«Возлюблённый» Игоря Померанцева

Как начи­на­ю­щий прозаик, могу отме­тить, насколько же мир, описы­ва­е­мый начи­на­ю­щим проза­и­ком, зача­стую, неот­де­лим от его собствен­ного мира, или же того что у него на уме. Баналь­ность, но факт — ты пишешь о том, что ты чувству­ешь. И как же я не был удив­лён, открыв прозу Игоря Яковле­вича Поме­ран­цева… увидев там мишуру из копчё­ных совет­ских воспо­ми­на­ний, блёк­лых стиш­ков и забав­ного рассказа от женского имени, пред­став­ля­ю­щего собой моза­ику из полу­пор­но­гра­фи­че­ских сцен с актё­рами со всех угол­ков земли, приправ­лен­ную цинич­ными наблю­де­ни­ями о России, пафос­ными думами о сего­дняш­нем и «Европе», русской исто­рии и, конечно же, рево­лю­ции, сдоб­рен­ной рефлек­сией о своём «слож­ном» отно­ше­нии к русско­сти и русским…

В общем, типич­ный поток созна­ния выпив­шего или «приняв­шего что-то» эмигранта из интел­ли­ген­тов. Ничего особен­ного. Для чего же я вас знакомлю с ним? В данном случае нам более инте­ре­сен сам автор, ибо он явно описы­вает свой реаль­ный мир или мир… грёз. Наш герой ещё отно­си­тельно моло­дой в те годы (первая поло­вина 1980-х гг.), — Игорь Яковле­вич Поме­ран­цев, родив­шийся в 1948 году в Сара­тове. «Лите­ра­тор», выпуск­ник Черно­виц­кого Универ­си­тета, совет­ский дисси­дент с Укра­ины.


Игорь Поме­ран­цев, писа­тель и журна­лист. «Люди. Hard Talk». Выпуск от 22 ноября 2016 года. Канал «112 Укра­ина»

Первый раз КГБ аресто­вал его в 1976 году за распро­стра­не­ние запре­щён­ной лите­ра­туры. В 1978 году «пере­ехал» (как будто из СССР можно было свободно уехать) в Герма­нию, а с 1979 года стал граж­да­ни­ном Вели­ко­бри­та­нии. C того же года — веду­щий на BBC, а с 1987 года и по сей день — сотруд­ник «Радио Свобода». Сначала из Герма­нии, а затем с 1995 года из Праги.

Яблочко падает неда­леко от яблоньки. Рабо­та­ю­щий на спец­службы (а вы дума­ете, просто так дают паспорт страны в первый же год жизни там?) папаша взрас­тил заме­ча­тель­ного сынишку — Peter’a Pomerantsev’a 1977 года рожде­ния, выпуск­ника престиж­ней­шей Westminster School, рабо­та­ю­щего все послед­ние годы гово­ря­щей голо­вой и «экспер­том по России» на британ­ский режим, энер­гично и с энту­зи­аз­мом гавка­ю­щий, когда ему прика­жет та или иная партия в парла­менте.


А это сынишка Поме­ран­цева — Питер — расска­зы­вает о своей недав­ней книге This Is Not Propaganda: Adventures in the War Against Reality (2020 год), очеред­ной басне о «Руке Кремля»

Непло­хая карьера. И у сына, и у отца. А лите­ра­тура? А её у стар­шего Поме­ран­цева нет. Есть днев­ник, кото­рый он писал в стол, но почему-то издал, чтобы мы смогли прочесть про чужие поездки по Европе, женщин, вино, и прочее торже­ство консю­ме­ризма. Так, «вода», из кото­рой не прочув­ству­ешь даже эпоху. А ведь Поме­ран­цев писал в рево­лю­ци­он­ные британ­ские 1980-е годы, когда Тэтчер ломала хребет преж­ней жизни, созда­вая совре­мен­ный глобаль­ный капи­та­лизм в Брита­нии, где всё постро­ено вокруг финан­сов и Лондона, а не всей страны и продук­ции кото­рую она произ­во­дит, как это было прежде.


«This is how it feels» (1990 год), The Inspiral Carpets — трек от манче­стер­ской инди-группы о том, как пере­стройка Тэтчер ударила по промыш­лен­ному северу Англии

Но Поме­ран­цеву всё равно, что проис­хо­дит в Брита­нии, как и всё равно это сего­дня его сыну. Они живут сытой жизнью запад­ного high up middle class. Той самой, кото­рой так зави­до­вал Олег Горди­ев­ский, будучи совет­ским развед­чи­ком в Лондоне сере­дины 1980-х годов и из-за кото­рой он бросил жену и детей.

Нет, Поме­ран­цев ника­кой не писа­тель, а просто карье­рист. Был бы писа­те­лем — не скры­вался бы в своём запад­ном потреб­ле­нии и анти­со­вет­ском гетто, а вышел в мир, как это сделал Эдичка, кото­рому нрави­лись и запад, и секс, и женщины, и нарко­тики, и вино, но также и боль­шой окру­жа­ю­щий его мир с его красо­той и урод­ством, кото­рый совер­шенно не инте­ре­сен Поме­ран­цеву. Ему, похоже, действи­тельно хоте­лось просто запад­ных джин­сов и насто­я­щего винишка из Шампани.


Винная Коман­ди­ровка от «Радио Свобода» с Игорем Поме­ран­це­вым, 2013 год

Обложка Vogue UK от апреля 1980 года. Пред­ста­вим, что геро­иня рассказа Поме­ран­цева выгля­дела примерно так

«Возлюб­лён­ный»

Игорь Яковле­вич Поме­ран­цев (р. 1948),

1985 год, Лондон.

Как раз рассмат­ри­вала книгу с фото­гра­фи­ями о России. Там такие лица, что у меня кровь застыла от ужаса, но тоже просто от изум­ле­ния. Снимки быто­вые. Так себе пред­став­ляла, как ты там расха­жи­вал и их рассмат­ри­вал, а может быть, даже не заме­чал, только здесь заме­ча­ешь ужас­ных немцев, так как другой ужас.
Верну­лась с женского такого вечера — там танце­вала танцов­щица турец­кие и араб­ские танцы — живо­том. Только для женщин. У нее была такая фигура, как у меня, хотя я, смотря на неё, думала, что я худее, но, придя домой и рассмот­рев себя в зеркале, увидела, что точно та же самая, только не умею так крутить живо­том.


Видео­съёмка Мюнхена 1988 года, города, где проис­хо­дит часть действия рассказа

Часто разго­ва­ри­ваю с тобой, так и то мне прихо­дится все пере­во­дить на русский: так и живу в трех речах. Про любовь тоже не могу много сказать, так как не стра­даю, а живу в глубо­кой связи с тобой, такой глубо­кой, что почти без эротики.

Я сего­дняш­ний вечер под влия­нием шока от судьбы араб­ской женщины. Встре­тила на прогулке бывшего коллегу по универ­си­тету — араба из Сирии. Он вел себе женщину, видимо, из тех стран, и очень ему хоте­лось мне ее пока­зать. Я его знала как самого огра­ни­чен­ного студента фило­со­фии со склон­но­стями к «бабни­че­ству». Его женщины были с север­ных стран. Он мне теперь пред­ста­вил эту как его жену и расска­зал, что он ее полу­чил четыре месяца назад, что, соот­вет­ствуя мусуль­ман­скому обычаю, его брат в его заме­сти­тель­стве на ней в Сирии женился, отец ее выбрал и вот — послал Мога­меду в Европу. Я на него смот­рела, не веря, но он, начи­ная нерв­ни­чать, повто­рял, что это так поло­жено, вот другая страна, другой обычай. Я напом­нила, что эта система очень невы­годна — боль­шой риск, тут он согла­сился, но сказал, что ему повезло, что все хорошо и скоро, даст Аллах, дети будут. Все это известно, но шок был для меня, что этот чело­век живет уже более десяти лет в циви­ли­зо­ван­ном мире и что сразу так упал в старые привычки. Он очень старался делать серьез­ный прилич­ный вид, и я уже видела во всем этом его усилии начало ката­строфы, хотя она еще по-рабски улыба­лась, а одета уже в евро­пей­ском платье. Пара­докс был в том. что они были одеты по-запад­ному, а я — в моей одежде женщины из гарема. Долго еще была недо­вольна собой, что от удив­ле­ния все смея­лась, а не сказала свое мнение про рабо­дер­жавца. Даже очень весело с ним расста­лась, как будто он мне расска­зал шутку.

Депрес­сий у меня больше нет, знаешь, исчезли, как я про них расска­зала бель­гийке на прогулке неделю назад. Она от них расстро­и­лась, полу­чила голов­ную боль, и я осво­бо­ди­лась. Это вроде нечестно, но ведь она мне уже несколько раз расска­зы­вала про свои проблемы, и я все выслу­шала. Мне амери­ка­нец стоил кучу денег, так как ходили в ресто­раны, и каждый счет был, как измена; я уже чувствую с каждой суммой, кото­рую трачу не на наши свида­ния, что тебе изме­няю. Поэтому живу довольно аске­тично, есть ведь цель. С амери­кан­цем расста­лась легко, поехал силь­ный, замкну­тый на родину. Он все не пони­мал мои реак­ции и я его. Должны были как-то все время объяс­нять, что имеем в виду. Я уже знаю, пока ты будешь ревно­вать, я буду знать, что меня любишь, хотя и плохо любишь. Буду зада­вать поводы к ревно­сти. Так ты страд­ний своих только временно изба­вишься или как Сван в конце и потом навсе­гда. Когда я войду в номер, я сама разде­нусь, но молча и медленно, начи­ная с груди. Будешь меня потом жестоко любить?

Чем больше русских знаю, тем больше уважаю твою стой­кость и удив­ля­юсь, как ты смог многим не зара­зиться. Да, смер­тельно не зара­жен, как много видных пред­ста­ви­те­лей вашего мощного народа. А вот госпо­дин Доктор меня разо­ча­ро­вал. А ты гово­рил, что он не тяже­лый чело­век. Он мне очень напо­ми­нал секре­таря Ленгор­со­вета.

Я сначала долгое время муже­ственно держа­лась, но к концу тоже на меня напала моя славян­ская жесто­кость и нетер­пе­ли­вость. А мой муж очень по-запад­ному толе­рантно и вежливо и мягко его расспра­ши­вал. К концу (5 часов продол­жа­лась наша встреча) Доктор ходил по комнате зеле­ный в абсо­лют­ной напря­жен­но­сти, а у нас трещала голова. Мой муж вопреки всей толе­рант­но­сти забо­лел и проле­жал весь следу­ю­щий день. Я пошла плавать и смыла совет­скую пыль. Выле­чив­шись, мой муж превра­тился из паци­фи­ста на борца и сказал, что эти люди правы, когда предо­сте­ре­гают нас перед самими собой. Я Доктору еще за обедом сказала, что он лично боль­шая опас­ность для запад­ной демо­кра­тии. А он не возра­жал.

На одной стороне, при таких встре­чах восхи­ща­юсь, что ты до того не дошел, но на другой стороне, у меня появ­ля­ется такой страх, навер­ное, есть у него запас ужасов, но сумел боль­шин­ство пода­вить, и прохо­дят на свет только верхушки, но они не лодочки, они верхушки огром­ных подвод­ных гор. И я с грустью слушаю те же фразы из уст другого, и они больше не прояв­ле­ние инди­ви­ду­аль­ного, а наци­о­наль­ной тошноты. У тебя было бы может то же самое про меня. Но вопреки всему, всем моим сомне­ниям, стра­хам, борь­бам, оста­ется ядро, кото­рое у меня и твои земляки не возь­мут, и ты сам нико­гда не возь­мешь, сделавши что угодно.

Мне теперь как-то и хорошо, но нелегко. Мы как-то разре­шили нашу связь, мне ведь даже больше не хочется, так как из-за собствен­ной экстре­м­но­сти не выдержу с тобой больше пяти дней. Всегда рада уезжать, чтоб осво­бо­диться от рабства, кото­рое сама себе причи­няю. Но факт, что все разре­шено, что проблем нет, что все удачно полу­ча­ется, меня печа­лит. Знаю, что такая печаль извра­щен­ный люксус, и мне даже немножко стыдно, что у меня такие дворян­ские проблемы. Как я рада, что одна­жды умрем и не будет борьбы.

Как раз позво­нили из изда­тель­ства и расска­зали, что Доктор был вооду­шев­лен от нашего разго­вора, сказал, что у него еще нико­гда не было такого высо­ко­ду­шев­ного разго­вора, с тех пор как он на Западе. Он чело­век, кото­рый не слушает, так просто кажется, но должен же ведь слушать, раз уж так хорошо описы­вает людей. Так что он, по-види­мому, на все реаги­рует. Сказали, что соби­ра­ется описать нас в своей книге. Это будет уничто­жа­юще (что каса­ется меня). Я там сидела, разва­лив­шись в нашем париж­ском платье — символ запад­ного люксуса, — и гово­рила про необ­хо­ди­мость чистого воздуха. Он сделает ужас­ную паро­дию. Вот в столк­но­ве­нии с русским себя вижу запад­ной.

А ты лучший слуша­тель в мире. Меня вообще никто не хочет слушать, значит, и хотят, но не так долго и интен­сивно, как ты. Сижу в поезде, опять у меня осво­бож­да­ю­щее неза­ви­си­мое чувство. Читаю вашу здеш­нюю газету: мне совсем этот ваш народ непо­ня­тен, три стра­ницы об Алек­сан­дре Втором, на одной стра­нице какие-то воскли­ца­ния христиан, испо­веди, стрем­ле­ние к право­слав­ной церкви — они все затухли, ссох­лись, из одного гнета быстро в другой, но чтоб был такой хоро­ший, знако­мый, старин­ный, чтоб не было местечка на боязнь, на простран­ство. И вот такой народ, запу­ган­ный, жесто­кий, власт­вует над моим евро­пей­ским. Какой бояз­ли­вый народ — то к право­сла­вию, то к комму­низму, то к буржу­аз­ной нрав­ствен­но­сти. Я забыла, что ты — свет­лое явле­ние, но такое не очень яркое, такое осто­рож­ное. Ты у меня вне вашего сума­сшед­шего народа. Импе­ра­тор до тебя дотро­нулся, ты ведь не рад, что убили. А пусть царей и убивают, это ведь их риск. Мне очень нравятся рево­лю­ции. Но нет у меня страны, потому зани­ма­юсь любов­ными делами. Все какие-то мечты, я просы­па­юсь и ярко помню — цело­вал правую грудь, больше не засы­паю. А когда стану бере­мен­ной, ты меня тоже будешь встре­чать? Есть мужчины, кото­рые очень любят бере­мен­ных. Я очень одурею, стану веге­та­тив­ной, уста­лой, святой, рели­ги­оз­ной, как расте­ние, каждый день буду из-за мело­чей плакать, думы только про ребенка, хоро­шее пита­ние, свежий воздух, жизнь в деревне. После родов буду кровь и молоко, блажен­ность без экстаз, без гор, без мужчин (нарочно поста­вила горы перед мужчи­нами — это, конечно, неправда).

Еще десять дней до нашей встречи. А ты быст­рее сжигай письма, иначе ты все в страхе, что обна­ру­жат. А что, когда обна­ру­жат? Убьют? Будет страшно? Невы­но­симо? Вина и ужас? Вчера, когда шла в газету, был долгий путь, и я вспом­нила про то, что ты гово­рил в кафе, что расста­нешься, и опять распла­ка­лась от обиды, что счита­ешь ревность даже дока­зом любви. Когда мне еще до тебя нарко­ман — не спосо­бен меня любить — расска­зы­вал про свою любовь к своей подруге, я почув­ство­вала силь­ную любовь к нему, что он ее так хорошо любит. Он меня, конечно, не понял в этом и считал, что я лгу. Мои первер­зии тоже в рамке гуман­но­сти. Эта связь с тобой в высшей степени нрав­ственна. И куль­турна, достойна. А был бы негр из Рио-де-Жанейро — это моя мечта найти себе аноним­ного негра на карна­вале — эту мысль ты мне подо­брал, уточ­нил, она у меня была и до тебя — было бы недо­стойно — эксплу­а­та­ция чело­века, мастур­ба­ция. Я должна тебе тоже осто­рожно писать, чтобы не пока­зы­вать мои плос­кие стра­ницы и бесчув­ствен­ность и грубость, кото­рые у меня тоже есть. А как хорошо, что я не гадкая, столь­ких насла­жде­ний была бы лишена. У нас теперь ноче­вала одна краси­вая в лице регу­ляр­ная девушка, испанка, она стала подру­гой мекси­канца. Она меня изумила своей красо­той, она тоже умная, един­ственно, что меня спасло, что она не славянка, значит, славян­ской димен­зии у нее нет. Един­ствен­ное, на кого немного ревную тебя — это укра­инки.

Я теперь проле­жала два часа в постели после звонка, у меня появи­лась такая идея, кото­рая меня не поки­дала. Я себе пред­ста­вила, что у нас будут два дня времени, первый — поло­вина, ночь и другой — целый. Я все себе пред­став­ляла до подроб­но­стей, не знаю, почему я думала, что не выдержу и попрошу тебя, чтобы меня там цело­вал, и ты отка­жешься, ты наверно отка­жешься, и это меня прибли­зи­тельно час волно­вало, я потом буду гово­рить только о своем, забуду гово­рить о чужих, наверно распла­чусь, и тебе будет страшно, но ты меня не будешь цело­вать. Я не буду обижена и стра­дать, только буду делать вид. Так как русский не родной язык, я могу все эти вещи писать, он для меня туман­ным, на родном бы в жизни не напи­сала. Я пишу точно, как акро­бат, не смотрю направо, налево, шагаю. Я даже эти строчки пишу, сидя за столом, за спиной разго­ва­ри­вают муж с мекси­кан­цем, мое нахаль­ство — не нахаль­ство, а не знаю что. Еду в горы. Когда буду кататься, быстро, быстро, чтоб близко смерти, буду думать про тебя. Наверху совсем мало воздуха, тяжело дышать; когда без оста­новки съеду 1000 метров разницы до дере­вушки, буду счаст­лива. Я непре­менно буду одна кататься, чтобы мне не мешали при моих экста­зах. Они не всегда прихо­дят, это пода­рок, нико­гда не знаю.

Не знаю, почему у меня такая силь­ная эроти­че­ская тенден­ция, я ведь жила време­нами совсем трезво и фригидно. Мекси­ка­нец нам делает риту­аль­ные изде­лия как пода­рок. Он хоро­ший чело­век, я совсем не заме­чаю, что он здесь, все спокойно, молчит, ему не тяжело, мне не тяжело, совсем непри­нуж­денно. Бель­гийка мне опять что-то расска­зы­вала про самую краси­вую ночь в ее жизни, но не детально. Я на нее так эзоте­ри­че­ски смот­рела, что она спро­сила, не больна ли я, не хочу ли мине­раль­ной воды.

Когда прие­дет Р., обни­мать не буду. А когда он захо­чет, как могу ему отка­зать, ведь десять лет сидел! Трудно отка­заться, из гуман­но­сти (не в роде Эмне­сти) должна отдаться. Какой ужас меня ожидает! Я еще раз посмот­рела его письмо. «Обни­маю Вас сердечно». Ну «сердечно» — это ведь формаль­ное слово, и такое объя­тие допу­стимо, такое бодрое, друже­ское, что ты дума­ешь как владе­лец русского? Я такая милая, что тебе все говорю, радую, делаю компли­менты, описы­ваю свою страсть к тебе, как тебе меня не любить? Повезло, нашел себе славян­скую душу на чужбине, а я с отро­че­ства должна была стра­дать, настра­и­ваться на чужой мента­ли­тет. Ты меня твоим пись­мом разо­рил, всю мою гармо­нию души раско­лол. Ты мне так красиво напи­сал, что я распла­ка­лась и побе­жала в подвал, чтобы меня никто не видел. Думаю, это у меня начи­на­ется что-то похо­жее на фран­цуз­ские гости­ницы. Как все это у меня смеша­лось — тело с душой и духом. В нашем замке у озера ты себя вел удиви­тельно непри­нуж­денно. Была бы я мужчи­ной, и должна была начи­нать я, тяжело было бы мне. Ты тоже знал, что ты должен начи­нать, это ведь нагрузка, но ты все очень элегантно сделал. Такое я еще не видела, а ведь у меня цело­валь­ный опыт! Сего­дня воскре­се­нье. Мне снилось, что мы были где-то в гости­нице, такой холод­ной на первом этаже, в боль­ших посте­лях, я одева­лась, а ты лежал, и сразу вошла моя мать, нерв­ная, недо­воль­ная, что меня уже долго ищет, и сначала не заме­тила тебя, но ты, как нарочно, поше­ве­лился, тогда она сказала таким власт­ным голо­сом: «выйди, мы должны вместе пого­во­рить». Мне было как будто десять лет, как будто меня бросили назад, все дежу­рят за мной, жизнь узка, некуда мне деваться, и ты меня не спасал. Но это было в ночи, а теперь мне уже хорошо. Я в первый раз сознала, что если это так будет продол­жаться, я ведь должна буду как-то жить одна, должна буду с основы изме­ниться, мне при этих перспек­ти­вах закру­жи­лась голова.

Знаешь, что я часами делаю? Выпи­сы­ваю из «Правды» адреса членов Верхов­ного Совета: надо посы­лать письма об отмене смерт­ной казни. У меня карта СССР, так как я должна детек­тивно искать эти места, и со стран­ным чувством печа­таю адреса разных брига­ди­ров, шлифов­щиц, колхоз­ни­ков — там столько женщин, мне их так жалко, у меня с ними очень глубо­кая связь, я пред­став­ляю себе их уста­лые лица, их полные фигуры, их детей и думаю, как они будут читать письмо. Я непре­менно поста­ра­юсь, чтобы на конвер­тах были краси­вые марки. Печа­таю по-русски, путе­ше­ствую по вашей нахально огром­ной стране.

Когда это начнет больше, я попро­бую убить каким-то поступ­ком. Вот, напри­мер, тобой я окон­ча­тельно убила нарко­мана. Сего­дня мне попался его снимок, и я стара­лась найти в нем то, что любила, и больше не могла. Очень странно, как абсо­лютно ничего, ничего там не было. Вот это начи­нает меня тоже пугать, эта абсо­лют­ность чувств, эти концы. А ты такой замкну­тый, абсо­лютно несдель­чив. Даже в лице нико­гда ничего не могу уловить. А я вся раскры­ва­юсь, как на рынке, ужас, вот это проле­тар­ская черта у меня, нет, нет, нет ничего царского, ничего дворян­ского. А замкну­тость элитарна, ты всегда в лучшей пози­ции, сохра­ня­ешь воен­ные секреты. Мое един­ствен­ное оружие — неожи­дан­ность, изме­не­ние фрон­то­вой линии. Тоже теряю чувство реаль­но­сти. Отсут­ствие этого чувства мне позво­ляет все делать. Вот когда я ехала в Страс­бург и прихо­дила на наш вокзал, я всякий раз поду­мала: «Вот и делаю это, действи­тельно делаю, вот поку­паю билет, сажусь в поезд». У меня было вчера такое плохое приклю­че­ние. Ночью, возвра­ща­ясь от княгини домой, напал на меня один моло­дой парень, он шел напро­тив и схва­тил меня за грудь и странно захри­пел. Я его оттолк­нула, заорала тоже вроде, как он, он пошел, и я ему от бесси­лия бросила: «Ты свинья». Как славно, что научили меня писать по-русски, ярко чувствую, как куль­тура блаженна. А у тебя по теле­фону какой-то мужской голос, как бывает у мужчин с майками и соба­ками. Уже неделя прошла. Все это изну­ря­юще, раскла­ды­вает меня, фанта­зи­рует. Какой умный был нарко­ман, что он меня не хотел. Но ты, конечно, умнее, гораздо умнее, что хочешь. Я уже знаю, что хочу с тобой сделать в Париже: пойти в фанта­сти­че­ский и маги­че­ский музей. Ты разо­ча­ро­вался? Конечно, все еще хочу вместе принять душ. У меня были довольно труд­ные дни. Мой муж ушел на ночь к какой-то другой женщине, чтобы меня спро­во­ци­ро­вать. Он меня спро­сил, была ли я тогда в Линце с тобой, и я должна была отве­тить, так как он все знает. Но больше не сказала. Я теперь читаю Чехова по-немецки, про безна­деж­ные внебрач­ные связи. Муж хотел пере­се­литься и другие какие-то вещи и все хотел знать, как я себе брак пред­став­ляю, я так исто­щи­лась, все у кого-то какие-то права на меня. А ты мне прости, что должна была сказать, мне во лжи невы­но­симо, да и все заметно.

Бель­гийка мне опять расска­зы­вала про свою любовь и сказала инте­рес­ным обра­зом, что она женщина, кото­рая ничего не дает, что мужчина ей должен все отда­вать. На мой вопрос, почему она не дающая, сказала, что исто­щи­лась детьми и препо­да­ва­нием музыки. Очень тебя люблю, когда в теле­фоне ты так быстро и тихо гово­ришь, что почти непо­нятно, тогда у тебя нет этого уверен­ного голоса взрос­лого мужчины. Твой голос прямо у меня в поджи­во­тии и потом всюду. Начи­на­ются опять мучи­тель­ные наплывы.

Меня ждущая на вокзале толпа знако­мых была ошара­шена одеж­дой рабыни араб­ского гарема. Только сын в обая­нии сказал: «Какая краси­вая!» Я была счаст­лива на почти родной земле. Как все повто­ря­ется! Я совсем не лучше твоей жены, а ты не лучше моего мужа. Време­нем выра­ба­ты­ва­ется у нас тоже меха­низм привычки, фасци­на­ция стано­вится слабее, насту­пает брак, борьба с прозой, секс теряет фило­со­фию, не стре­мится глав­ным обра­зом узнать суть другого чело­века. Вот это послед­нее меня сильно пора­зило. Поэтому я рада, что теперь здесь без тебя. Я любила мою муча­ю­щую меня вовлюб­лен­ность, так как она сильно одушев­ляла все и давала мне чувство надмен­но­сти над всеми другими. Не карие прищу­рен­ные глаза при ощуще­нии пере­ша­ги­ва­ния границ, не руки при ощуще­нии собствен­ной моло­до­сти помню, а тебя как чело­века, даже не как мужчину.

Мой краси­вень­кий, у тебя был такой груст­ный, груст­ный голос. Мне было тоже страшно пере­ехать в чужую страну, я всегда забы­ваю, что мужчины тоже люди, что им тоже страшно. Я бы очень хотела с тобой прожить несколько лет в стиле жизни де Бовуар и Сартра, без нала­жен­ного быта, без детей, только в гости­нице, в париж­ских кафе. Только ты бы должен был призна­вать мне все права, как у них было, и не выдви­гать ложь в гума­низм. Мы бы могли так хорошо жить и бороться за лучший мир. Почему не можем?


Material Girl (1984) Madonna. Хоро­шая иллю­стра­ция для 1980-х годов Игоря Поме­ран­цева и ещё один вари­ант того, как могла бы выгля­деть геро­иня рассказа

Я как раз верну­лась из цирка. Я очень тронута и горжусь, что сын цирк вовсе не полю­бил. Он недо­уме­вал, почему люди должны глотать огонь, к чему такие ужасы, очень дрожал, когда акро­бат полез на пять стульев. Другие орали от радо­сти, а он сочув­ство­вал, чтоб акро­бат упал. Он пони­мал, что опасно, но не мог понять красоту опас­но­сти. Я себе из люк-суса приду­мы­ваю ужас­ные приклю­че­ния. Была плавать в бассейне и плавала час, думая о таких груст­ных вещах, что в воде распла­ка­лась, но могла спокойно плакать и плавать — никто не заме­чал.

Я наде­я­лась сего­дня, что над всей Евро­пой будет туман и что ты будешь ждать в Женеве в аэро­порту и само­лет не будут выпус­кать, ты дога­да­ешься и позво­нишь. Я наверно потому так думала, что, когда мы летели в Америку, нас целый день держали, и я позво­нила нарко­ману, но вместо теле­фон­ного акта я была принуж­дена гово­рить с его подру­гой, распла­ка­лась и наго­во­рила ей, что боюсь лететь в само­лете. Так мне было грустно уезжать, не совер­шив греха. Но зато после Америки быстро и срочно выпол­нила план. Почему у меня был такой вздор в голове и почему себе выбрала именно такого?

Я даже не знаю, почему мне тот текст в журнале не понра­вился. Был какой-то слиш­ком русский. Помню, что у меня была какая-то зависть, что у них корни есть, а мне остался только космо­по­ли­тизм. А русский язык меня раздра­жал — такой интел­лек­ту­аль­ный. А вроде ничего против не могла иметь, так это еще больше мучило.

Мне сего­дня ночью снилось лесбий­ское приклю­че­ние — очень сильна. Какие-то две женщины, скорее девушки, я их знаю из феми­ни­сти­че­ских собра­ний, меня начали соблаз­нять, одна меня укусила в рот, другая была раздета, потом мы лежали в постели, мне было очень страстно, но их тела были чего-то лишены, а кончи­лось на том, что муж вошел, и они убежали. Я была этим сном ошелом­лена. Было почти, как с тобой, но причем здесь женщины? А днем, когда ждала твоего звонка, мне позво­нил нарко­ман. Сооб­щил опять, что желает. Я ему сказала, что у меня ныне другие нарко­тики и что он пропу­стил возмож­ность, что я не жизнен­ная стра­ховка. Он был в абсо­лют­ном изум­ле­нии, даже избить меня захо­тел. Но это неин­те­ресно.

Только что верну­лась с демон­стра­ции моло­дежи. Это была очень инте­рес­ная дина­мика. Сначала перед универ­си­те­том стояло около тысячи подрост­ков, брань, крики, движе­ние, потом прибе­жал худо­ща­вый напря­жен­ный моло­дой мужчина что-то закри­чал и вслед появи­лись крики «Демо!» (значит, демон­стра­ция), и сразу целая масса скан­ди­рует: «Демо! Де-мо!» и все начи­нают двигаться в одно направ­ле­ние. Моло­дежь одета непри­вле­ка­тельно, серо, иногда в кожа­ных штанах и курт­ках, иногда подстри­жены почти до гола, с плат­ками на лицах, другие свободно пока­зы­вают лица. Все в руках парней. Они бранят друг друга. Они начи­нают с лозун­гами, расха­жи­вают, как петухи, в них наси­лие и агрес­сив­ность. Деву­шек около двадцати процен­тов, они в боль­шин­стве подружки парней. Они идут тихо вдвоем или совсем подра­жают маль­чи­кам, но тех мало. Масса движется. Мне кажется их ужасно много, наси­лие висит в воздухе. Все больше лозун­гов. Прибли­жа­емся к тюрьме. Там больше ста чело­век, аресто­ван­ных вчера. Лозунги, кулаки, свист, идем дальше. В центре города уже ждут поли­цей­ские — их мало, около трид­цати, одеты, как сред­не­ве­ко­вые рыцари или как беби, — такие толстень­кие. Несколько подрост­ков нерв­ни­чают, что-то кричат, и масса колеб­лется, стоит, не знает куда. Несколько маль­чи­ков воору­жены палками, и у них шлемы на голове. Но минуту спустя масса опять движется и идет к зданию поли­ции. Там все темно. Окна опустили жалюзи. Людей в городе нет, в них какой-то ужас. Никто ничего против не гово­рит, думаю, не смеет. Возвра­ща­емся к универ­си­тету. Вот и масса распа­да­ется, вождь кричит: «В субботу в два часа на площади Клары». Потом садятся на тротуары, на заборы, курят, я ухожу.

Надо ехать в Бава­рию. Вчера мы сделали экскур­сию с одной немец­кой парой, и уже давно у меня не было такого отвра­ти­тель­ного ощуще­ния празд­но­сти жизни. Мы поехали на машине в горы, меня все время тошнило. Немка повласт­во­вала мате­рин­скими гром­кими чувствами, затя­нула нас в свой профан­ный мир пикни­ков и геогра­фи­че­ских сооб­ра­же­ний. Мой муж себе ударил голову, и его тоже стош­нило. Мы пришли в тече­ние несколь­ких часов в абсо­лют­ную беспо­мощ­ность. Должны были есть пече­нье, она пове­ле­вала над сыном, и ее голос беспре­рывно сек мне душу. Тошнота мне тоже не помо­гала, но она была офици­аль­ное алиби моей угрю­мо­сти. Моя безна­деж­ная попытка прикос­нуться ядра этого чело­века обру­ши­ва­лась на ее поток слов — гово­рила она высо­ким голо­сом про слезы, про смерть, про душу, про секс, но все были слова. Я заме­тила, что я не общи­тель­ный чело­век и что непра­виль­ные люди — пытка. Я все пробо­вала привлечь твоего духа, чтобы мне помог, но он разлам­ли­вался из-за ее присут­ствия. Ребе­нок ночью разбу­дил меня в шесть, и все будил, как я тебя.

Я уже в таком состо­я­нии, что даже мое собствен­ное тело начи­нает на меня действо­вать, смотрю я на него твоими глазами. Мне мучи­тельно разде­ваться, купаться, все, все мучи­тельно. Сего­дня перед сном еще прочту твое письмо. Я сойду в подвал, сяду у стираль­ной машины на пол, месяц будет светить в окошко. Не бойся, там не страшно.

У меня был на лифте фено­ме­наль­ный разго­вор с шести­лет­ним маль­чи­ком, кото­рый мне расска­зы­вал, как на прошлой неделе нашел дома в кресле мерт­вого папу. Я потом гово­рила с его мамой, и та мне подтвер­дила, что у нее муж застре­лился. Маль­чик это расска­зы­вал, как крими­наль­ный роман. Каза­лось, что един­ствен­ное, что его сердит, — поли­цей­ские, кото­рые все время что-то ищут в их доме и тоже заботы со стра­хов­ками и прода­жей квар­тиры и другие дела. Я с мамой тоже долго гово­рила, у нее была тоже неве­ро­ят­ная дистан­ция к этому. Так как были у нее зеркаль­ные очки, глаз не видела, но она все смея­лась, хотя гово­рила, что ночью больше не спит.

Ездили в Падую, где спали, к завтраку на стол поста­вили банку с золо­той рыбкой. Банка круг­лая, малень­кая, а рыбка уже психо­тична. Все нервно кругом, и кругом страшно было смот­реть. А хозяйка — толстая добрая пожи­лая женщина — с уверен­но­стью сказала, что рыбке хорошо. «Рыбка малень­кая и стакан­чик малень­кий. Как раз подхо­дит. Сыплю ей зерничка, вот так». Мне было по-итальян­ски трудно объяс­нять, что расте­ний нет, воздуха у нее нет, только гряз­ная вода и стекло. Так и ушла, не спасив рыбку, а теперь уже далеко.

Твои звонки меня очень расстра­и­вают. Они такие корот­кие, как шприц, но я, как нарко­манка, не хочу от них оторваться. Я чувствую такую хруп­кую воздуш­ную связь, ее легкость меня не пора­бо­щает, я так счаст­лива, что, ничего не требуя, полу­чаю. Хотя такие законы всем знакомы, они в конкрет­ном случае какая-то мудрость. Я себе припо­ми­наю опре­де­лен­ные сцены и фразы: вот как ты в парке сказал, что тебе со мной хорошо, и я делала вид, что не слышала, и ты должен был повто­рить. Из-за тебя читаю роман, и там описана ревность, мне все страш­нее и страш­нее от этой книги, больше всего испу­гало, как он описы­вает, как слова уничто­жают. Вот слов я боюсь, не твоих, а моих, так как они так быстро прихо­дят и потом навсе­гда.

Друзья-эмигранты оста­вили нам детей. В них уже есть что-то мне совсем чужое, хотя я их и люблю, но они мне чужды, и их тела, кото­рыми глазами насла­жда­юсь, и их личность. Особенно в девочке есть что-то ужас­ное, жесто­кое и узкое и что-то очень женское. Мне страшно смот­реть, как оба маль­чика ее стукают и унижают. Тем более ее защи­щаю, но ее и прези­раю. Вот сын ей угро­жал, что позо­вет поли­цей­ского, чтоб тот ее бросил в тюрьму, и она ему отве­тила: «И потом у вас никто не будет, кого бы могли бить». Ей четыре года. И мои меры воспи­та­ния от отча­я­ния грубые. Царит сила. Как раз (уже полночь) у этого маль­чика был какой-то припа­док. Он дрожал, куда-то стре­мился, какие-то страш­ные звуки из него выхо­дили. Это было неве­ро­ятно страшно. Меня моя мама сего­дня утвер­ждала, что он ненор­маль­ный. Я на нее за это ужасно рассер­ди­лась, и теперь мне эта фраза повисла в голове. В этом была ужас­ность жизни, что он такой малень­кий, напря­жен­ный, кост­ля­вый так мучится, так боится и именно ему есть чего бояться. Потом сразу успо­ко­ился и уснул опять.

Я прие­хала из Вены не заме­чая ничего, не вслу­ши­ва­ясь в разго­воры. Дома меня ожидала мышь, — как я и боялась. На кухне была вонь, и я слышала, как скре­бет мышь. Мне было так отвра­ти­тельно. Вспом­нила про Сартра, что через отвра­ще­ние ощуща­ешь суще­ство­ва­ние. Но это суще­ство­ва­ние было голое, как смерть. Вста­вила затычки в уши и легла спать. Просну­лась боль­ной, поте­ряла голос. К обеду поймала мышь и беспо­щадно подбро­сила коту, но тот ее не тронь. Здеш­ние коты, очевидно, не знают мышей, и мыши не знали их, так как моя мышка очень довер­чиво пошла его онюхи­вать, и он был от этого в изум­ле­нии. Сын так и сказал: «Мама, кошки не едят мышей». Твоя сдер­жан­ность в Вене мне опять больно напом­нила твой харак­тер; я год назад точно в таком депрес­сив­ном состо­я­нии уезжала из Мюнхена, после того как не сумела соблаз­нить нарко­мана.

Возлюб­лен­ный, я так несчастна с тех пор, как ты мне звонил. Хочу за тобой поехать, только боюсь, что ты мне не позво­лишь. Помнишь, тот венгр, кото­рый прыг­нул в окно месяц назад, вернулся в Буда­пешт, теперь бросился там под поезд и окон­ча­тельно умер. Когда сказали, я испу­га­лась, что и ты бы мог умереть. Самое страш­ное, как он в этот раз это акку­ратно сделал. Купил билет в ближай­ший горо­док, поехал поез­дом, сошел, пошел назад в туннель и там подо­ждал поезд. Как ему должно было быть страшно, как он ведь должен был бояться, что больно будет, не дума­ешь? И пред­став­ле­ние своего трупа, как он мог это выдер­жать. Вот этого и пуга­лась, что, может, я тебе что-то плохого сказала, так как и в него не вслу­ша­лась. Так и чувствую себя частично вино­ва­той, что тот так брутально умер. Ведь если б выпил таблетки, это еще понятно. Хочу с тобой. Я сама стара­юсь спасаться, чтобы меня эта любовь не разру­шала, чтоб я могла жить, а не все время умирать, поэтому стара­юсь у нее отни­мать значе­ния и брать ее легкими руками. Я так не хотела тебя опеча­лить, уже так боюсь тебе писать, зачем ты такой телес­ный чело­век? Когда ты исчез с поез­дом, я успо­ко­и­лась, как выле­чив­шийся нарко­ман. Зашла на себя посмот­реть в туалет, у меня было чувство некра­си­вого лица, усох­шего, с чистой кожей, и так и было. Когда я твоему озлоб­ле­нию изви­ня­лась, только из-за того, что тебе причи­нила боль и из-за того, что нико­гда не хотела убивать самое доро­гое и мою един­ствен­ную транс­цен­ден­цию. Как может кто-то захо­теть убить суть своего суще­ство­ва­ния? Только когда ее поте­ряет, может и от суще­ство­ва­ния отка­заться и в этом наде­яться ее опять найти. Ты лучше не звони. Когда звонишь, зара­жа­ешь меня вне цикла, все гормо­наль­ное хозяй­ство в тече­ние секунды разру­ша­ется и начи­на­ется хаос, кото­рый меня и морально и физи­че­ски разла­гает. Я тебя подо­зре­ваю, что себе «амери­кан­скую обиду» приду­мал, чтобы у тебя было оправ­да­ние для какой-то твоей любо­вь­не­спо­соб­но­сти. Ты все дума­ешь, что любовь то, что тебе надо, что соот­вет­ствует твоему вкусу, что не ломает рамки твоего мира. Я тебя в этом отно­ше­нии считаю незре­лым. Я, конечно, в поступке с амери­кан­цем тоже оказа­лась незре­лой. Очень рада, что связаны только свобо­дой. После звонка. Точно, как и ожидала, меня облила волна отча­я­ния, но я пере­плыла ее и теперь оста­лась только мокрой. Мои собствен­ные поступки из вчераш­него дня больше неправда, поэтому не можешь меня винить за давние, я только сего­дня. И еще раз к амери­канцу. Это было, кроме экспе­ри­мента и знания, что все обре­чено на эпизод, как сказано в сказке: пойдешь налево — худо будет, пойдешь направо — еще хуже. И пошла направо. Все было вне насто­я­щего. Только театр, жажда играть роль в пьесе-разврате. Совсем вне меня. Поэтому расска­зы­вала, как пьесу, еще и с бурей. Настолько все банально, что, как в деше­вых рома­нах, и странно, что я режис­сер и что это моя жизнь. Во всем ничего ориги­наль­ного, наверно, поэтому ты меня и разлю­бил. Но расска­зала не чтобы тебя мучить, а чтоб ты со мной пора­до­вался, что такой у меня был выбор, точно, как я тебе все другое говорю и тебе инте­ресно.

Доктор произ­вел на меня длитель­ное впечат­ле­ние. Он насто­я­щий клоун горо­хо­вый. Я теперь поняла, значит, окон­ча­тель­ный циник. Он детер­ми­нист, в этом есть что-то божье в нем, как у горо­хо­вого. Он не борется, героев с души прези­рает, их муже­ство для него наив­ность, он ведь знает, что все это ни к чему, что скоро война будет и всюду комму­низм. И ему все равно. Его все это инте­ре­сует только как науч­ное, только как Бога, мол посмот­рим, как все выйдет, хотя это непра­вильно сказано, он ведь знает, как будет. Узкие азиат­ские глазки свер­кают. Публика у нас давно такое не видела. Для всех было понятно — это монголы, у них другие масштабы, но хотя Доктор это и гово­рил, не от этих его слов это пошло, а от него самого. Это была психодрама. Когда-то в поло­вине спек­такля внезапно сбро­сил маску идео­лога и начал играть самого себя. Разыг­рал всю диалек­тику. Ты мне с разу­мом, я тебе с серд­цем, ты про стати­стику, а я симво­лом. Гово­рил, как святый пророк. Мы сидели на поди­уме пятеро, внизу в темноте триста чело­век, и я в эту темноту гово­рила его немец­кие фразы, как «третья миро­вая война неиз­бежна», и чувство­вала, как все зами­рают. Я чувство­вала, что все мы нака­нуне погрома, и все-таки в этом было удоволь­ствие теат­раль­но­сти. А он после спек­такля был, очевидно, весе­лым.

Если не сочтёшь безвкус­ным, у меня еще одно оправ­да­ние. Факт, что тебе расска­зала эту исто­рию, взошел от чувства, что я все еще ребе­нок и все мне разре­шено, от авто­ма­тизма — так всегда делала, привыкла, и тоже от чувства риска. Я так привыкла расска­зы­вать такие эпизоды, что не могла сдер­жаться. И знаю, что не расска­зала бы у озера, расска­зала бы позже, в гораздо более невы­год­ных обсто­я­тель­ствах. Должна была риск­нуть и узнать, что случится. Все было уже в нашей судьбе сложено. Только вопрос времени и выгод­ного случая. Если на это так посмот­ришь, еще выгодно вышло, не разлю­бил совсем и не так ужасно все. Я не могу до глубины понять твоей реак­ции, и ты не можешь моего поступка. Это печально, да? это раскол? Мне кажется, как будто я жила со слонами и встре­тила жука. У моей коллеги уже трина­дцать лет любовь к ее бывшему психи­атру, шести­де­ся­ти­трех­лет­нему старику, кото­рый на ее новую книгу стихов, напи­сан­ных для него, только сухо отве­тил: «очень по-друже­ски». Но это была, кажется, самая силь­ная фраза, кото­рую она полу­чила от него в тече­ние послед­них лет. Пришла вчера попро­сить меня идти на его лекцию в универ­си­тете. Выку­рила при этом уйму сига­рет, и ее лицо, как у маль­чика, было в других сферах. Она знает про безна­деж­ность этой любви, кото­рая мне напо­ми­нает мою первую любовь с трина­дцати до пятна­дцати, когда я его два года не видела и каждый день, каждое утро наде­я­лась случайно встре­тить. Всегда волно­ва­лась про свою внеш­ность и была даже благо­дарна случаю, что его не встре­тила, будучи такой непри­вле­ка­тель­ной. Так его и не встре­тила. Она точно так, сама не смеет идти на лекцию и просит меня. Ни слова не проро­нила, а только про стари­кашку. Она мне, думаю, напом­нила тебя, а не себя в её безу­мии.

Стра­да­нье моё, мне так больно от тебя, и каждое утро пробуж­да­юсь с чувством ужаса и просы­па­ясь, только его чувствую и еще не знаю его причину, лишь ощуще­ние чего-то страш­ного, и потом прихожу в себя. И чем мне боль­нее, тем нежнее тебя люблю и так люблю, что умереть хочу.


Публи­ка­цию подго­то­вил автор теле­грам-канала CHUZHBINA, с недав­них пор запу­стив­ший свой исто­ри­че­ский подкаст Вехи, доступ­ный на Apple, Spreaker и Youtube.


Читайте также «Дина Рубина. Живой русский клас­сик с Земли Обето­ван­ной»

Поделиться