«Встретились, поговорили» Сергея Довлатова

«Встре­ти­лись, пого­во­рили» 1986 года — это один из моих самых люби­мых расска­зов Довла­това. В этом неболь­шом очерке Сергей Дона­то­вич дал порт­рет сред­него совет­ского чело­века без дости­же­ний на ниве партий­ной или твор­че­ской, типич­ного инже­нера с зарпла­той около сотни рублей, воспе­того Гребен­щи­ко­вым. В эмигра­ции безы­ни­ци­а­тив­ный Вася Голов­кер, чело­век со стран­ной и неле­пой фами­лией и именем, неожи­данно стано­вится успеш­ным бизне­сме­ном, пред­ста­ви­те­лем сред­него класса, кото­рый может себе позво­лить машину, отпуск и прочие атри­буты жизни амери­канца.

Сергей Довла­тов и Тамара Зибу­нова, 1970-е гг., CCCР.

Рассказ этот много­слоен. Во-первых, многие соли­дарны — Голов­кер — это сам Довла­тов, в совет­ское время мало кому инте­рес­ный. Рассказы его печа­тали очень неохотно и в основ­ном в газе­тах Эстон­ской ССР, далё­кой от ока партий­ных смот­ря­щих. Журналы отвер­гали его произ­ве­де­ния, ведь они едва ли рисо­вали образ правиль­ного совет­ского това­рища, стро­и­теля свет­лого буду­щего. Опуб­ли­ко­ваны были лишь повесть в «Неве» и рассказ «Интер­вью» на произ­вод­ствен­ную тему в «Юности» (1974 год). За послед­ний он полу­чил 400 рублей. В 1976 году был исклю­чён из Союза журна­ли­стов СССР. Как вы пони­ма­ете, зара­ба­ты­вал он мало и был далёк от успеха.

Тамара Зибу­нова (супруга Довла­това) собствен­ной персо­ной, 1970-е гг., СССР.

Развод с женой Голов­кера схож с расста­ва­нием с Тама­рой Зибу­но­вой. Они начали жить вместе в Ленин­граде в 1975 году, тогда роди­лась их дочь Алек­сандра. Но отно­ше­ния с пьющим и гуля­щим Сергеем, кото­рый более не произ­во­дил на неё впечат­ле­ния первого знаком­ства, разла­ди­лись. Они жили без росписи в ЗАГСе, а потому разво­диться не пришлось, просто разъ­е­ха­лись. Точнее Сергей уехал в США. Зная исто­рии многих близ­ких мне семей, я заду­мался над тем, что эмигра­ция одного из супру­гов и была такой стран­ной формой развода лет застоя. Эмигра­ция была в один конец — вернуться было невоз­можно, брак анну­ли­ро­вался по запросу одной из сторон судом авто­ма­ти­че­ски. Такое вот расста­ва­ние.

Мы знаем, что Сергей не мог забыть Тамару долго, писал ей письма до 1990 года (до самой смерти). Вот отры­вок одного из них:

07.05.78

«Милая Томушка! Это пись­мецо сразу же истреби. И сведе­ния не разгла­шай. Дела обстоят так. Послед­ние три-четыре недели ощущался замет­ный нажим. Опра­ши­вали знако­мых. Тех, кому я должен быть анти­па­ти­чен. Чтобы охот­нее давали пока­за­ния. Как и в твоём случае. И снова ошиб­лись. Затем меня поко­ло­тили среди бела дня в мили­ции. Довольно ощутимо. Дали подпи­сать бумагу, что я оказы­вал “злост­ное сопро­тив­ле­ние”. Чего не было и в помине. Я подпи­сал, а то снова начали бить. И вышибли перед­ний зуб. Эта бумага с моей подписью/ если они захотят/ — 191 статья, до 5 лет. После меня вызвали и отече­ски спро­сили: чего не едешь. Я сказал — нет вызова. Да и не решил ещё. Они сказали, не надо вызова. Пишите, мол, хочу соеди­ниться в Риме с женой. Я говорю: нас развели в 71 году. Что же я, в СССР восемь лет не соеди­нялся, а теперь вдруг соеди­нюсь в Риме. Они гово­рят: ваш развод — формаль­ность. А мы не форма­ли­сты. В общем, я напи­сал это дурац­кое заяв­ле­ние. Знаме­ни­тый Боков поста­вил резо­лю­цию — офор­мить. Я начал соби­рать доку­менты. О моти­вах “ехать не ехать” писать не буду. Тебе всё расска­жет Витя. И о дикой абсурд­ной бюро­кра­ти­че­ской проце­дуре соби­ра­ния доку­мен­тов. Я нико­гда этим не зани­мался. Всюду пута­ница. Всюду хамят. Сплош­ной и нескон­ча­е­мый Кафка. Всё это расска­жет Ольман. То, что меня выпу­стят, не гаран­ти­ро­вано. Реше­ние, чтобы я ехал, принято до “Неви­ди­мой книги” по “Свободе”.

Короче, пока всё туманно. Но скоро всё прояс­нится. Я ко всему готов.
Ещё раз насто­я­тельно прошу, записку эту уничтожь. И сведе­ния не разгла­шай. Будут инте­ре­со­ваться, говори: едет, соби­рает доку­менты. Подроб­но­стей не знаю.
Спасибо тебе за всё. Увидимся. Поце­луй Сашу. Володе привет.

Любя­щий и уважа­ю­щий тебя
Довла­тов

P. S. Глашу буду пытаться взять с собой. Посо­бие Толстов­ского фонда на собаку больше, чем на чело­века. Они гово­рят: чело­век без говя­дины может жить, а собака — нет. Это правда.
С. Д.».

Навер­няка, как и Голов­кер, Довла­тов мечтал пора­зить Тамару успе­хом своей жизни в «Биг Эппл»: публи­ка­ци­ями, постом главреда журнала «Новый амери­ка­нец», буржу­аз­ный way of life. Но они не увиде­лись, так и не было суждено. А Голов­кер вернулся, правда не особо весело провёл время. Возможно, Довла­тов хотел сказать всем, кто гнобил его в США: «Вот, мол, смотри, как я поднялся, а ты, а ты чего, так и сидишь на 120 рублей, пока гуляю по 5-й авеню?!».

Могила Сергея Довла­това, еврей­ское клад­бище Mount Hebron Cemetery, Queens, New York,
2010-е гг.

Но не суждено было. Сейчас мало кто прие­хав из США будет вести себя так и сорить день­гами. Нет той грани, что делила нас при Бреж­неве. Но тогда всем мигран­там так хоте­лось расска­зать о другой жизни, бога­той и без дефи­цита, обще­стве, где быть серым и сред­ним плохо, где именно личный инте­рес и иници­а­тива поощ­ря­ется. Где нет посло­вицы «Не жили богато, нечего и начи­нать», где не стыдно ездить на такси даже в булоч­ную. Но совет­ские люди как-то продол­жали жить своей жизнью, а амери­кан­цев так и считали выскоч­ками.


«Встре­ти­лись, пого­во­рили»

Сергей Дона­то­вич Довла­тов (1941−1990 гг.).
Нью-Йорк, США, 1986 год.

Все считали его неудач­ни­ком. Даже фами­лия у него была какая-то легко­мыс­лен­ная — Голов­кер. Такая фами­лия пола­га­ется невзрач­ному близо­ру­кому чело­веку, склон­ному к рефлек­сии. Голов­кер был именно таким чело­ве­ком.

В школе его умуд­ри­лись просто не заме­тить. Учителя на роди­тель­ских собра­ниях гово­рили только про отлич­ни­ков и двоеч­ни­ков. Сред­нему школь­нику, вроде Голов­кера, уделя­лось не больше минуты.

В само­де­я­тель­но­сти Голов­кер не участ­во­вал. Рисо­вать и стихи писать не умел. Даже читал стихи, как гово­рится, без выра­же­ния.

Уроков физкуль­туры не посе­щал. Был осво­бож­ден из-за плос­ко­сто­пия. Что такое плос­ко­сто­пие — загадка. Я думаю — всего лишь повод не зани­маться физкуль­ту­рой.

Учитель пения гово­рил ему:

— Голоса у тебя нет. И души вроде бы тоже нет.

Учитель скорбно припод­ни­мал брови и закан­чи­вал:

— Чем ты поешь, Голов­кер?..

Обще­ствен­ной рабо­той Голов­кер не зани­мался. В театр ходить не любил. На пионер­ских собра­ниях Голов­кера спра­ши­вали:

— Чем ты увле­ка­ешься? Чему уделя­ешь свобод­ное время? Может, ты что-нибудь коллек­ци­о­ни­ру­ешь, Голов­кер?

— Да, — вяло отве­чал Голов­кер.

— Что?

— Да так.

— Что именно?

— Деньги.

— Ты копишь деньги?

— Ну.

— Зачем?

— То есть как зачем? Хочу купить.

— Что?

— Так, одну вещь.

— Какую? Ответь. Коллек­тив тебя спра­ши­вает.

— Зимнее пальто, — отве­чал Голов­кер…

Закон­чив школу, Голов­кер посту­пил в инсти­тут. Тогда счита­лось, что это — един­ствен­ная дорога в жизни. Конкурс почти везде был огром­ный. Голов­кер посту­пил осмот­ри­тельно. Подал доку­менты туда, где конкурса факти­че­ски не было. Конкретно — в сани­тарно-гиги­е­ни­че­ский инсти­тут.

Там он проучился шесть лет. Причем так же, как в школе, остался неза­ме­чен­ным. В само­де­я­тель­но­сти не участ­во­вал. Прово­ка­ци­он­ных вопро­сов лекто­рам не зада­вал. Деву­шек избе­гал. Вина не пил. К спорту был равно­ду­шен.

Когда Голов­кер женился, все были пора­жены. Уж очень мало выде­лялся Голов­кер, чтобы стать для кого-то един­ствен­ным и неза­ме­ни­мым. Каза­лось, Голов­кер не может быть пред­ме­том выбора. Не может стать объек­том пред­по­чте­ния. У Голов­кера совер­шенно не было инди­ви­ду­аль­ных качеств.

И всё-таки он женился. Лиза Маков­ская была его абсо­лют­ной проти­во­по­лож­но­стью. Она была рыжая, дерз­кая и привле­ка­тель­ная. Она курила, сквер­но­сло­вила и пела в факуль­тет­ском джазе. Вокруг неё посто­янно толпи­лись спор­тив­ные, хорошо одетые моло­дые люди.

Тамара Зибу­нова — супруга Довла­това. 1970-е гг., CCCР.

Все ухажи­вали за Лизой. Замуж она так и не вышла. А на пятом курсе родила ребенка. Девочка была походка на маму. А также на заме­сти­теля комс­орга по идео­ло­гии.

Короче, Лиза превра­ти­лась в женщину труд­ной судьбы. Выска­зы­ва­лась цинично и раздра­жённо. К двадцати пяти годам успела разо­ча­ро­ваться в жизни.

И тут появился Голов­кер. Молча­ли­вый, застен­чи­вый. Прино­сил ей не цветы, а овощи и фрукты для ребенка. Влече­ния своего не прояв­лял. Мелкие домаш­ние пору­че­ния выпол­нял безуко­риз­ненно.

Как-то они пили чай с марме­ла­дом. Девочка спала за ширмой. Голов­кер
встал. Лиза гово­рит:

— Интро­дук­ция затя­ну­лась. Мы должны пере­спать или расстаться.

— С удоволь­ствием, — отве­тил Голов­кер, — только в другой раз. Я могу остаться в пятницу. Или в субботу.

— Нет, сего­дня, — раздра­жи­тельно выго­во­рила Лиза, — я этого хочу.

— Я тоже, — просто отве­тил Голов­кер.

И затем:

— Оста­нусь, если вы доба­вите мне рубль на такси. С возвра­том, разу­ме­ется…

Так они стали мужем и женой. Муж был инспек­то­ром-гиги­е­ни­стом в управ­ле­нии столо­вых. Жена, отдав ребенка в детский сад, посту­пила на фабрику. Рабо­тала там в мест­ной амбу­ла­то­рии.

А потом нача­лись скан­далы. Причем без всяких осно­ва­ний. Просто Голов­кер был дово­лен жизнью, а Лиза нет.

Голов­кер приоб­рел в рассрочку цвет­ной теле­ви­зор и шкаф. Купил в зоома­га­зине аква­риум. Стал заду­мы­ваться о коопе­ра­тиве. Лиза в ответ на это гово­рила:

— Зачем? Что это меняет?

И дальше:

— Неужели это всё? Ведь годы-то идут…

Лиза, что назы­ва­ется, заду­мы­ва­лась о жизни. Преры­вая стирку или откла­ды­вая шитьё, гово­рила:

— Ради чего всё это? Ну, хорошо, съем я ещё две тысячи пирож­ных. Изношу двена­дцать пар сапог. Съезжу в Прибал­тику раз десять…

Голов­кер не заду­мы­вался о таких серьёз­ных вещах. Он спра­ши­вал: «Чем тебя не устра­и­вает Прибал­тика?» Он вообще не думал. Он просто жил и всё.


Совет­ский доку­мен­таль­ный фильм «Город для людей» про жизнь в Риге. 1976 год.

Лишь одна­жды Голов­кер погру­зился в разду­мье. Это продол­жа­лось больше сорока минут. Затем он сказал:

— Лиза, послу­шай. Когда я был студен­том первого курса, Дима Фогель напи­сал эпиграмму: «У Голов­кера Боба попа втрое шире лба!» Ты слышишь? Я тогда обиделся, а сейчас поду­мал — всё нормально. Попа и должна быть шире лба. Причем как раз втрое, я специ­ально изме­рял…

— И ты, — спро­сила Лиза, — пять лет об этом думал?

— Нет, это только сего­дня пришло мне в голову…

Через год Лиза его прези­рала. Через три года — возне­на­ви­дела.

Голов­кер это чувство­вал. Старался не раздра­жать её. Вече­рами смот­рел теле­ви­зор. Или помо­гал соседу чинить «Жигули».

Спали они вместе редко. Каждый раз это была её неожи­дан­ная причуда. Закан­чи­ва­лось всё слезами.

А потом нача­лась эмигра­ция. Сначала это каса­лось только посто­рон­них. Потом начали уезжать знако­мые. Чуть позже — сослу­живцы и друзья.

Евреи, что назы­ва­ется, подняли головы. Впол­го­лоса бесе­до­вали между собой. Шеле­стели лист­ками папи­рос­ной бумаги.

В их среде цирку­ли­ро­вали какие-то особые доку­менты. Распро­стра­ня­лась какая-то внут­рен­няя инфор­ма­ция. У них возникли какие-то свои дела.

И тут Голов­кер неожи­данно преоб­ра­зился. Сначала он небрежно заявил:

— Давай уедем.

Потом заго­во­рил на эту тему более серьёзно. Приво­дил какие-то доводы. Цити­ро­вал письма какого-то Габи.

Лиза сказала:

— Я не поеду. Здесь мама. В смысле — её могила. Здесь все самое доро­гое. Здесь Эрми­таж…

— В кото­ром ты не была лет десять.

— Да, но я могу пойти туда в ближай­шую субботу… И нако­нец — я русская! Ты пони­ма­ешь — русская!

— С этого бы и начи­нала, — реаги­ро­вал Голов­кер и обиженно замол­чал. Как будто заста­вил жену сознаться в преступ­ле­нии.


Совет­ская видео­съёмка Ленин­града 1978 года.

И вот Голов­кер уехал. Его отъезд, как это чаще всего бывает, слегка напо­ми­нал развод.

Эмигра­ция выявила стран­ную особен­ность. А может быть, зако­но­мер­ность. Разве­стись люди почему-то не могли. Разъ­е­хаться по двум квар­ти­рам было трудно. А вот по разным стра­нам — легче.

Поэтому в эмигра­ции так много одино­ких. Причём как мужчин, так и женщин. В зави­си­мо­сти от того, кто был иници­а­то­ром развода.

Три месяца Голов­кер жил в Италии. Затем пере­ехал в Соеди­нён­ные Штаты. В Америке он неожи­данно пришёлся ко двору. На родине особенно цени­лись поло­ум­ные герои и беспут­ные таланты. В Америке — добро­со­вест­ные нало­го­пла­тель­щики и чест­ные трудя­щи­еся. Голов­кер пошёл на курсы англий­ского языка. Научился водить машину. Рабо­тал масса­жи­стом, курье­ром, сторо­жем. Год прослу­жил в кар-сервисе. Ухажи­вал за кроли­ками на ферме. Подме­тал на специ­аль­ной машине терри­то­рию аэро­порта.

Сначала Голов­кер купил меда­льон на такси. Потом участок земли на реке Дела­вер. ещё через год — по внут­рен­ней цене — собствен­ную квар­тиру на Леффертс-буль­варе.

Такси он сдал в аренду. Землю пере­про­дал. Часть денег поло­жил на сроч­ный вклад. На остав­ши­еся четыр­на­дцать тысяч купил долю в ресто­ране «Али-баба».

Жил он в хоро­шем районе. Костюмы поку­пал у Блюмин­г­дейла. Ездил в «Олдсмо­биле-ридженси».

По отно­ше­нию к женщи­нам Голов­кер вёл себя любезно. Пригла­шал их в хоро­шие, недо­ро­гие ресто­раны. Дарил им галан­те­рею и косме­тику. Причем собы­тий не форси­ро­вал.

Амери­ка­нок Голов­кер уважал и стес­нялся. Пред­по­чи­тал сооте­че­ствен­ниц без детей. О женитьбе не думал.

Три раза он побы­вал в Европе. Один раз в Изра­иле. Дважды в Канаде.

Он прода­вал дома, квар­тиры, земель­ные участки. Дела у него шли заме­ча­тельно. Он был прирож­ден­ным торго­вым аген­том. Пред­ста­ви­те­лем чужих инте­ре­сов. То есть чело­ве­ком без инди­ви­ду­аль­но­сти. Неда­ром суще­ствует такой корот­кий анек­дот. Некто звонит торго­вому агенту и спра­ши­вает: «Вы любите Брамса?»…

При этом Голов­кер был одно­вре­менно услуж­лив и наде­лён чувством собствен­ного досто­ин­ства. Соче­та­ние редкое.

С Лизой он не пере­пи­сы­вался. Слиш­ком уж трудно было писать из одного мира — в другой. С одной планеты — на другую.

Но он помо­гал ей и дочке. Сначала отправ­лял посылки. Впослед­ствии огра­ни­чи­вался денеж­ными пере­во­дами.

Это было нормально. Ведь они разве­лись. А дочка, та вообще была приём­ная. Хотя её как раз Голов­кер вспо­ми­нал. Напри­мер, как он зашну­ро­вы­вает крошеч­ные ботинки. Или застё­ги­вает усколь­за­ю­щие пуго­вицы на лифчике. И ещё — как он легонько встря­хи­вает девочку, поправ­ляя рейтузы.

Лизу он не вспо­ми­нал. Она превра­ти­лась в какую-то неви­ди­мую инстан­цию. Во что-то суще­ствен­ное, но безли­кое. В своего рода нало­го­вое управ­ле­ние.

А потом неожи­данно всё изме­ни­лось. У Голов­кера возникла прямо-таки навяз­чи­вая идея. Причём не испод­воль, а сразу. В один прекрас­ный день. Голов­кер даже помнил, когда именно это случи­лось. Между часом и двумя семна­дца­того авгу­ста восемь­де­сят шестого года.

Голов­кер ехал на машине в офис. Только что завер­ши­лась выгод­ная опера­ция. Комис­си­он­ные соста­вили двена­дцать тысяч.


Видео­ро­лики с рекламой,1980-е гг., США. Мир Голов­кера.

Авто­мо­биль легко сколь­зил по гудро­ни­ро­ван­ному шоссе. Голов­кер был в светло-зелё­ном флане­ле­вом костюме. В левой руке его дыми­лась сига­рета «Кент».

И вдруг он увидел себя чужими глазами. Это бывает. А именно: глазами своей бывшей жены. Вот мчится за рулём собствен­ного авто­мо­биля процве­та­ю­щий бизнес­мен Голов­кер. Совесть его чиста, бумаж­ник набит день­гами. В уютной конторе его ждёт мило­вид­ная секре­тарша. Здоро­вье у него вели­ко­леп­ное. Гемо­гло­бин? Он даже не знает, что это такое. У него всё хорошо. Глад­кая от лосьона кожа. Доро­гие ботинки не жмут. И вот Лиза смот­рит на этого чело­века. И думает: какое сокро­вище я поте­ряла!

Так и появи­лась у Голов­кера навяз­чи­вая идея. А именно: он должен встре­титься с женой. Она поймёт и убедится. А он только спро­сит: «Ну, как?» — и всё. И больше ни единого слова… «Ну, как?..»

Голов­кер пред­став­лял себе момент возвра­ще­ния. Вот он приле­тает. Едет в гости­ницу. Берет напро­кат машину. Меняет по курсу тысячу долла­ров. А может быть — две. Или три.

Потом звонит ей: «Лиза? Это я… Что значит — кто? Теперь узнала?.. Да, проез­дом. Я, откро­венно говоря, довольно-таки бизи… Хотя сего­дня, в общем, фри… Извини, что пере­хожу на англий­ский…»

Они сидят в хоро­шем ресто­ране. Голов­кер зака­зы­вает. Лизе — дичь. Себе что-нибудь легкое. Немного спаржи, мусс… Коньяк? Пред­по­чи­таю «Кордон бле». Армян­ский? Ну, давайте…

Голов­кер прово­жает Лизу домой. Выхо­дит из машины. Распа­хи­вает дверцу. «Ну, прощай». И затем: «Ах да, тут суве­ниры».

Голов­кер протя­ги­вает Лизе сапфи­ро­вое ожере­лье. «Ведь это твой камень». Затем — пласти­ко­вый мешок с голу­бой канад­ской дублен­кой. Учеб­ный компью­тер для Оли. Пакет с шерстя­ными вещами. Две пары сапог.

Затем он мягко спра­ши­вает:

— Могу я оста­вить тебе немного денег? Буквально — полторы-две тысячи. Чисто симво­ли­че­ски…

Он мягко и настой­чиво протя­ги­вает ей конверт.

Она:

— Зайдёшь?

— Прости, у меня завтра утром дело­вое свида­ние. Поду­мы­ваю о скром­ной концес­сии. Что-нибудь типа хлопка. А может, займусь элек­тро­ни­кой. Меня инте­ре­сует рынок.

Лиза:

— Рынок? Некра­сов­ский или Кузнеч­ный?

Голов­кер улыба­ется:

— Я говорю о рынке сбыта…

Вече­ром Лиза сидит у него в гости­нице. Голов­кер снимает трубку:

— Шампан­ского.

Затем:

— Ты поли­стай журналы, я должен сделать несколько звон­ков. Хэлло, мистер Беля­ефф! Голов­кер спикинг. Пред­ста­ви­тель «Дорал эдженси»…

Шампан­ское выпито. Лиза спра­ши­вает:

— Мне остаться?

Он — мягко:

— Не стоит. В этой пури­тан­ской стране…

Лиза пере­би­вает его:

— Ты меня больше не любишь?

Голов­кер:

— Не спра­ши­вай меня об этом. Слиш­ком поздно…

Вот они идут по набе­реж­ной. Захо­дят в Эрми­таж. Разгля­ды­вают полотна итальян­цев. Голов­кер произ­но­сит:

— Я бы купил этого зеле­но­ва­того Тинто­ретто. Надо спро­сить — может, у боль­ше­ви­ков есть что-то для продажи?..

Мысли о встрече с женой не поки­дали Голов­кера. Это было странно. Всё должно быть иначе. Первые годы чело­век тоскует о близ­ких. Потом начи­нает медленно их забы­вать. И нако­нец оста­ются лишь контуры воспо­ми­на­ний. Расплыв­ча­тые контуры на гори­зонте памяти, и все.

У Голов­кера всё было по-другому. Сначала он не вспо­ми­нал про Лизу. Затем стал изредка поду­мы­вать о ней. И нако­нец стал думать о бывшей жене посто­янно. С волне­нием, кото­рое его удив­ляло. Кото­рое пугало его самого.

Причём не о любви заду­мы­вался Голов­кер. И не о раска­я­нии бывшей жены своей. Голов­кер думал о торже­стве спра­вед­ли­во­сти, логики и порядка.

Вот он идёт по Невскому. Захо­дит в коопе­ра­тив­ный ресто­ран. Огля­ды­ва­ется. Пробе­гает глазами меню. Затем негромко произ­но­сит:

— Пошли отсюда!

И всё. «Пошли отсюда». И больше ни единого слова…

Мысль о России стано­ви­лась неот­ступ­ной. Вооб­ра­жа­е­мые картины следо­вали одна за другой. Целая череда эмоций пред­став­ля­лась Голов­керу: удив­ле­ние, раздра­же­ние, снис­хо­ди­тель­ность. Ему четко слыша­лись отдель­ные фразы на каждом этапе. Напри­мер — у фасада какого-то случай­ного здания:

— Пардон, что озна­чает — «Гипро­втор­чер­мет»?

Или — в случае какого-то быто­вого неудоб­ства:

— Боль­ше­вики меня поис­тине умиляют.

Или — за чтением меню:

— Цены, я так пола­гаю, указаны в рублях?

Или — когда речь зайдет о нынеш­нем прави­тель­стве:

— Наде­юсь, Горба­чев хотя бы циник. Идеа­лист у власти — это ката­строфа.

Или — если разго­вор пойдет об Америке:

— Америка не рай. Но если это ад, то самый лучший в мире.

Или — реплика в абстракт­ном духе. На случай, если произой­дет что-то удиви­тель­ное:

— Фанта­стика! Непре­менно расскажу об этом моему дружку Филу Керри…

У него были заго­тов­лены реплики для всевоз­мож­ных обсто­я­тельств. Выходя из прилич­ного ресто­рана, Голов­кер скажет:

— Это уже не хамство. Однако все ещё не сервис.

Выходя из плохого, заме­тит:

— Такого я не припомню даже в Шанхае…

Голов­кер вечно что-то бормо­тал, жести­ку­ли­ро­вал, смеялся. Путал англий­ские и русские слова. Вдруг стано­вился задум­чи­вым и молча­ли­вым. Много курил.

И вот он понял — надо ехать. Просто зака­зать себе визу и купить билет. Обой­дется эта затея в четыре тысячи долла­ров. Вклю­чая стои­мость биле­тов, гости­ницу, подарки и непред­ви­ден­ные расходы.

Времена сейчас отно­си­тельно либе­раль­ные. Прово­ка­ций быть не должно. Деньги есть.

Оформ­ле­ние доку­мен­тов заняло три недели. Билет он зака­зал на четыр­на­дца­тое сентября. Ходил по мага­зи­нам, выби­рал подарки.

Выяс­ни­лось, что у него совсем мало друзей и знако­мых. Роди­тели умерли. Двою­род­ная сестра жила в Казани. С одно­курс­ни­ками Голов­кер не пере­пи­сы­вался. Имена одно­класс­ни­ков забыл.

Оста­ва­лись Лиза с дочкой. Оленьке должно было испол­ниться трина­дцать лет. Голов­кер не то чтобы любил эту печаль­ную хруп­кую девочку. Он к ней привык. Тем более что она, почти един­ствен­ная в мире, испы­ты­вала к нему уваже­ние.

Когда мать её нака­зы­вала, она просила:

— Дядя Боря, купите мне яду…

Голов­кер привя­зался к девочке. Ведь мате­рин­ская и отцов­ская любовь — совер­шенно разные. У матери это прежде всего — кров­ное чувство. А у отца — душев­ное влече­ние. Отцы пред­по­чи­тают тех детей, кото­рые рядом. Пусть они даже и не родные. Потому-то злые отчимы встре­ча­ются гораздо реже, чем серди­тые мачехи. Это отра­жено даже в народ­ных сказ­ках…

Лизе он купил пальто и сапоги. Оле — шубку из нату­раль­ного меха и учеб­ный компью­тер. Плюс — рубашки, джинсы, туфли и бельё. Какие-то суве­ниры, авто­ручки, радио­при­ем­ники, две пары часов. Короче, одними подар­ками были запол­нены два чемо­дана.

Деньги Голов­керу удалось поме­нять из расчета один к шести. Голов­кер пере­дал какому-то Файбы­шев­скому около семи­сот долла­ров. В Ленин­граде некая Муза пере­даст ему четыре тысячи рублей.

Летел Голов­кер само­ле­том амери­кан­ской компа­нии. Как обычно, чувство­вал себя зажи­точ­ным тури­стом. Небрежно зака­зал себе порцию джина.

— Блу джине энд тоник, — пошу­тил Голов­кер, — джинсы с тони­ком.

Борт­про­вод­ница спро­сила:

— Вы из Польши?

Неужели, поду­мал Голов­кер, у меня сохра­нился акцент?..

В Ленин­град­ском аэро­порту ему не понра­ви­лось. Все каза­лось серым и одно­об­раз­ным. Может быть, из-за отсут­ствия рекламы. К тому же он приле­тел сюда впер­вые. Так уж полу­чи­лось. Трид­цать два года здесь прожил, а само­ле­том не летал.

Голов­кер поду­мал: что я испы­ты­ваю, шагнув на родную землю? И понял -
ничего особен­ного.


Видео­съёмка Ленин­града 1987 года.

Поме­стили его в гости­нице «Октябрь­ская». Вскоре прие­хала Муза — нерв­ная и беспо­койно озира­ю­ща­яся по сторо­нам. Оста­вила ему пакет с день­гами.

Голов­кер испы­ты­вал страх, уста­лость, волне­ние. Больше часа он провёл в гости­нице, а Лизе так и не звонил. Что-то его оста­нав­ли­вало и пугало.

Слиш­ком долго, оказы­ва­ется, Голов­кер этого ждал. Может быть, все послед­ние годы. Может, всё, что он делал и пред­при­ни­мал, было рассчи­тано только на Лизу? На её внима­ние?

Если это так, заду­мался Голов­кер, сколько же всего проно­сится мимо? Живёшь и не знаешь — ради чего? Ради чего зара­ба­ты­ва­ешь деньги? Ради чего обза­во­дишься собствен­но­стью? Ради чего пере­хо­дишь на англий­ский язык?

Голов­кер взгля­нул на часы — поло­вина деся­того. Припом­нил номер теле­фона — четыре, шест­на­дцать… И дальше — сто пять­де­сят шесть. Всё правильно. Четыре в кубе… Он совер­шенно забыл мате­ма­тику. Но теле­фон запом­нил — четыре, шест­на­дцать… А потом — те же шест­на­дцать в квад­рате. Сто пять­де­сят шесть…

Потря­сён­ный, Голов­кер услы­шал звонок, раздав­шийся в его собствен­ной квар­тире. Один раз, другой, третий…

— Кто это? — спро­сила Лиза.

И через секунду:

— Гово­рите.

И тогда он глухо выго­во­рил:

— Квар­тира Голов­ке­ров? Лиза, ты меня узна­ешь?

— Погоди, — слышит он, — я выключу чайник.

И дальше — тишина на целую минуту. Затем какие-то простые, необя­за­тель­ные слова:

— Ты прие­хал? Я наде­юсь, всё легально? Как? Да ничего… В бассейн ходит. У тебя дела? Ты путе­ше­ству­ешь?

Голов­кер помол­чал, затем отве­тил:

— Экспорт-импорт. Тебе это не инте­ресно. Поду­мы­ваю о неболь­шой концес­сии, типа хлопка…

Далее он спро­сил как можно небреж­нее:

— Наде­юсь, увидимся?

И для боль­шей уверен­но­сти доба­вил:

— Я должен кое-что вам пере­дать. Тебе и Оле.

Он хотел сказать — у меня два чемо­дана подар­ков. Но пере­ду­мал.

— Завтра я рабо­таю, — сказала Лиза, — вече­ром Ольга пригла­шена к Нахи­мов­ским. После­зав­тра у неё репе­ти­ция. Ты надолго прие­хал? Позвони мне в четверг.

— Лиза, — прого­во­рил он забы­тым жалоб­ным тоном, — ещё нет десяти. Мы столько лет не виде­лись. У меня два чемо­дана подар­ков. Могу я прие­хать? На машине?

— У нас проблемы с этим делом.

— В смысле — такси? Я же беру машину в рент…

Вот он захо­дит (пред­став­лял себе Голов­кер) к чело­веку из «Авто­про­ката». Слышит:

— Обслу­жи­ваем только иностран­цев.

Голов­кер почти смущенно улыба­ется:

— Да я, знаете ли… Это самое…

— Я же говорю, — повто­ряет чинов­ник, — только для иностран­цев. Вы русский язык пони­ма­ете?

— С трудом, — отве­чает Голов­кер и пере­хо­дит на англий­ский…

Лиза гово­рит:

— То есть, конечно, приез­жай. Хотя, ты знаешь… В общем, я ложусь довольно рано. Кстати, ты где?

— В «Октябрь­ской».

— Это минут сорок.

— Лиза!

— Хорошо, я жду. Но Олю я будить не соби­ра­юсь…

Тут нача­лись обыч­ные совет­ские проблемы. «Авто­про­кат» закрылся. Такси поймать не удава­лось. Затор­мо­зил какой-то част­ник, взял у Голов­кера амери­кан­скую сига­рету и уехал.

Прие­хал он в двена­дца­том часу. Вернее, без четверти двена­дцать. Позво­нил. Ему открыли. Бывшая жена заго­во­рила сбив­чиво и почти вино­вато:

— Заходи… Ты не изме­нился… Я, откро­венно говоря, рано встаю… Да заходи же ты, садись. Поста­вить кофе?.. Совсем не изме­нился… Ты носишь шляпу?

— Фирма «Борса­лино», — с отча­я­нием выго­во­рил Голов­кер.

Затем стащил неле­пую, фисташ­ко­вого цвета шляпу.

— Хочешь кофе?

— Не беспо­койся.

— Оля, есте­ственно, спит. Я дико устаю на работе.

— Я скоро уйду, — ввер­нул Голов­кер.

— Я не об этом. Жить стано­вится все труд­нее. Глас­ность, пере­стройка, люди возбуж­дены, чего-то ждут. Если Горба­чева снимут, мы этого не пере­жи­вем… Ты сказал — подарки? Спасибо, оставь в прихо­жей. Чемо­даны вернуть?

— Почтой вышлешь, — неожи­данно улыб­нулся Голов­кер.

— Нет, я серьёзно.

— Скажи лучше, как ты живешь? Ты заму­жем?

Он задал этот вопрос небрежно, с улыб­кой.

— Нет. Времени нет. Хочешь кофе?

— Где ты его доста­ешь?

— Нигде.

— Почему же ты замуж не вышла?

— Жизнь так распо­ря­ди­лась. Мужи­ков-то доста­точно, и все умирают насчет пооб­щаться. А замуж — это дело серьез­ное. Ты не женился?

— Нет.

— Ну, как там в Америке?

Голов­кер с радо­стью выго­во­рил зара­нее приго­тов­лен­ную фразу:

— Знаешь, это прекрасно — уважать страну, в кото­рой живёшь. Не любить, а именно уважать.


Выступ­ле­ние Миха­ила Горба­чева на XVIII съезде проф­со­ю­зов СССР. 1987 год.

Пауза.

— Может, взгля­нешь, что я там привёз? Хоте­лось бы убедиться, что размеры подхо­дя­щие.

— Нам все размеры подхо­дя­щие, — сказала Лиза, — мы ведь безраз­мер­ные. Вообще-то спасибо. Другой бы и забыл про эти алименты.

— Это не алименты, — сказал Голов­кер, — это просто так. Тебе и Оле.

— Знаешь, как вас теперь назы­вают?

— Кого?

— Да вас.

— Кого это — вас?

— Эмигран­тов.

— Кто назы­вает?

— В газе­тах пишут — «наши зару­беж­ные сооте­че­ствен­ники». А также — «лица, в силу многих причин оказав­ши­еся за рубе­жом»…

И снова пауза. Ещё минута, и придётся уходить. В отча­я­нии Голов­кер произ­но­сит:

— Лиза!

— Ну?

Голов­кер несколько секунд молчит, затем вдруг:

— Ну, хочешь потан­цуем?

— Что?

— У меня радио­при­ём­ник в чемо­дане.

— Ты ненор­маль­ный, Оля спит…

Голов­кер лихо­ра­дочно думает — ну, как ещё ухажи­вают за женщи­нами? Как? Подарки оста­лись за дверью. В ресто­ран идти поздно. Танце­вать она не согла­ша­ется.

И тут он вдруг сказал:

— Я пойду.

— Уже?.. А впро­чем, скоро час. Наде­юсь, ты мне позво­нишь?

— Завтра у меня дело­вое свида­ние. Поду­мы­ваю о неболь­шой концес­сии…

— Ты всё равно звони. И спасибо за чемо­даны.

Не за чемо­даны обиделся Голов­кер, а за чемо­даны с подар­ками. Но промол­чал.

— Так я пойду, — сказал он.

— Не обижайся. Я буквально падаю с ног.

Лиза прово­дила его. Вышла на лест­нич­ную площадку.

— Прощай, — гово­рит, — мой зару­беж­ный сооте­че­ствен­ник. Лицо, оказав­ше­еся за рубе­жом…

Голов­кер выхо­дит на улицу. Сначала ему кажется, что начался дождь. Но это туман. В сгустив­шейся тьме расплы­ва­ются жёлтые пятна фона­рей.

Из-за угла, качнув­шись, выез­жает напол­нен­ный светом авто­бус. Неважно, куда он идёт. Навер­ное, в центр. Куда ещё могут вести дороги с окра­ины?

Голов­кер садится в авто­бус. Опус­кает монету. Сонный голос води­теля произ­но­сит:

— Следу­ю­щая оста­новка — Ропшин­ская, бывшая Зеле­нина, кольцо…

Голов­кер выхо­дит. Оказы­ва­ется между пусты­рем и нескон­ча­е­мой кирпич­ной стеной. Вдали, почти на гори­зонте, темнеют дома с мерца­ю­щими желтыми и розо­выми окнами.

Откуда-то доно­сится гулкий моно­тон­ный стук. Как будто тикают огром­ные штам­по­ван­ные часы. Пахнет водо­рос­лями и боль­нич­ной убор­ной.

Голов­кер выку­ри­вает послед­нюю сига­рету. Около часа ловит такси.

Интел­ли­гент­ного вида шофёр произ­но­сит: «Двой­ной тариф». Голов­кер меха­ни­че­ски пере­во­дит его слова на англий­ский: «Дабл такс». Почему? Лучше не спра­ши­вать. Да и зачем теперь Голов­керу совет­ские рубли?

В дороге шофер заго­ва­ри­вает с ним о коопе­ра­ции. Хвалит какого-то Нуйкина. Ругает какого-то Забе­жин­ского.

Голов­кер упорно молчит. Он думает — кажется, меня впер­вые приняли за иностранца.

Затем он распла­чи­ва­ется с води­те­лем. Дарит ему стан­дарт­ную амери­кан­скую зажи­галку. Тот, не побла­го­да­рив, сует её в карман.

Голов­кер машет рукой:

— Приез­жайте в Америку!

— Бензина не хватит, — разда­ётся в ответ…

На осве­щён­ном тротуаре перед гости­ни­цей стоят две женщины в корот­ких юбках. Одна из них вяло прибли­жа­ется к Голов­керу:

— Мужчина, вы приез­жий? Пока­зать вам город и его окрест­но­сти?

— Пока­зать, — шепчет он каким-то выцвет­шим голо­сом.

И затем:

— Вот только сига­реты кончи­лись.

Женщина берёт его под руку:

— Купишь в баре.

Голов­кер видит её руки с длин­ными перла­мут­ро­выми ногтями и туфли без задни­ков. Заме­чает внуши­тель­ных разме­ров крест поверх трико­таж­ной майки с надпи­сью «Хиро­прак­тик Альт­шул­лер». Ловит на себе её кокет­ли­вый и хмурый взгляд. Затем почти неслышно выго­ва­ри­вает:

— Девушка, изви­ня­юсь, вы прости­тутка?

В ответ разда­ется:

— Пошло­сти гово­рить не обяза­тельно. А я-то думала — куль­тур­ный инту­рист с Европы.

— Я из Америки, — сказал Голов­кер.

— Тем более… Дай три рубля вот этому, жирному.

— Деньги не проблема…

Неожи­данно Голов­кер почув­ство­вал себя уверен­нее. Тем более что всё это слегка напо­ми­нало запад­ную жизнь.

Через пять минут они сидели в баре. Тускло желтели лампы, скры­тые от глаз морскими рако­ви­нами из алебастра. Играла музыка, пока­зав­ша­яся Голов­керу старо­мод­ной. Между столи­ками бродили офици­анты, чем-то напо­ми­нав­шие хаси­дов.

Голов­керу припом­ни­лась хасид­ская коло­ния в районе Монти­селло. Этакий чёрно-белый пере­жи­ток старины в цвет­ном кине­ма­то­графе обыч­ной жизни…

Они сидели в баре. Пахло кара­ме­лью, мокрой обувью и водо­рос­лями из близко распо­ло­жен­ной убор­ной. Над стой­кой возвы­шался мужчина офицер­ского типа. Голов­кер протя­нул ему несколько долла­ров и сказал:

— Джин с тони­ком.

Потом доба­вил со значе­нием:

— Но без лимона.

Он выпил и почув­ство­вал себя ещё лучше.

— Как вас зовут? — спро­сил Голов­кер.

— Мамаша Люсень­кой звала. А так — Людмила.

— Руслан, — наход­чиво пред­ста­вился Голов­кер.

Он зака­зал ещё два джина, купил сига­реты. Ему хоте­лось быть любез­ным, расто­чи­тель­ным. Он шепнул:

— Вы типич­ная Лайза Минелли.

— Минелли? — пере­спро­сила женщина и довольно сильно толк­нула его в бок. — Размеч­тался…

Людмилу тут, по-види­мому, знали. Кому-то она махнула рукой. Кого-то не захо­тела видеть: «Изви­ня­юсь, я пере­сяду». Кого-то даже угостила за его, Голов­кера, счёт.

Но Голов­керу и это понра­ви­лось. Он чувство­вал себя вели­ко­лепно.

Когда офици­ант задел его подно­сом, Голов­кер сказал Людмиле:

— Это уже не хамство. Однако все ещё не сервис…

Когда его неча­янно облили пивом, Голов­кер засме­ялся:

— Такого со мной не бывало даже в Шанхае…

Когда при нем заго­во­рили о поли­тике, Голов­кер выска­зался так:

— Наде­юсь, Горба­чёв хотя бы циник. Идеа­лист у власти — это ката­строфа…

Когда его расспра­ши­вали про Америку, в ответ звучало:

— Америка не рай. Но если это ад, то самый лучший в мире…

Раза два Голов­кер обро­нил:

— Непре­менно расскажу об этом моему дружку Филу Керри…

Потом Голов­кер с кем-то ссорился. Что-то дока­зы­вал, спорил. Кому-то
отдал галстук, авто­ручку и часы.

Потом Голов­кера тошнило. Какие-то руки волокли его по лест­нице. Он падал и кричал: «Я граж­да­нин Соеди­нён­ных Штатов!..»

Что было дальше, он не помнил. Проснулся в своём номере, один. Людмила исчезла. Разу­ме­ется, вместе с день­гами.

Голов­кер зака­зал билет на само­лет. Принял душ. Спустился в поис­ках кофе.

В холле его оклик­нула Людмила. Она была в той же майке. Подо­шла к нему огля­ды­ва­ясь и гово­рит:

— Я деньги спря­тала, чтобы не пропали.

— Кип ит, — сказал Голов­кер, — оставьте.

— Ой, — сказала Людмила, — правда?! Глав­ное, чтоб не было войны!..

Успо­ко­ился Голов­кер лишь в само­лёте компа­нии «Панам». Один из пило­тов был чёрный. Голов­кер ему страшно обра­до­вался. Негр, правда, оказался мало­раз­го­вор­чи­вым и хмурым. Зато борт­про­вод­ница попа­лась общи­тель­ная, типич­ная амери­канка…

Летом мы с женой купили дачу. Долго­сроч­ный банков­ский заём нам орга­ни­зо­вал Голов­кер. Он держался просто и уверенно. То и дело пере­хо­дил с англий­ского на русский. И обратно.

Моя жена спро­сила тихо:

— Почему Рон Фини этого не делает?

— Чего?

— Не путает англий­ские слова и русские?

Я отве­тил:

— Потому что Фини в совер­шен­стве знает оба языка…

Так мы позна­ко­ми­лись с Борей Голов­ке­ром.

Месяц назад с Голов­ке­ром бесе­до­вал корре­спон­дент одного эмигрант­ского ежене­дель­ника. Брал у него интер­вью. Заин­те­ре­со­вался поезд­кой в Россию. Стал зада­вать бизне­смену и обще­ствен­ному деятелю (Голов­кер успел стать круп­ным жерт­во­ва­те­лем Литфонда) разные вопросы. В част­но­сти, такой:

— Значит, верну­лись?

Голов­кер пере­стал улыбаться и твёрдо отве­тил:

— Я выбрал свободу.


Читайте также наш мате­риал «Вели­ко­леп­ная семёрка. Совет­ские писа­тели-контр­куль­тур­щики»

Поделиться