Пример­ная конструк­ция зонтика-убийцы

Так кем же был этот Марков, и за что его убили? Как и многие дисси­денты, Геор­гий был из тех, кто жил при соци­а­лизме хорошо, даже очень. Выхо­дец из бедной семьи приго­рода, в 1950-е годы Марков подхва­тил тубер­ку­лёз и вынуж­ден был подолгу лежать в сана­то­риях и боль­ни­цах. От нечего делать и из страха скорой смерти юноша стал зани­маться лите­ра­ту­рой.

Това­рищ Живков, лидер Болга­рии

Бороться с властью Марков не соби­рался. Ему хоте­лось славы вели­кого болга­рина Ивана Вазова. Сначала он писал на модные темы: фанта­стику, крими­наль­ные драмы — но его не печа­тали. В 1960-е годы Марков понял, что «надо коле­баться с линией партии», прослав­лять генсека това­рища Живкова.

Тогда же его новая любовь, работ­ница кино­сту­дии Здравка Лекова знако­мит его с боге­мой Болга­рии и вводит в высшие круги страны. В 1962 году начи­на­ю­щий творец явил откро­венно конъ­юнк­тур­ное и слабое произ­ве­де­ние — драму «Мужчины», где прослав­ля­лись трудо­вая энер­гия моло­дых и стрем­ле­ние служить партии.

Сей посред­ствен­ный опус понра­вился «наверху», и Марков стано­вится редак­то­ром моло­дёж­ного журнала — ему дают даже свой дом в лучшем районе Софии. Теперь все много­чис­лен­ные творе­ния печа­та­ются, о них гово­рят в прессе и на теле­ви­де­нии, а това­рищ генсек Живков пригла­шает его к себе на виллу поохо­титься. Это высшая милость сюзе­рена.

В этот период писа­тель стано­вится, как гово­рят, жутким кути­лой, болту­ном и лове­ла­сом. А поскольку ни одной юбки «звезда» не пропус­кала, то обра­тил он внима­ние и на дочь самого лидера страны — Людмилу Живкову. И не столь важно, что она была заму­жем.

Людмила Тодо­рова Живкова

Людмила ради него подала на развод. В общем, Маркову светила слава супер­звезды, зятя первого лица, но писа­тель так и не смог успо­ко­иться — и в какой-то момент начал изме­нять Людмиле. Почи­та­тель­ницы не давали проходу. Именно это разру­шило его карьеру: писа­теля пере­стали печа­тать. А был бы верным мужем — стал бы коро­лём лите­ра­туры 1970–1980-х гг.

Все пьесы запре­тили, его не печа­тали, травили в прессе за «преда­тель­ство». Маркову намек­нули — вы можете поехать в Югосла­вию на конфе­рен­цию, а далее никому не будет инте­ресно, что вы сдела­ете. Прину­ди­тель­ная эмигра­ция была частой прак­ти­кой тогда: у нас таким обра­зом выслали Солже­ни­цына и многих других.

Не нравится тебе — пожа­луй­ста, живи там, но не мозоль глаза. Андро­пов, глава КГБ, был против репрес­сий и убийств, он считал высылку лучшим мето­дом нака­за­ния непо­кор­ных. Имя Маркова было выма­рано из всех книг и газет.


Откро­ве­ния Калу­гина

Писа­тель почёл за благо уехать, а не сидеть в тюрьме. Пожил он сначала у родни в Боло­нье, потом в Вене, а позже друзья-дисси­денты устро­или его на веща­ние BBC. Там он делает карьеру, стано­вится разоб­ла­чи­те­лем комму­низма в Болга­рии, изли­вает обиду на бумаге. Как чело­век, неко­гда близ­кий к власти, он выва­ли­вает всю подно­гот­ную, обзы­вая Живкова «ущерб­ным дикта­то­ром с огра­ни­чен­ным мышле­нием, но замаш­ками Сталина». Неугод­ная правда вывела генсека из себя, и он захо­тел крови.

По пока­за­ниям, данным Скот­ланд-Ярду гене­ра­лом Калу­ги­ным в 1990-х годах, к нему в КГБ в 1977–1978 гг. обра­тился некий гене­рал Тодо­ров из болгар­ской службы безопас­но­сти. Живков якобы «очень просил» Андро­пова помочь «устра­нить» дисси­дента. Калу­гин по указу началь­ства отдал лабо­ра­то­рии КГБ распо­ря­же­ние изго­то­вить демо­ни­че­ский зонт с ядом, кото­рый после пере­дали агенту-убийце под кодо­вым именем «Фран­че­ско Гуллино» (завер­бо­ван­ному болгар­скому уголов­нику). Его в 1978 году забро­сили в Лондон, где убийца и сделал своё чёрное дело. Но и сего­дня неиз­вестно, как зовут этого агента по-насто­я­щему, где он и жив ли.


Если вам захо­чется пред­ста­вить «сцену преступ­ле­ния» — район, где произо­шёл укол зонти­ком, лучший вари­ант — посмот­реть заме­ча­тель­ный клип Pet Shop Boys — West End Girls 1984 года, снятый в окрест­но­стях вокзала и моста Waterloo

Сбор­ник очер­ков «Заоч­ные репор­тажи из Болга­рии» (1980 год) стоил Маркову жизни. Каждый из них выво­дил из себя лидера страны. Откро­вен­ный рассказ о жизни «в соци­а­ли­сти­че­ском раю», пора­жён­ном корруп­цией, злобой и обма­ном. Подобно Довла­тову Марков сати­ри­че­ски высме­и­вает сего­дняш­ний день в дета­лях: алко­голе, полках мага­зи­нов, очере­дях и абсурд­ных диало­гах. Марков любит юмор, а потому его исто­рии, как и у Сергея Дона­то­вича, весьма анек­до­тичны («Болга­рин ли Шекс­пир?»).


Фильм об убий­стве Маркова


«Воров­ство»

Из сбор­ника
«Заоч­ные репор­тажи из Болга­рии»

Геор­гий Иванов Марков,
1970-е годы, Лондон.

Инспи­ри­ро­ван­ная режи­мом совре­мен­ная болгар­ская лите­ра­тура продол­жает твер­дить, что она «реали­сти­че­ски» отра­жает совре­мен­ную жизнь в Болга­рии. Но пока мы видим, что она прене­бре­гает основ­ными пробле­мами жизни или довольно скупо и брезг­ливо осве­щает их.

Созда­ётся впечат­ле­ние, что авторы произ­ве­де­ний о совре­мен­но­сти очень далеки от действи­тель­но­сти, что они уеди­ни­лись на каком-то счаст­ли­вом островке и умыш­ленно не желают видеть острые и глубо­кие конфликты, кото­рые будо­ра­жат умы и сердца народа, на чьём языке пишут авторы. Думаю, что если насто­я­щая худо­же­ствен­ная лите­ра­тура изо всех сил вникает в совре­мен­ную ей действи­тель­ность, то нынеш­няя болгар­ская занята как раз проти­во­по­лож­ным — она избе­гает насущ­ного.

Мне нисколько не ясно, как можно гово­рить о верно­сти жизни, когда пред­став­ле­ние о ней сводится едва ли не к попурри по моти­вам слаща­вых оперетт. Эта неяс­ность особенно терзает меня, когда я думаю о неве­ро­ят­ном расцвете воров­ства, одного из самых харак­тер­ных явле­ний в нынеш­ней Болга­рии. Его расцвет не только разби­вает в пух и прах блуд­ли­вый пропа­ган­дист­ский вымы­сел о высо­ко­нрав­ствен­ной комму­ни­сти­че­ской морали, обще­при­ня­том «кодексе комму­ни­ста», но и серьёз­ней­шим обра­зом застав­ляет заду­маться о нрав­ствен­ном разви­тии болгар. Почему народ, славив­шийся своей врож­дён­ной чест­но­стью, теперь оказался в траги­че­ском плену бесче­стия?

Пусть судеб­ные власти и мили­ция опуб­ли­куют точную стати­стику воров­ства в стране — и небо нам пока­жется с овчинку. И это только малость по срав­не­нию с огром­ным коли­че­ством нерас­кры­тых, нерас­кры­ва­е­мых и законно прикры­тых краж. Расхи­ти­тель­ство идёт рука об руку со стро­и­тель­ством соци­а­лизма или комму­низма во всей Восточ­ной Европе. То, что обре­ме­няет наше госу­дар­ство, ещё замет­нее в масшта­бах СССР и других восточ­но­ев­ро­пей­ских стран. Нельзя не сделать вывода, что комму­низм научил (или выну­дил) целые народы с различ­ной куль­ту­рой, рели­гией, с разными наци­о­наль­ными траге­ди­ями, с различ­ными наци­о­наль­ными харак­те­рами одному — КРАСТЬ. Можно сказать, что РАСХИЩЕНИЕ — это инте­гри­ру­ю­щая, интер­на­ци­о­наль­ная стихия жизни народ­ных демо­кра­тий.

Но мне следует уточ­нить, что я говорю не обо всех видах краж, а о самой типич­ной и самой попу­ляр­ной, о РАСХИЩЕНИИ ГОСУДАРСТВЕННОЙ СОБСТВЕННОСТИ.

Все богат­ства в Болга­рии и во всех ей подоб­ных стра­нах принад­ле­жат госу­дар­ству. Так что долгое время, до возник­но­ве­ния прослойки нуво­ри­шей, чело­век мог красть только у него, у госу­дар­ства. И зако­но­да­тель­ство отра­жало именно это. За кражу личного имуще­ства пола­га­лось три года тюрьмы (в первый раз — условно). Но за кражу госу­дар­ствен­ного имуще­ства, пусть на 50 левов, 5–10 или 20 лет судьи давали как прику­рить. Да и что можно было украсть у ближ­него своего, скажем, в 1950-е годы, когда все мы были бедны? Впослед­ствии одни бога­тели быст­рее других, и теперь можно сказать, что боль­шин­ство насе­ле­ния оста­лось бедным, а мень­шин­ство смогло разбо­га­теть за счёт воров­ства.

Но, я снова подчёр­ки­ваю, мой рассказ исклю­чи­тельно о присво­е­нии госу­дар­ствен­ного имуще­ства, так как оно объём­нее и значи­тель­нее клас­си­че­ского присво­е­ния чужих вещей. То, что граж­дане крадут у своего госу­дар­ства, утвер­жда­ю­щего, будто оно (в отли­чие от капи­та­ли­сти­че­ских госу­дарств) принад­ле­жит им, знаме­на­тельно не только в нрав­ствен­ном, но и в чисто поли­ти­че­ском, в чисто фило­соф­ском отно­ше­нии. Ведь речь не о тради­ци­он­ных ворах, а о появ­ле­нии исто­ри­че­ски совер­шенно нового вида расхи­ти­те­лей. Подав­ля­ю­щее боль­шин­ство этих людей при других внеш­них обсто­я­тель­ствах нико­гда бы не посяг­нули на чужое имуще­ство. Их психо­ло­гия далека от мораль­ного кодекса взлом­щи­ков, граби­те­лей, фаль­ши­во­мо­нет­чи­ков, карман­ни­ков и прочих. Прежде всего они, кото­рых для удоб­ства назо­вём соци­а­ли­сти­че­скими ворами, — профес­си­о­налы, часто отли­ча­ю­щи­еся безупреч­ной нрав­ствен­но­стью и высо­кими жизнен­ными прин­ци­пами. Более того, если поко­паться в биогра­фиях многих осуж­дён­ных за воров­ство госу­дар­ствен­ного имуще­ства, окажется, что они — обще­ственно актив­ные граж­дане со значи­тель­ными трудо­выми дости­же­ни­ями в прошлом, хоро­шие орга­ни­за­торы, наход­чи­вые умельцы. Едва ли вы встре­тите среди них лентяев, тупых функ­ци­о­не­ров или бездум­ных испол­ни­те­лей. Запом­ните эту особен­ность. СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЕ ВОРЫ — ТРУЖЕНИКИ, их руками, их смет­кой прирас­тает обще­ствен­ное досто­я­ние. Один из моих знако­мых из крими­наль­ного отдела мили­ции с груст­ной иронией гово­рил, что расхи­ти­тели — самые умные и иници­а­тив­ные наши люди и что их кражи — мень­шая потеря для обще­ства, чем их заклю­че­ние. «Я бы не сажал их, — гово­рил этот това­рищ, — а возвра­щал их с награ­дами на рабо­чие места!»

В прин­ципе, все эти люди рабо­тали с мате­ри­аль­ными ценно­стями. По профес­сии они были заго­то­ви­те­лями, това­ро­ве­дами, учёт­чи­ками, управ­ля­ю­щими ресто­ра­нами, продав­цами, касси­рами, счето­во­дами… т. е. людьми, имев­шими дело с день­гами. Каждый болгар­ский граж­да­нин может припом­нить, как неко­то­рое время назад в мест­ный ресто­ран, или в пивную, или в мага­зин, или на авто­за­пра­воч­ную стан­цию пришёл нови­чок. И с той поры заве­де­ние зара­бо­тало лучше и гораздо орга­ни­зо­ван­нее. На полках появи­лись новые товары или же исчезли очереди. Просто новый управ­ля­ю­щий знал своё дело. И он подру­жился со всеми, такой добрый и услуж­ли­вый. И люди радо­ва­лись его присут­ствию, и тому, что он скра­ши­вал им жизнь, пока через год-два в квар­тале неожи­данно не появи­лись незна­комцы в знако­мой форме сотруд­ни­ков хозяй­ствен­ной мили­ции, кото­рые тихонько соби­рали сведе­ния о сомни­тель­ном иници­а­тив­ном чело­веке. И немного позже разнес­лась новость, что власть предъ­явила ему счёт на несколько тысяч левов и, конечно, поса­дила за решётку. На его месте возникла скуч­ная мина неко­его служа­щего, кото­рый за неделю-другую похе­рил все иници­а­тивы своего пред­ше­ствен­ника, поскольку оказался лени­вым, трус­ли­вым и глупым чело­веч­ком, но всё-таки нашим, чест­ным това­ри­щем.

«Вор, — гово­рил мой знако­мый из мили­ции, — стара­ется и для себя, и для госу­дар­ства. Лени­вый дурак, кото­рый прихо­дит на его место, неспо­со­бен на это — и с таким чест­ным неуме­хой мы факти­че­ски теряем гораздо больше, чем и с самым шуст­рым расхи­ти­те­лем».

Техника хище­ния госу­дар­ствен­ного имуще­ства почти всегда связана с отчёт­но­стью. В ресто­ра­нах, напри­мер, неза­кон­ный зара­бо­ток связан с завы­ше­нием цены продук­тов пита­ния, из кото­рых гото­вятся блюда, — разница кладётся в карман. Или же гото­вится больше порций (поло­жен­ного веса). Завы­ше­ние сорт­но­сти товара — также один из попу­ляр­ных мето­дов неза­кон­ного обога­ще­ния. Напри­мер, наши осуж­дён­ные судом мясники зара­бо­тали себе много денег, прода­вая убоину второго сорта как перво­сорт­ную. Значи­тель­ные барыши присут­ствуют и там, где с помо­щью воды можно с ущер­бом каче­ству увели­чить коли­че­ство товара — в торговле всевоз­мож­ными напит­ками. Продажа своего товара в заве­де­ниях с высо­кой нацен­кой — может быть, попу­ляр­ней­ший трюк во всех барах и ресто­ра­нах страны. Другой трюк, посто­янно осуществ­ля­е­мый при списы­ва­нии машин, соору­же­ний и особенно авто­мо­би­лей, состоит в браковке ещё годных дета­лей и после­ду­ю­щей их бросо­вой продаже друзьям или подстав­ным лицам, кото­рые затем пере­про­дают их по насто­я­щей цене. Сотруд­ники пред­при­я­тий, где в произ­вод­стве присут­ствуют доро­гие и редкие металлы, сплавы и прочие мате­ри­алы, всегда отчи­ты­ва­ются в завы­шен­ных расхо­дах, а разницу, это понятно, выно­сят за проход­ную и продают. Я слышал фанта­сти­че­ские исто­рии об изоб­ре­та­тель­но­сти круп­ных и мелких расхи­ти­те­лей. В газе­тах публи­ку­ются заметки о выдаче зарплат «мёрт­вым душам» или о списа­ниях якобы пропав­шего или исчез­нув­шего имуще­ства.


«Болга­рин ли Шекс­пир?»

Из сбор­ника
«Заоч­ные репор­тажи из Болга­рии»

Геор­гий Иванов Марков,
1970-е годы, Лондон.

Осенью 1968 года Чехо­сло­ва­кия Дубчека была разгром­лена. Танки, пара­шю­ти­сты и другие всевоз­мож­ные войска растоп­тали вопло­щён­ный соци­а­лизм с чело­ве­че­ским лицом. В Софии, в бывшем Доме инва­ли­дов на улице Солун­ской, всего в пяти­де­сяти шагах от Союза писа­те­лей, распо­ла­га­лось идео­ло­ги­че­ское управ­ле­ние Госу­дар­ствен­ной безопас­но­сти. Тогда, после Чехо­сло­ва­кии, оно расши­ри­лось и полно­стью контро­ли­ро­вало всё, что считало идео­ло­ги­че­ским. Его отделы и секторы дубли­ро­вали все суще­ство­вав­шие профес­си­о­наль­ные и твор­че­ские жанры в мире пропа­ганды, куль­туры, искус­ства и развле­че­ний. От писа­те­лей до цирка.

«Мы всецело дове­ряем нашим писа­те­лям, — сказал один из этих тайных контро­лё­ров, — но не следует забы­вать, что кашу в Венгрии зава­рили писа­тели, каша в Чехо­сло­ва­кии тоже нача­лась с писа­те­лей. Самые худшие голов­ные боли в ГДР и Польше тоже проис­хо­дят от них…»

Логика това­рища полков­ника, кото­рый кроме прочего контро­ли­ро­вал теле­ви­де­ние, выгля­дела безупреч­ной. Впер­вые со времени учре­жде­ния Глав­лита офици­аль­ная сталин­ская цензура обязала изда­тель­ства и редак­ции предо­став­лять ей свои теку­щие и перспек­тив­ные планы в каче­стве заявок. А также — маши­но­пис­ные руко­писи рома­нов, пьес, поэм и т. д. Специ­а­ли­сты идео­ло­ги­че­ского управ­ле­ния впер­вые в своей жизни погру­зи­лись в упор­ное чтение. Каждый из цензо­ров старался быть бдитель­нее других. Созда­лась такая непри­ят­ная атмо­сфера, что я по наду­ман­ному поводу ушёл в долгий неопла­чи­ва­е­мый отпуск. Моими колле­гами овла­дели раздра­же­ние и мрач­ное пред­чув­ствие. Многие проро­чили подъём мутной волны посред­ствен­но­стей, кото­рая, поль­зу­ясь ситу­а­цией, запол­нит собой печать. И правда, стаха­новцы соци­а­ли­сти­че­ского реализма почу­яли свой момент и зара­бо­тали на всех парах. Кто-то мне сказал, что Стефан Попто­нев за один год издал восемь книг… Другие явно пыта­лись побить его рекорд. Зато пере­стали публи­ко­ваться Констан­тин Павлов, Стефан Цанев, Нико­лай Кынчев, Радой Ралин…

Серость ещё гуще залила театры. Незнайки и неумехи броси­лись писать пьесы. В 1969 году отме­ча­лась четверть века комму­низма в Болга­рии, и «наверху» решили устро­ить вели­чай­шую демон­стра­цию, выра­зив предан­ность боль­шому брату и него­до­ва­ние по поводу безу­мия чехов, опол­чив­шихся было против Совет­ского Союза. Надо было орга­ни­зо­вать вели­чай­шее и самое пышное чество­ва­ние этой даты. Это озна­чало полный вперёд юбилей­ным (и елей­ным) мате­ри­а­лам и задний ход осталь­ному, что могло и подо­ждать. Обыч­ная партий­ная тактика. Все эти чество­ва­ния суть выду­ман­ные режи­мом поводы истя­зать нормаль­ное чело­ве­че­ское мышле­ние, нормаль­ное чело­ве­че­ское твор­че­ство. Они глушат и без того робкие крити­че­ские нотки и провоз­гла­шают торже­ствен­ную, всеобъ­еди­ня­ю­щую атмо­сферу хвалы, славо­сло­вия и высо­ко­идей­ного пафоса.

В такой атмо­сфере никто и не услы­шит о пьесе моего друга Стефана Цанева «Судеб­ный процесс над бого­милами». Ведь Стефан — клей­мён­ный поэт. Идео­ло­ги­че­ское управ­ле­ние Госу­дар­ствен­ной безопас­но­сти успело оста­но­вить (во время послед­ней коррек­туры) его поэму о Совет­ском Союзе. Типо­граф­ский набор был рассы­пан. Его маке­дон­ская поэма (посвя­щён­ная мне) тоже была оста­нов­лена. Ему запре­щают публи­ко­вать и сцена­рии, и стихо­тво­ре­ния. Цензоры запре­тили два либретто Вили Цанкова для мюзикла «Зигзаг». Это была груст­ная и смеш­ная исто­рия о моло­дых донки­хо­тах мира. Но вопреки нашим «зигза­гам» мюзикл остался без музыки…

Но это нас не оста­но­вило. Той осенью, в честь торже­ствен­ного чество­ва­ния четверти века комму­низма, мы решили поста­вить на сцене «Днев­ник» Богдана Филова. Нико­лай Хатов любезно предо­ста­вил нам свою копию мему­ара. И мы с изум­ле­нием открыли, что совре­мен­ные дела в сущно­сти паро­ди­руют собы­тия, описан­ные Фило­вым. Общий мотив двух эпох — «глупо­сти, порож­дён­ные чувством безыс­ход­но­сти». Неве­ро­ят­ным оказа­лось сход­ство тех и нынеш­них болгар­ских руко­во­ди­те­лей в прислу­жи­ва­нии инте­ре­сам чужих госу­дарств.

Наша пьеса была чистым фарсом. В центре сюжета — идея бомбар­ди­ровки Вашинг­тона. Но чем, если в госу­дар­ствен­ной казне ни на что нет денег? Один из гене­ра­лов пред­ла­гает загнать всю армию в реку Владай и намыть золота…

В нашей трак­товке «Днев­ник» Филова превра­тился в мемуар любого из его после­до­ва­те­лей за послед­ние 25 лет. Но даже самые смелые люди из Сати­ри­че­ского театра посо­ве­то­вали нам спря­тать свой труд подальше. Мы оста­вили пьесу в личном поль­зо­ва­нии. И затем прочли её друзьям. Она оста­лась в руко­писи.

Зато в этом театре нача­лись репе­ти­ции моей пьесы «Я был тем». С режис­сё­ром Нейчо Попо­вым. Участ­во­вал первый состав театра без Кало­ян­чева. Пока мы репе­ти­ро­вали в окру­же­нии чудес­ных деко­ра­ций Стефана Савова, пока смея­лись над остро­ум­ными наход­ками Георги Парца­лева и в кото­рый раз восхи­ща­лись природ­ным юмором Татяны Лоло­вой, я думал, что нам надо быть сума­сшед­шими, чтобы пытаться пока­зать сати­ри­че­скую пьесу именно в такой момент. Каза­лось, что всё держится на партий­ном дове­рии к Нейчо и на благо­склон­но­сти первой особы ко мне. Всё же мы стара­лись нащу­пать предел дозво­лен­ного и, скра­ды­вая горь­кие истины, подсла­стили финал пьесы так, что он нам самим пока­зался липким щербе­том. Но горе­мыч­ного Нейчо постиг инсульт — и репе­ти­ции прерва­лись, а затем их прово­дил я, после — Методи Андо­нов, один из самых инте­рес­ных и талант­ли­вых болгар­ских режис­сё­ров, кото­рый — я не знаю, как — одно­вре­менно дружил и с Констан­ти­ном Павло­вым, и с Бого­милом Райно­вым…


— Я прочёл репер­ту­ар­ный план, — тяжело сказал он, — и он нисколько не понра­вился мне! Для меня это не репер­ту­ар­ный план!

Его свет­лые глаза в упор посмот­рели на Ивана, кото­рый вспых­нул, услы­шав это, и еле сдер­жался от воскли­ца­ния: «Да что ты пони­ма­ешь в репер­ту­ар­ных планах?!»

— Сколько у вас совет­ских поста­но­вок? — спро­сил полков­ник и сам себе отве­тил. — Пять!
Иван тяжело прогло­тил это и снова сдер­жал себя.

— А сколько англий­ских?.. Трид­цать семь!.. Трид­цать семь! — повто­рил он и затем сделал свой корон­ный выстрел. — Если это не идео­ло­ги­че­ская дивер­сия, то будь здоров!

Полков­ник был похож на торже­ству­ю­щего ребёнка, игра­ю­щего роль хозя­ина, кото­рый застиг воро­ва­того слугу на месте преступ­ле­ния.

Пока и я удив­лённо размыш­лял, откуда у нас целых 37 англий­ских пьес, Иван отре­зал:

— Э, не говори мне глупо­стей! Из этих 37 пьес 36 — различ­ные поста­новки Шекс­пира!

Иван явно думал авто­ри­те­том Шекс­пира отмах­нуться от полков­ника. Но тот нашёлся:

— Шекс­пир! — злобно восклик­нул полков­ник. — Болга­рин ли Шекс­пир?! А?!

Иван не смог пере­ва­рить послед­ний вопрос. Лицо его выра­зило полное изум­ле­ние, словно кто его пнул сзади. Он меньше всего ожидал, что первый заме­сти­тель началь­ника идео­ло­ги­че­ского управ­ле­ния при Госу­дар­ствен­ной безопас­но­сти объявит Шекс­пира идео­ло­ги­че­ским дивер­сан­том. Я пред­чув­ство­вал, что Иван гото­вится бряк­нуть замо­гиль­ным голо­сом: «Да, Вильям Шекс­пир — болга­рин, член комму­ни­сти­че­ской партии с 1564 года и верный друг Совет­ского союза!»

Иван молчал. Уверен­ный в своей победе, полков­ник отча­лил с презри­тель­ным выра­же­нием лица. В каби­нете насту­пила тишина. Иван тяжело пока­чал голо­вой: «И Шекс­пир им неуго­ден!»

Несколько меся­цев спустя, когда я пришёл в коми­тет, Ивана уже там не было. И его отсут­ствие усугу­било мою задачу, поскольку на этот раз мне пред­ло­жили оста­но­вить свою пьесу… В числе премьер 1969 года несколько теат­ров пред­ста­вили мою пьесу «Поку­ше­ние». В ней шла речь о двоих заго­вор­щи­ках, кото­рые попы­та­лись убить дикта­тора-гене­рала, но послед­ний был спасён обезья­ной, ведь, по-моему, дикта­то­ров и дикта­туры спасают только они. Пьеса, лишён­ная всякой конкрет­но­сти и привязки ко времени и месту, в общем была леген­дой о чём-то, случив­шемся когда-то и где-то. Но и слепым, а также автору редак­ци­он­ной статьи в газете «Работ­ни­че­ско дело» от 26 июня 1969 года, было ясно, что она подра­зу­ме­вает исклю­чи­тельно совре­мен­ную Болга­рию и её совре­мен­ного дикта­тора. Теат­раль­ные режис­сёры, посмев­шие заняться пьесой, тоже очень хорошо знали это. И поэтому их поста­новки оказа­лись очень разными. В Плов­ди­вском театре и в других местах она была привя­зана к фашист­скому прошлому, а гене­рал оказался каким-то фашист­ским дикта­то­ром, хотя реплики вроде «в эту страну ты можешь войти, но не сможешь выйти!» в ней оста­лись. Но в Сливен­ском народ­ном театре, где её поста­нов­щи­ком оказался моло­дой, исклю­чи­тельно талант­ли­вый режис­сёр Нико­лай Поля­ков, инсце­ни­ровка вышла замет­ной. Он очень верно решил, что пьеса должна прозву­чать совре­менно и что текст важнее действия. Мы изуми­лись, когда увидели, что все без исклю­че­ния актёры — и гене­рал, и его орди­на­рец — одеты в чёрные фраки. Действие проис­хо­дило без деко­ра­ций, на фоне опущен­ного багро­вого зана­веса. На сцене Сливен­ского народ­ного театра играли ника­кую не анти­фа­шист­скую притчу, а пьесу о совре­мен­ной Болга­рии.

Сторон­ни­ками орто­док­саль­ней­шей партий­ной линии в теат­раль­ной критике были Влади­мир Кара­ка­шев и Севе­лина Гьорова, протеже сталин­ской креа­туры Филипа Фили­пова. Посмот­рев поста­новку пьесы в Сливене, Гьорова в каче­стве члена просмот­ро­вой комис­сии пред­ло­жила пока­зать её в Народ­ном театре Софии. Когда я услы­шал это, мне стало ясно, что за этим может после­до­вать. Именно зимой и весной 1969 года партия ревностно зани­ма­лась чист­кой. Поста­новка в Софии могла вызвать фаталь­ную для этих моло­дых и талант­ли­вых людей реак­цию, и, будучи серд­цем и душой со Сливен­ским теат­ром, я поду­мал, что обязан их спасти… Они не подо­зре­вали, какой капкан им приго­то­вили в Софии…
Тогда состо­я­лось одно из моих самых тягост­ных посе­ще­ний коми­тета. Я ходил из комнаты в комнату и ко всеоб­щему изум­ле­нию гово­рил, что недо­во­лен сливен­цами и прочими… Номер прошёл. Если автору неугодна поста­новка, то что и гово­рить… Вместо Сливена в Народ­ный театр столицы с гастро­лями прибыл Плов­див. Но вопреки отлич­ной игре и всяче­ски отме­чен­ной и награж­дён­ной пьесе газета «Работ­ни­че­ско дело» назвала её чуждой.

Я расска­зы­ваю это, чтобы вспом­нить, в каких слож­ных и некра­си­вых поло­же­ниях оказы­ва­лись мы, и для того, чтобы указать на неких людей из неких каби­не­тов, кото­рые трас­си­ро­вали мой путь в направ­ле­нии госу­дар­ствен­ной границы.


Публи­ка­цию подго­то­вил автор теле­грам-канала «Cоро­кин на каждый день» при поддержке редак­тора рубрики «На чужбине» Климента Тара­ле­вича (канал CHUZHBINA).


Читайте также «Русско-турец­кая война 1877–1878. Ликбез. Дипло­ма­ти­че­ские итоги»

Поделиться