«В Париже» Ивана Бунина

Сего­дня в нашей люби­мой рубрике мы рады выло­жить рассказ, кото­рый можно было бы разме­стить в париж­ской Палате мер и весов. Рассказ этот за автор­ством чело­века, став­шего глав­ным симво­лом русской эмигра­ции. Произ­но­сите «Бунин» — и пред­став­ля­ете себе русских эмигран­тов в Париже. Произ­но­сите «эмигра­ция первой волны» — и сразу первым делом вспо­ми­на­ется Иван Алек­се­е­вич. Да, конечно, кто-то назо­вёт сперва Набо­кова, знатоки могут припом­нить Гайто Газда­нова, а моя мама может даже вспом­нить Несме­лова, потому что я ей прожуж­жал все уши этой фами­лией. И всё же бессмыс­ленно спорить с тем фактом, что самым ярким и обще­при­знан­ным чело­ве­ком-симво­лом эмигра­ции первой волны стал именно Бунин. Порой даже с трудом верится, что больше поло­вины своей долгой жизни он провёл в России.

Иван Алек­се­е­вич Бунин, 1934 год, Париж.

Рассказ же, кото­рый я сего­дня выбрал, навер­ное, заслу­жи­вает назы­ваться самым эмигрант­ским из всего сбор­ника «Тёмные аллеи». Для меня это свое­об­раз­ный эталон: самый эмигрант­ский рассказ самого эмигрант­ского писа­теля зару­беж­ной России той эпохи.

Сергей Таран

Сергей, как всегда, нашёл отлич­ный рассказ от клас­сика русской эмигрант­ской прозы. Хотя, на мой взгляд, назвать именно так Бунина будет неверно. Иван Алек­се­е­вич сфор­ми­ро­вался и стал «именем» в русской лите­ра­туре ещё до рево­лю­ции, и даже в эмигра­ции он гораздо чаще писал про старую Россию, нежели про жизнь на чужбине.

Рассказ же прекра­сен сразу по несколь­ким причи­нам. Во-первых — вечный сюжет. Двое одино­ких русских жите­лей Парижа знако­мятся друг с другом в русском ресто­ране и дого­ва­ри­ва­ются о свида­нии. Им где-то между 30 и 45 годами. Мужчина старше, женщина — младше. Подоб­ная встреча, вполне веро­ятно, проис­хо­дит прямо сейчас где-то в Париже или может быть Сиднее. Или может быть где-то онлайн, на русско-британ­ском сайте знакомств или в Тиндере?

Русская забе­га­ловка Парижа, 1920-е годы.

Во-вторых, Бунин рисует нам очень живые порт­реты героев и деко­ра­ций рассказа. В русский ресто­ран, после огла­ше­ния меню — хочется зайти и «сесть». Вечер­ний Париж с его метро, кино­те­ат­рами прак­ти­че­ски неот­ли­чим от сего­дняш­него. Боль­шой живой город. И герои — несмотря на то что это персо­нажи конкрет­ной исто­ри­че­ской эпохи, являют собой абсо­лютно живых совре­мен­ных людей. Посе­ти­тель и хостес. Он — бывший гене­рал, сумев­ший обустро­иться и на чужбине и зара­ба­ты­ва­ю­щий на жизнь лите­ра­ту­рой. Харак­те­ри­стика, кстати, очень похо­жая на Петра Крас­нова. Девушка же сводит концы с концами рабо­тая в мест­ном ресто­ране, а вот её муж занят где-то в Югосла­вии. Увы, довольно типич­ный сюжет и для совре­мен­ных имми­гран­тов из низших клас­сов, где супруги живут в разных стра­нах не по своей прихоти, а строго по эконо­ми­че­ским причи­нам. Девушка — вроде бы хоро­шень­кая, да с мужем — а всё равно идёт с незна­ко­мым мужчи­ной на свида­ние. На поход в кино она специ­ально красится и одева­ется пона­ряд­нее. После кино — согла­ша­ется ехать домой к спут­нику «поси­деть, пого­во­рить». Tinder, сексу­аль­ная рево­лю­ция, одино­че­ство в мега­по­лисе… Нет, мир и люди за сто лет несильно изме­ни­лись, сколько бы мы себя в этом не убеж­дали. Если что-то и поме­ня­лось, так это мелкие детали.

Климент Тара­ле­вич


«В Париже»

Иван Алек­се­е­вич Бунин,
26 октября 1940 года,
Париж.

Impressions de Paris, 1926, Alexandre Roubtzoff (1884−1949 гг).

Когда он был в шляпе, — шёл по улице или стоял в вагоне метро, — и не видно было, что его коротко стри­жен­ные крас­но­ва­тые волосы остро сереб­рятся, по свеже­сти его худого, бритого лица, по прямой выправке худой, высо­кой фигуры в длин­ном непро­мо­ка­е­мом пальто, ему можно было дать не больше сорока лет. Только свет­лые глаза его смот­рели с сухой грустью и гово­рил и держался он как чело­век, много испы­тав­ший в жизни. Одно время он арен­до­вал ферму в Провансе, наслы­шался едких прован­саль­ских шуток и в Париже любил иногда встав­лять их с усмеш­кой в свою всегда сжатую речь. Многие знали, что ещё в Констан­ти­но­поле его бросила жена и что живёт он с тех пор с посто­ян­ной раной в душе. Он нико­гда и никому не откры­вал тайны этой раны, но иногда невольно наме­кал на неё, — непри­ятно шутил, если разго­вор касался женщин.

— Rien n'est plus difficile que de reconnaître un bon melon et une femme de bien. (Нет
ничего более труд­ного, как распо­знать хоро­ший арбуз и поря­доч­ную женщину (франц.).)

Русская гастро­но­ми­че­ская лавка, межво­ен­ный Париж (1920−1940), район Boulogne-Billancourt.
(YMCA-PRESS/Andreï Korliakov.)

Одна­жды, в сырой париж­ский вечер позд­ней осенью, он зашёл пообе­дать в неболь­шую русскую столо­вую в одном из тёмных пере­ул­ков возле улицы Пасси. При столо­вой было нечто вроде гастро­но­ми­че­ского мага­зина — он бессо­зна­тельно оста­но­вился перед его широ­ким окном, за кото­рым были видны на подокон­нике розо­вые бутылки кону­сом с ряби­нов­кой и жёлтые куба­стые с зубров­кой, блюдо с засох­шими жаре­ными пирож­ками, блюдо с посе­рев­шими рубле­ными котле­тами, коробка халвы, коробка шпро­тов, дальше стойка, устав­лен­ная закус­ками, за стой­кой хозяйка с непри­яз­нен­ным русским лицом. В мага­зине было светло, и его потя­нуло на этот свет из тёмного пере­улка с холод­ной и точно саль­ной мосто­вой. Он вошёл, покло­нился хозяйке и прошел в ещё пустую, слабо осве­щен­ную комнату, приле­гав­шую к мага­зину, где белели накры­тые бума­гой столики. Там он не спеша пове­сил свою серую шляпу и длин­ное пальто на рога стоя­чей вешалки, сел за столик в самом даль­нем углу и, рассе­янно поти­рая руки с рыжими воло­са­тыми кистями, стал читать беско­неч­ное пере­чис­ле­ние заку­сок и куша­ний, частью напе­ча­тан­ное, частью напи­сан­ное расплыв­ши­мися лило­выми черни­лами на проса­лен­ном листе. Вдруг его угол осве­тился, и он увидал безучастно-вежливо подхо­дя­щую женщину лет трид­цати, с чёрными воло­сами на прямой пробор и чёрными глазами, в белом перед­нике с прошив­ками и в чёрном платье.

— Bonsoir, monsieur, (Добрый вечер, сударь — франц.) — сказала она прият­ным голо­сом.

Она пока­за­лась ему так хороша, что он смутился и неловко отве­тил:

— Bonsoir… Но вы ведь русская?

— Русская. Изви­ните, обра­зо­ва­лась привычка гово­рить с гостями по-фран­цуз­ски.

— Да разве у вас много бывает фран­цу­зов?

— Довольно много, и все спра­ши­вают непре­менно зубровку, блины, даже борщ. Вы что-нибудь уже выбрали?

— Нет, тут столько всего… Вы уже сами посо­ве­туйте что-нибудь.

Она стала пере­чис­лять заучен­ным тоном:

— Нынче у нас щи флот­ские, битки по-казацки… можно иметь отбив­ную теля­чью котлетку или, если жела­ете, шашлык по-карски…

— Прекрасно. Будьте добры дать щи и битки.

Она подняла висев­ший у неё на поясе блок­нот и запи­сала на нём кусоч­ком каран­даша. Руки у неё были очень белые и благо­род­ной формы, платье поно­шен­ное, но, видно, из хоро­шего дома.

— Водочки жела­ете?

— Охотно. Сырость на дворе ужас­ная.

— Заку­сить что прика­жете? Есть чудная дунай­ская сельдь, крас­ная икра недав­ней получки, корку­нов­ские огур­чики мало­соль­ные…

Он опять взгля­нул на неё: очень красив белый перед­ник с прошив­ками на чёрном платье, красиво выда­ются под ним груди силь­ной моло­дой женщины… полные губы не накра­шены, но свежи, на голове просто свер­ну­тая чёрная коса, но кожа на белой руке холё­ная, ногти блестя­щие и чуть розо­вые, — виден мани­кюр…

— Что я прикажу заку­сить? — сказал он, улыба­ясь. — Если позво­лите, только селёдку с горя­чим карто­фе­лем.

— А вино какое прика­жете?

— Крас­ное. Обык­но­вен­ное, — какое у вас всегда дают к столу.

Она отме­тила на блок­ноте и пере­ста­вила с сосед­него стола на его стол графин с водой. Он зака­чал голо­вой:

— Нет, мерси, ни воды, ни вина с водой нико­гда не лью. L’eau gate le vin comme la charette le chemin et la femme — l’âme. (Вода портит вино так же, как повозка дорогу и как женщина душу (франц.).)

— Хоро­шего же вы мнения о нас! — безраз­лично отве­тила она и пошла за водкой и селёд­кой. Он посмот­рел ей вслед — на то, как ровно она держа­лась, как коле­ба­лось на ходу её чёрное платье… Да, вежли­вость и безраз­ли­чие, все повадки и движе­ния скром­ной и достой­ной служа­щей. Но доро­гие хоро­шие туфли. Откуда? Есть, веро­ятно, пожи­лой, состо­я­тель­ный «ami»… (друг — франц.) Он давно не был так ожив­лён, как в этот вечер, благо­даря ей, и послед­няя мысль возбу­дила в нем неко­то­рое раздра­же­ние. Да, из году в год, изо дня в день, втайне ждёшь только одного, — счаст­ли­вой любов­ной встречи, живёшь, в сущно­сти, только надеж­дой на эту встречу — и всё напрасно…

На другой день он опять пришёл и сел за свой столик. Она была сперва занята, прини­мала заказ двух фран­цу­зов и вслух повто­ряла, отме­чая на блок­ноте:

— Caviar rouge, salade russe… Deux chachlyks… (Крас­ной икры, вине­грета… Два шашлыка… (франц.))

Потом вышла, верну­лась и пошла к нему с легкой улыб­кой, уже как к знако­мому:

— Добрый вечер. Приятно, что вам у нас понра­ви­лось.

Он весело припод­нялся:

— Доброго здоро­вья. Очень понра­ви­лось. Как вас вели­чать прика­жете?

— Ольга Алек­сан­дровна. А вас, позвольте узнать?

— Нико­лай Плато­ныч.

Они пожали друг другу руки, и она подняла блок­нот:

— Нынче у нас чудный рассоль­ник. Повар у нас заме­ча­тель­ный, на яхте у вели­кого князя Алек­сандра Михай­ло­вича служил.

— Прекрасно, рассоль­ник так рассоль­ник… А вы давно тут рабо­та­ете?

— Третий месяц.

— А раньше где?

— Раньше была продав­щи­цей в Printemps.

— Верно, из-за сокра­ще­ний лиши­лись места?

— Да, по доброй воле не ушла бы.

Он с удоволь­ствием поду­мал: «Значит, дело не в „ami“», — и спро­сил:

— Вы замуж­няя?

— Да.

— А муж ваш что делает?

— Рабо­тает в Югосла­вии. Бывший участ­ник белого движе­ния. Вы, веро­ятно, тоже?

— Да, участ­во­вал и в вели­кой и в граж­дан­ской войне.

— Это сразу видно. И, веро­ятно, гене­рал, — сказала она, улыба­ясь.

— Бывший. Теперь пишу исто­рии этих войн по зака­зам разных иностран­ных изда­тельств… Как же это вы одна?

— Так вот и одна…

На третий вечер он спро­сил:

— Вы любите синема?

Она отве­тила, ставя на стол мисочку с борщом:

— Иногда бывает инте­ресно.

— Вот теперь идет в синема «Etoile» какой-то, гово­рят, заме­ча­тель­ный фильм. Хотите пойдем посмот­рим? У вас есть, конечно, выход­ные дни?

— Мерси. Я свободна по поне­дель­ни­кам.

— Ну вот и пойдём в поне­дель­ник. Нынче что? Суббота? Значит после­зав­тра. Идёт?

— Идёт. Завтра вы, очевидно, не придёте?

— Нет, еду за город, к знако­мым. А почему вы спра­ши­ва­ете?

— Не знаю… Это странно, но я уж как-то привыкла к вам.

Он благо­дарно взгля­нул на неё и покрас­нел:

— И я к вам. Знаете, на свете так мало счаст­ли­вых встреч…

И поспе­шил пере­ме­нить разго­вор:

— Итак, после­зав­тра. Где же нам встре­титься? Вы где живёте?

— Возле метро Motte-Picquet.

— Видите, как удобно, — прямой путь до Etoile. Я буду ждать вас там при выходе из метро ровно в восемь с поло­ви­ной.

— Мерси.

Он шутливо покло­нился:

— C’est moi qui vous remercie. (Это я вас благо­дарю (франц.))Уложите детей, — улыба­ясь, сказал он, чтобы узнать, нет ли у неё ребенка, — и приез­жайте.

— Слава богу, этого добра у меня нет, — отве­тила она и плавно понесла от него тарелки.

Ночь в Париже, 1930-е гг., Констан­тин Коро­вин.

Он был и растро­ган и хмурился, идя домой. «Я уже привыкла к вам…» Да, может быть, это и есть долго­ждан­ная счаст­ли­вая встреча. Только поздно, поздно. Le bon Dieu envoie toujours des culottes á ceux qui n’ont pas de derrière… (Мило­серд­ный господь всегда дает штаны тем, у кого нет зада… (франц.))

Вече­ром в поне­дель­ник шёл дождь, мгли­стое небо над Пари­жем мутно крас­нело. Наде­ясь поужи­нать с ней на Монпар­нассе, он не обедал, зашел в кафе на Chaussée de la Muette, съел санд­вич с ветчи­ной, выпил кружку пива и, заку­рив, сел в такси. У входа в метро Etoile оста­но­вил шофера и вышел под дождь на тротуар — толстый, с багро­выми щеками шофер довер­чиво стал ждать его. Из метро несло банным ветром, густо и чёрно подни­мался по лест­ни­цам народ, раскры­вая на ходу зонтики, газет­чик резко выкри­ки­вал возле него низким утиным кряка­ньем назва­ния вечер­них выпус­ков. Внезапно в поды­мав­шейся толпе пока­за­лась она. Он радостно двинулся к ней навстречу:

— Ольга Алек­сан­дровна…

Нарядно и модно одетая, она свободно, не так, как в столо­вой, подняла на него чёрно-подве­дён­ные глаза, дамским движе­нием подала руку, на кото­рой висел зонтик, подхва­тив другой подол длин­ного вечер­него платья, — он обра­до­вался ещё больше: «Вечер­нее платье, — значит, тоже думала, что после синема поедем куда-нибудь», — и отвер­нул край её перчатки, поце­ло­вал кисть белой руки.

— Бедный, вы долго ждали?

— Нет, я только что прие­хал. Идём скорей в такси…

И с давно не испы­тан­ным волне­нием он вошёл за ней в полу­тём­ную пахну­щую сырым сукном карету. На пово­роте карету сильно качнуло, внут­рен­ность её на мгно­ве­ние осве­тил фонарь, — он невольно поддер­жал её за талию, почув­ство­вал запах пудры от её щеки, увидал её круп­ные колени под вечер­ним черным платьем, блеск чёрного глаза и полные в крас­ной помаде губы: совсем другая женщина сидела теперь возле него.

В тёмном зале, глядя на сияю­щую белизну экрана, по кото­рой косо летали и падали в обла­ках гулко жужжа­щие распла­стан­ные аэро­планы, они тихо пере­го­ва­ри­ва­лись:

— Вы одна или с какой-нибудь подру­гой живёте?

— Одна. В сущно­сти, ужасно. Отель­чик чистый, тёплый, но, знаете, из тех, куда можно зайти на ночь или на часы с деви­цей… Шестой этаж, лифта, конечно, нет, на четвёр­том этаже крас­ный коврик на лест­нице конча­ется… Ночью, в дождь страш­ная тоска. Раскро­ешь окно — ни души нигде, совсем мёрт­вый город, бог знает где-то внизу один фонарь под дождем… А вы, конечно, холо­стой и тоже в отеле живёте?

— У меня неболь­шая квар­тирка в Пасси. Живу тоже один. Давний пари­жа­нин. Одно время жил в Провансе, снял ферму, хотел удалиться от всех и ото всего, жить трудами рук своих — и не вынес этих трудов. Взял в помощ­ники одного казачка, оказался пьяница, мрач­ный, страш­ный во хмелю чело­век, завёл кур, кроли­ков — дохнут, мул одна­жды чуть не загрыз меня, — очень злое и умное живот­ное… И, глав­ное, полное одино­че­ство. Жена меня ещё в Констан­ти­но­поле бросила.

— Вы шутите?

— Ничуть. Исто­рия очень обык­но­вен­ная. Qui se marie par amour a bonne nuits et mauvais jours (Кто женится по любви, тот имеет хоро­шие ночи и сквер­ные дни (франц.)). А у меня даже и того и другого было очень мало. Бросила на второй год заму­же­ства.

— Где же она теперь?

— Не знаю…

Она долго молчала. По экрану дурацки бегал на раски­ну­тых ступ­нях в нелепо огром­ных разби­тых башма­ках и в котелке набок какой-то подра­жа­тель Чаплина.

— Да, вам, верно, очень одиноко, — сказала она.

— Да. Но что ж, надо терпеть. Patience — médecine des pauvres. (Терпе­нье — меди­цина бедных (франц.))

— Очень груст­ная médecine.

— Да, неве­сё­лая. До того, — сказал он, усме­ха­ясь, — что я иногда даже в «Иллю­стри­ро­ван­ную Россию» загля­ды­вал, — там, знаете, есть такой отдел, где печа­та­ется нечто вроде брач­ных и любов­ных объяв­ле­ний: «Русская девушка из Латвии скучает и желала бы пере­пи­сы­ваться с чутким русским пари­жа­ни­ном, прося при этом прислать фото­гра­фи­че­скую карточку… Серьёз­ная дама шатенка, не модерн, но симпа­тич­ная, вдова с девя­ти­лет­ним сыном, ищет пере­писки с серьёз­ной целью с трез­вым госпо­ди­ном не моложе сорока лет, мате­ри­ально обес­пе­чен­ным шофёр­ской или какой-либо другой рабо­той, любя­щим семей­ный уют. Интел­ли­гент­ность не обяза­тельна…» Вполне её пони­маю — не обяза­тельна.

Та самая рубрика париж­ской «Иллю­стри­ро­ван­ной России» на стра­ни­цах кото­рой одино­кие русские эмигранты пыта­лись знако­миться друг с другом. Выпуск 44 (285), 30 октября 1930 года.

— Но разве у вас нет друзей, знако­мых?

— Друзей нет. А знаком­ства плохая утеха.

— Кто же ваше хозяй­ство ведёт?

— Хозяй­ство у меня скром­ное. Кофе варю себе сам, завтрак готовлю тоже сам. К вечеру прихо­дит femme de ménage (убор­щица — франц.) .

— Бедный! — сказала она, сжав его руку.

И они долго сидели так, рука с рукой, соеди­нён­ные сумра­ком, близо­стью мест, делая вид, что смот­рят на экран, к кото­рому дымной сине­вато-мело­вой поло­сой шёл над их голо­вами свет из кабинки на задней стене. Подра­жа­тель Чаплина, у кото­рого от ужаса отде­лился от головы пролом­лен­ный коте­лок, бешено летел на теле­граф­ный столб в облом­ках допо­топ­ного авто­мо­биля с дымя­щейся само­вар­ной трубой. Гром­ко­го­во­ри­тель музы­кально ревел на все голоса, снизу, из провала дымного от папи­рос зала, — они сидели на балконе, — гремел вместе с руко­плес­ка­ни­ями отча­янно-радост­ный хохот. Он накло­нился к ней:

— Знаете что? Поедемте куда-нибудь на Монпар­насс, напри­мер, тут ужасно скучно и дышать нечем…

Она кивнула голо­вой и стала наде­вать перчатки.

Снова сев в полу­тём­ную карету и глядя на искри­стые от дождя стекла, то и дело заго­рав­ши­еся разно­цвет­ными алма­зами от фонар­ных огней и пере­ли­вав­шихся в чёрной вышине то кровью, то ртутью реклам, он опять отвер­нул край её перчатки и продол­жи­тельно поце­ло­вал руку. Она посмот­рела на него тоже странно искря­щи­мися глазами с угольно-круп­ными ресни­цами и любовно-грустно потя­ну­лась к нему лицом, полными, с слад­ким помад­ным вкусом губами.

Кафе Coupole, район Монпар­нас, Париж, 1930 год.

В кафе «Coupole» начали с устриц и анжу, потом зака­зали куро­па­ток и крас­ного бордо. За кофе с жёлтым шартре­зом оба слегка охме­лели. Много курили, пепель­ница была полна её окро­вав­лен­ными окур­ками. Он среди разго­вора смот­рел на её разго­рев­ше­еся лицо и думал, что она вполне краса­вица.

— Но скажите правду, — гово­рила она, щепот­ками снимая с кончика языка крошки табаку, — ведь были же у вас встречи за эти годы?

— Были. Но вы дога­ды­ва­е­тесь, какого рода. Ночные отели… А у вас?

Она помол­чала:

— Была одна очень тяжё­лая исто­рия… Нет, я не хочу гово­рить об этом. Маль­чишка, суте­нёр в сущно­сти… Но как вы разо­шлись с женой?

— Постыдно. Тоже был маль­чишка, краса­вец гречо­нок, чрез­вы­чайно бога­тый. И в месяц, два не оста­лось и следа от чистой, трога­тель­ной девочки, кото­рая просто моли­лась на белую армию, на всех на нас. Стала ужинать с ним в самом доро­гом кабаке в Пера, полу­чать от него гигант­ские корзины цветов… «Не пони­маю, неужели ты можешь ревно­вать меня к нему? Ты весь день занят, мне с ним весело, он для меня просто милый маль­чик — и больше ничего…» Милый маль­чик! А самой двадцать лет. Не легко было забыть её, — преж­нюю, екате­ри­но­дар­скую…

Когда подали счет, она внима­тельно просмот­рела его и не велела давать больше десяти процен­тов на прислугу. После этого им обоим пока­за­лось ещё стран­нее расстаться через полчаса.

— Поедемте ко мне, — сказал он печально. — Поси­дим, пого­во­рим ещё…

— Да, да, — отве­тила она, вста­вая, беря его под руку и прижи­мая её к себе. Ночной шофёр, русский, привёз их в одино­кий пере­улок, к подъ­езду высо­кого дома, возле кото­рого, в метал­ли­че­ском свете газо­вого фонаря, сыпался дождь на жестя­ной чан с отбро­сами. Вошли в осве­тив­шийся вести­бюль, потом в тесный лифт и медленно потя­ну­лись вверх, обняв­шись и тихо целу­ясь. Он успел попасть ключом в замок своей двери, пока не погасло элек­три­че­ство, и ввел её в прихо­жую, потом в малень­кую столо­вую, где в люстре скучно зажглась только одна лампочка. Лица у них были уже уста­лые. Он пред­ло­жил ещё выпить вина.

— Нет, доро­гой мой, — сказала она, — я больше не могу.

Он стал просить:

— Выпьем только по бокалу белого, у меня стоит за окном отлич­ное пуи.

— Пейте, милый, а я пойду разде­нусь и помо­юсь. И спать, спать. Мы не дети, вы, я думаю, отлично знали, что раз я согла­си­лась ехать к вам… И вообще, зачем нам расста­ваться?

Он от волне­ния не мог отве­тить, молча провел её в спальню, осве­тил её и ванную комнату, дверь в кото­рую была из спальни открыта. Тут лампочки горели ярко, всюду шло тепло от топок, меж тем как по крыше бегло и мерно стучал дождь. Она тотчас стала снимать через голову длин­ное платье.

Он вышел, выпил подряд два бокала ледя­ного, горь­кого вина и не мог удер­жать себя, опять пошёл в спальню. В спальне, в боль­шом зеркале на стене напро­тив, ярко отра­жа­лась осве­щен­ная ванная комната. Она стояла спиной к нему, вся голая, белая, креп­кая, накло­нив­шись над умываль­ни­ком, моя шею и груди.

— Нельзя сюда! — сказала она и, наки­нув купаль­ный халат, не закрыв нали­тые груди, белый силь­ный живот и белые тугие бедра, подо­шла и как жена обняла его. И как жену обнял и он её, все её прохлад­ное тело, целуя ещё влаж­ную грудь, пахну­щую туалет­ным мылом, глаза и губы, с кото­рых она уже вытерла краску.

«Обна­жён­ная», 1930-е гг., Лев Смараг­до­вич Чистов­ский, Париж.

Через день, оста­вив службу, она пере­ехала к нему.

Одна­жды зимой он угово­рил её взять на свое имя сейф в Лион­ском кредите и поло­жить туда все, что им было зара­бо­тано:

— Предо­сто­рож­ность нико­гда не мешает, — гово­рил он. — L’amour fait danser les ânes 11 (Любовь застав­ляет даже ослов танце­вать (франц), и я чувствую себя так, точно мне двадцать лет. Но мало ли что может быть…

На третий день Пасхи он умер в вагоне метро, — читая газету, вдруг отки­нул к спинке сиде­нья голову, завел глаза…

Когда она, в трауре, возвра­ща­лась с клад­бища, был милый весен­ний день, кое-где плыли в мягком париж­ском небе весен­ние облака, и всё гово­рило о жизни юной, вечной — и о её, конче­ной.

Дома она стала убирать квар­тиру. В кори­доре, в плакаре, увидала его давнюю летнюю шинель, серую, на крас­ной подкладке. Она сняла её с вешалки, прижала к лицу и, прижи­мая, села на пол, вся дерга­ясь от рыда­ний и вскри­ки­вая, моля кого-то о пощаде.


Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала «Письма из Влади­во­стока» при поддержке редак­тора рубрики «На чужбине» Климента Тара­ле­вича (канал CHUZHBINA).


Читайте также другой корот­кий рассказ о траги­че­ской любви «„Кавказ“ Ивана Бунина»

Поделиться