«Всё Будет Хорошо» Геннадия Андреева

Тема пове­де­ния совет­ского солдата в Герма­нии, как известно, очень и очень непро­стая. За нашего солдата было стыдно таким разным людям, как почвен­нику писа­телю Алек­сан­дру Солже­ни­цыну, или либе­ралу — архи­тек­тору Пере­стройки Алек­сан­дру Яковлеву. Оба были непо­сред­ствен­ными участ­ни­ками собы­тий —фрон­то­ви­ками. С другой стороны, ни амери­канцы, ни англи­чане, ни фран­цузы не расстре­ли­вали массово своих солдат за «плохое пове­де­ние», в том время как совет­ская армия, как только стала подни­маться тема об эксцес­сах со стороны РККА, желез­ной рукой начала вводить дисци­плину. Более того, есть подо­зре­ние что фокус на запада на «милли­о­нах изна­си­ло­ван­ных немок» — это скорее мем, на основе реаль­ных собы­тий, разду­тый до плане­тар­ных масшта­бов, чтобы отте­нить грешки солдат союз­ни­ков. И всё-таки, возвра­ща­ясь к пове­де­нию русских солдат, я хочу вам дать возмож­ность посмот­реть на жизнь «под русскими» в Берлине лета 1945 года, глазами русской эмигрантки, 40-летней берлин­ской бале­рины, дочери русского офицера, девоч­кой поки­нув­шей России.

Цвет­ная съемка Берлина 14 мая 1945 года всего через 5 дней после окон­ча­ния войны. Вдумай­тесь, фюрер ещё был жив меньше 3 недель назад!

Сразу преду­пре­ждаю — в рассказе нет чернухи, но зрелище… Хотя нет, не сколько зрелище, сколько обсто­я­тель­ства — не из прият­ных. Но разу­ме­ется не в «дикой» или «варвар­ской» русской душе здесь дело. Нет! Жизнь под побе­ди­те­лями нигде не начи­на­ется «красиво и пристойно». Ни на амери­кан­ском Юге после победы Севера в амери­кан­ской граж­дан­ской войне XIX века, ни для белых после победы Афри­кан­ского Конгресса в ЮАР на выбо­рах 1994 года. Что уж гово­рить о судьбе бывшего белого Крыма 1921 года, или побеж­дён­ного Карфагена.…Так что даже по срав­не­нию с римля­нами — совет­ский солдат 1945 года гораздо более миро­лю­бив.

Vae victis или Горе побеж­дён­ным — гово­рили древ­ние римляне. А рассказ Генна­дия Андре­ева, уже появ­ляв­ше­гося в нашей рубрике недавно, пусть будет напо­ми­на­нием о том, что, не приведи господь, такое пере­жить самому.

Кадр из фильма «Eine Frau in Berlin» (2008 год), посвя­щён­ного исто­рии с сюже­том подоб­ным рассказу.

«Всё Будет Хорошо»

Из сбор­ника «Горь­кие Воды», вышед­шего
в изда­тель­стве «Посев», Франк­фурт, 1954 год.
Генна­дий Хомя­ков (Андреев)

Фрау Шлос­сер вбежала вскло­ко­чен­ная, с пере­ко­шен­ным от ужаса лицом, и прон­зи­тельно заго­ло­сила:

— Они отняли вело­си­пед! Мы погиб­нем: трам­ваи не ходят, Альфред не сможет ездить на работу! О, Господи, помо­гите нам!

И хотя и вело­си­пед и работа были теперь явной неле­по­стью и было непо­сти­жимо, как ещё можно помнить о них, а то, что квар­тир­ная хозяйка взмо­ли­лась к ней, как к Богу, было не только неле­пым, но и нестер­пимо, до исте­рики смеш­ным, отча­ян­ный крик пере­хлест­нул какой-то край и заста­вил Ксению Алек­сан­дровну выско­чить из комнаты.
Обежать два пролета лест­ницы и выне­стись из подъ­езда было делом полми­нуты.

Рядом с подъ­ез­дом, на тротуаре, присло­нив к дому вело­си­пед, стоял солдат, с вело­си­пед­ным насо­сом в руках. Невзрач­ный, в поли­ня­лой пилотке и пропо­тев­шей гимна­стёрке, он хозяй­ственно огля­ды­вал машину, соби­ра­ясь, видимо, подка­чать шины. Ксения Алек­сан­дровна подле­тела к нему со сжатыми кула­ками; она не знала, что скажет, что сделает, но она готова была броситься на него, моло­тить его кула­ками, цара­пать, рвать, так, чтобы от него поле­тели клочья, — и кричать при этом что-то бессмыс­лен­ное, чтобы выме­стить, отпла­тить, свалить с себя неподъ­ем­ную тяжесть…

Подбе­жав, она оста­но­ви­лась.

Побеждённый Берлин 1945 года в цвет­ной съёмке. 30-минут­ная съёмка!

Солдат обер­нулся. Он смот­рел не враж­дебно, а немного недо­умённо, — недо­уме­ние скра­ды­ва­лось вели­ким прене­бре­же­нием и чувством грубого превос­ход­ства, кото­рыми были полны и его лицо, и призе­ми­стая фигура. Похоже, он хотел сказать: ты откуда взялась? И чего тебе нужно? Катись к чёрто­вой матери…

— Ты у кого берёшь? — срыва­ясь на низкой ноте, выкрик­нула Ксения Алек­сан­дровна.

— Ты у буржуя берёшь? Ты у бедного чело­века взял, у него куча детей, ему на работу не на чем ездить! Как ты смеешь? Отдай сейчас же! — и властно схва­ти­лась за руль вело­си­педа.

Совет­ские солдаты на фоне Рейхс­тага. Берлин, май 1945 года.

Может быть, солдат не был бы так пора­жён, если бы внезапно нале­тев­шая женщина не выпа­лила всего этого на чистом звон­ком русском языке. Он в заме­ша­тель­стве сделал шаг назад, с лица его слетело и превос­ход­ство, и прене­бре­же­ние, — он расте­рянно смот­рел на Ксению Алек­сан­дровну и не знал, что сказать.

— А ты… что… ты что кричишь? — нако­нец, нашелся он. Потом словно озлился: — А, да возьми его к едрене фене! Поду­ма­ешь! Пусть они пода­вятся своими вело­си­пе­дами!

— С силой швыр­нув насос под колеса, он рывком, повер­нулся и быстро пошёл, разма­хи­вая руками.

Подхва­тив насос, Ксения Алек­сан­дровна повела вело­си­пед в подъ­езд, ещё дрожа от возбуж­де­ния и ничего не сооб­ра­жая. Внизу, у лест­ницы, бормоча слова благо­дар­но­сти, вело­си­пед пере­хва­тила фрау Шлос­сер, — не слушая её, Ксения Алек­сан­дровна убежала к себе, захлоп­нула дверь и, схва­тив­шись за голову, пова­ли­лась на кушетку.

Поле­жав с полчаса, она встала, выпила воды — стало как будто немного легче. Легла опять, вспо­ми­ная исто­рию с вело­си­пе­дом, мучи­тельно морщи­лась: это, конечно, тоже было смешно и глупо. Почему она крик­нула: «у буржуя берёшь»? Откуда взялся у нее этот «буржуй»? Инстинк­тивно подла­жи­ва­лась под их язык? Гнус­нее ничего не приду­мать. И до чего она должна была быть смеш­ной и безоб­раз­ной, когда как фурия выле­тела на улицу!

Но ведь то, что твори­лось, совсем не было смеш­ным. Только три дня, как пере­стало грохо­тать, кончи­лась война, и они, изму­чен­ные и одичав­шие от страха, ожида­ния, голода, потё­мок вылезли из подвала. Улица была зава­лена облом­ками, горели дома, но их дом уцелел. Заткнув и заве­сив выби­тые стекла тряпьём, Ксения Алек­сан­дровна ничего не хотела больше, как закрыться в своей комнате, лечь на кушетку и лежать без движе­ния, как лежит в норе изби­тый, изну­рён­ный зверь.

После­во­ен­ный Берлин, окку­пи­ро­ван­ный союз­ни­ками и СССР, 1945–1949 годы.

И это не удава­лось. То хозяйка, то соседки ловили её в кори­доре, захо­дили к ней и пута­ясь, сбива­ясь, сума­тошно расска­зы­вали о том, что проис­хо­дит в городе. Русские ходят одиноч­ками и груп­пами, по два-три чело­века, отби­рают у прохо­жих часы, кольца; немцы прячутся по домам — солдаты врыва­ются в квар­тиры, роются в шкафах, заби­рают всё, что попа­дется под руку. Одежду, комкая, они варвар­ски запи­хи­вают в свои мешки, часы цепляют на руки, заби­рают радио­при­ем­ники, вело­си­педы, пате­фоны, даже будиль­ники, если они поно­вей. Пьяные, распа­лён­ные, они прино­сят с собой водку, угощают хозяев, а потом ищут ещё вина, ломают мебель, разбра­сы­вают вещи и ходят по ним, гадят и ковер­кают добро. Женщин иногда наси­луют, не смот­рят и на возраст: в сосед­нем доме изна­си­ло­вали четыр­на­дца­ти­лет­нюю девочку И двое — старуху семи­де­сяти лет. Не слышно, чтобы убивали, но, навер­ное, и убивают. Никто их не оста­нав­ли­вает: офицеры ведут себя также, как и солдаты… Непо­нят­ный, сокру­ши­тель­ный, не остав­ля­ю­щий камня от привыч­ной жизни шквал несется по Берлину — и кончится ли он? А надо есть, кормить детей, но нельзя выйти на улицу, мага­зины закрыты или разгром­лены и карточки, наверно, теперь пропа­дут…

Вспо­ло­шен­ные немки знали Ксению Алек­сан­дровну деся­ток лет и смот­рели на неё так, как будто она могла объяс­нить: она ведь тоже русская! Она видела в их взгля­дах, слышала в тоне голо­сов, что они осуж­дают или готовы осудить и её — и их выта­ра­щен­ные глаза и сведен­ные синие губы, болтав­шие об ужасе и какую-то непо­сти­жи­мую чепуху о карточ­ках, кото­рые могут пропасть, были непе­ре­но­симы. Ксения Алек­сан­дровна слушала, стара­ясь не слышать — расска­зан­ное против воли входило в мозг и мутило, лихо­ра­дило, сводило с ума.

Вспом­нив, что хочется есть, она вста­вала, брала кусок хлеба, но есть не могла и забы­вала о голоде. Взгля­ды­вала в зеркало: на нее смот­рело темное, исху­дав­шее, совсем не её лицо, с расши­рен­ными и исступ­лен­ными темно-корич­не­выми глазами, кото­рыми она когда-то горди­лась. Когда? Вечность назад? Пере­во­дила взгляд дальше, на стену — с увели­чен­ной фото­гра­фии внуши­тельно смот­рело гордое, с боль­шими усами и бород­кой лицо бравого полков­ника, её отца.

— Твои ведь! — с отча­я­нием шептала Ксения Алек­сан­дровна, зная, что упре­кать отца не в чем и совсем не в этом дело. А в чём? И снова ложи­лась на кушетку, часами лежала, смотря в пото­лок сухими глазами.

Плакат ТАСС посвя­щён­ный победе во Второй Миро­вой Войне, 12 мая 1945 года.

Матери она не знала: мать умерла, рожая её. Ксению Алек­сан­дровну вырас­тил отец. Он воспи­тал её в почти­тель­ной и востор­жен­ной любви к родине, хотя родины и не было. Родина — это там, где лежит её мать. Позже, когда умер отец, а она превра­ти­лась в бале­рину и танце­вала сначала в опере, в корде­ба­лете, потом в варьете, на эстраде, любовь эта потуск­нела: нелег­кая бежен­ская жизнь обло­мала Ксению Алек­сан­дровну, сделала её трез­вой, дело­вой, немного даже цинич­ной, — тем, что принято назы­вать «чело­ве­ком без пред­рас­суд­ков», — и ей каза­лось, что так и должно быть и что даже лучше бы, если бы можно было совсем, без остатка, превра­титься в немку.

А сейчас, когда она могла размыш­лять, она думала о том, что вся её трез­вость, оказы­ва­ется, была ничего несто­я­щей оболоч­кой — она вмиг рассы­ла­лась, как только обру­шился этот разнуз­дан­ный, уничто­жа­ю­щий её, Ксению Алек­сан­дровну, шквал. Оказа­лось, что она и не знала о том, что где-то в глубине души по-преж­нему оста­ва­лась и любовь к родине, и что-то ещё, почти неопре­де­ли­мое словами, накоп­лен­ное в детстве, — разве не поэтому она и не могла теперь отго­ра­жи­ваться своей трез­во­стью от проис­хо­див­шего в городе? И разве не было это сохра­нив­ше­еся с детства един­ственно верным и проч­ным — ведь именно поэтому ей было теперь так стыдно за своих, русских, за себя, как будто тоже вино­ва­тую в чем-то, за весь мир, в кото­ром может проис­хо­дить такое?

Но не помо­гали ни объяс­не­ния, ни выру­чав­шая её прежде трез­вость, ни даже насмешки над собой. И можно было только пытаться замкнуться, загнать отча­я­ние глубже — и молча лежать, стара­ясь не шеве­литься и даже не думать…

Вече­ром загро­хо­тали во вход­ную дверь, опять прибе­жала пере­пу­ган­ная хозяйка:

— Это могут только русские! Никто не будет так стучать! Умоляю вас!
Ксения Алек­сан­дровна встала, вышла в кори­дор. Выждав, чтобы стук прекра­тился, громко спро­сила: «Кто там?» — повер­нула ключ, вышла на лест­нич­ную площадку, притво­рила дверь и встала перед ней, словно защи­щая её собой. Два солдата, может быть оста­нов­лен­ные вопро­сом или видом Ксении Алек­сан­дровны, — перед ними стояла худо­ща­вая, непре­клон­ная женщина, с суро­выми, осуж­да­ю­щими глазами, — молча смот­рели на неё.

— Что вам нужно? В этом доме живут бедные люди, как и вы, — спокойно и строго сказала Ксения Алек­сан­дровна. — Вам нечего здесь делать, ступайте… — Ни слова не отве­тив, солдаты засту­чали по лест­нице вниз, недо­умённо огля­ды­ва­ясь…

Так могла выгля­деть русская геро­иня рассказа в свою межво­ен­ную юность в Берлине 1920-х и 1930-х гг. Вырезка из немец­кого журнала той эпохи.

А на следу­ю­щий день пришли к ней. Она слышала, как вошли в кори­дор и кто-то на плохом немец­ком языке спро­сил, где живёт «фрау Белова». По тону голоса и власт­ным шагам Ксения Алек­сан­дровна поняла, что этих не спро­ва­дишь. Либо донесли немцы, либо расска­зали солдаты…

Первым вошёл круг­ло­го­ло­вый, с розо­выми упитан­ными щеками майор, — острыми глазами мгно­венно огля­дев хозяйку, комнату, он прошёл внутрь. За ним вошли ещё два офицера: высо­кий, кост­ля­вый капи­тан, с длин­ными болта­ю­щи­мися руками и развин­чен­ными ногами, по-види­мому, развяз­ный и хамо­ва­тый. Третий, тоже упитан­ный, сред­него роста, спокой­ный и уверен­ный, — да и у всех трёх лица были полны уверен­но­сти и превос­ход­ства, — такие и должны быть у побе­ди­те­лей, успела поду­мать Ксения Алек­сан­дровна,

— Граж­данка Белова? Русская? — спро­сил майор тоном, кото­рый мог перейти либо в вежли­вый и привет­ли­вый, либо в резкий и грубый. Холодно глядя на майора, Ксения Алек­сан­дровна отве­тила утвер­ди­тельно.

— И давно живёте здесь? Я разу­мею, за грани­цей?

— Давно. Меня отец девоч­кой привёз.

— А, вон что! Значит, вы из белых эмигран­тов? — уже с любо­пыт­ством спро­сил майор.

Или глав­ная геро­иня могла выгля­деть так в свои 20 лет. Обложка модного мюнхен­ского журнала «Jugend», 1929 год.

— Доку­менты имеете?

— Имею. — Ксения Алек­сан­дровна вынула из столика в углу немец­кий паспорт для иностран­цев, подала. С шевель­нув­шимся в глубине души чувством вызова достала затем коробку с другими бума­гами и с усмеш­кой сказала:

— Это доку­менты отца. Хотите взгля­нуть?

— С удоволь­ствием. — Майор возвра­тил паспорт, раскрыл коробку.
Наверху лежала плот­ная книжечка с вытес­нен­ным на обложке орлом, Майор осто­рожно взял её, повер­тел, взве­ши­вая и любу­ясь, открыл и кивнул спут­ни­кам:

— Смот­рите: сама россий­ская: импе­рия… — Он улыбался, смея­лись и его глаза — усмешка не была надмен­ной, она скорее была любов­ной.

— А фото­кар­точки нет, — прене­бре­жи­тельно сказал кост­ля­вый капи­тан.

— Тогда, друже, без карто­чек верили, — толк­нул его в бок третий.

За паспор­том лежала жёлтая от времени фото­гра­фия — увели­чен­ная её копия висела на стене. Майор внима­тельно рассмот­рел фото­гра­фию, срав­ни­вая, взгля­нул на стену.

— B каком чине был ваш папаша?

— Полков­ник. Коман­до­вал полком, потом брига­дой. Три раза ранен в герман­скую войну, полу­чил: два геор­ги­ев­ских креста, — почти с удоволь­ствием, чтобы доса­дить, выго­ва­ри­вала Ксения Алек­сан­дровна. Но нужно ли доса­ждать? Посе­ти­тели явно добро­же­ла­тельно рассмат­ри­вали фото­гра­фию.

— Серьёз­ный, должно быть, воин был, — задум­чиво сказал майор и обра­тился к спут­ни­кам: — Вот, кто до нас немцев бил. Чувству­ете? Наша порода.

— Вояка, что надо, — уважи­тельно отозвался капи­тан. — Подхо­дя­щий. Такому и к нам бы можно, подо­шёл бы вполне.

— Только мы бы ему подо­шли или нет, это вопрос, — насмеш­ливо возра­зил третий.

— До Берлина дошли, значит подо­шли бы, — безапел­ля­ци­онно решил майор. — Чем же вы зани­ма­е­тесь? Где рабо­та­ете? — участ­ливо спро­сил он у Ксении Алек­сан­дровны.

— Нигде. Да вы сади­тесь, — нашла, нако­нец, нужным пригла­сить Ксения Алек­сан­дровна.

— Нет, спасибо, мы на минутку, сейчас уйдём. Как же нигде не рабо­та­ете? А живёте чем?

— Я бале­рина, и мне уже сорок стук­нуло: стара для танцев. Пере­би­ва­юсь кое-как…

— Ну, стара! Да вы ещё хоть куда! — запро­те­сто­вал майор. — Это не дело. Как это у них неор­га­ни­зо­ванно: ну, высту­пать не можете, у нас вы где-нибудь в клубе дети­шек бы учили танце­вать. Как же иначе? Немцы! — прене­бре­жи­тельно заклю­чил майор, как бы говоря: что они пони­мают?

— Не обижают они вас?

— Кто?

— А немцы?

Ксения Алек­сан­дровна усмех­ну­лась:

— Немцы — нет. Я здесь десять лет живу, меня знают. А вот солдаты ваши…

— Что солдаты? И у вас были? А вы их в шею, и ника­ких! — рассер­дился майор. — В шею, с ними один разго­вор! Развин­ти­лись! А в случае чего — сейчас же к нам, в комен­да­туру. Спро­сите меня, или вот капи­тана, мы живо поря­док наве­дём. Это тут, вторая улица.

— Спасибо.

— Да, да, не теряй­тесь. Чего теряться? Свои люди, помо­жем… Ну, рад был позна­ко­миться, — майор протя­нул руку.

Они ушли, радушно распро­щав­шись и пригла­шая обяза­тельно захо­дить, Ксения Алек­сан­дровна прово­дила, их до лест­ницы; вернув­шись, села и прислу­ши­ва­лась к смут­ному чувству, вызван­ному их прихо­дом. Кто же они? Не ведут ли они себя так, как будто что-то знают или имеют, такое, чего нет у неё, Ксении Алек­сан­дровны, и что придает им силу и уверен­ность, кото­рых лишена она? Или эта сила — только от чувства побе­ди­те­лей? Но они и не зано­сятся, не оттал­ки­вают её… На минуту мельк­нуло неопре­де­лён­ное жела­ние — может быть, ей захо­те­лось поко­риться, поддаться, уйти под эту силу, как под креп­кое укры­тие… Но ведь ничего не изме­ни­лось, за окном продол­жа­ется то же самое и этот корот­кий приход ничего не объяс­нял, не оправ­ды­вал, — по-преж­нему на душе оста­ва­лась мучи­тель­ная несни­ма­е­мая тяжесть…

Берлин, май 1945 года.

В этот же вечер кто-то позво­нил два раза — к ней. Она вышла, открыла — кост­ля­вый капи­тан, ухмы­ля­ясь, боком вошёл, оттес­нив Ксению Алек­сан­дровну в сторону.

— Прини­май гостя! — скаля зубы, заявил он, проходя в комнату.

Бросив на стол заса­лен­ный веще­вой мешок, капи­тан встал, уперев руки в бока; глаза и лицо его свети­лись весе­льем, смешан­ным с вызо­вом и нахаль­ством.

— Я тут кой-чего принёс, давай выпьем, заку­сим, — словно у себя дома, пред­ло­жил он, и с искрой тепла доба­вил:

— Знаешь, со своими, по-холо­стому, надо­ело, состав­ляй компа­нию, по-домаш­нему…
Это было совсем не кстати. Но она пере­си­лила себя и сухо сказала:

— Пришёл, садись.

— И сяду, не бойся. — Капи­тан вынул из мешка бутылку: — Трофей­ный, коньяк! — Осталь­ное просто вытрях­нул на стол: посы­па­лись банки консер­вов, буханка хлеба, кусок сала, колбаса; пакет с селед­ками разо­рвался и они, одна за другой, шлёп­ну­лись на цвет­ную скатерть. — Чёрт, прорвался! — восклик­нул капи­тан, сгреб селёдки и бросил поверх мешка. — Орга­ни­зуй, доро­гая! И садись, — продол­жал капи­тан, плюха­ясь на кушетку и пригла­ша­юще хлоп­нул ладо­нью рядом. — Как живёшь-то? Небось, живот подво­дит? — подмиг­нул он. — Давай, заправ­ляйся, у нас добра хватит…

В ней подни­ма­лось него­до­ва­ние, злость — на его бесце­ре­мон­ность, на то, что он, видимо, считал само собой разу­ме­ю­щимся, что она должна, обязана равняться по нему и прини­мать его, как своего, — она всё же стара­лась сдер­жи­ваться, может быть, и из любо­пыт­ства, чтобы посмот­реть, что будет. Достав скатерть и посуду, она сдви­нула прине­сен­ное капи­та­ном на край стола и начала накры­вать.

— Если хочешь по-чело­ве­че­ски, надо приго­то­вить, — по-преж­нему сухо выда­вила она.

— Ты только поско­рей, а то разве­дёшь волынку, — усмех­нулся капи­тан. Взяв селедку
за хвост, он разо­рвал её вдоль, кинул на мешок и вытер об него же пальцы. — Видала? И фертик, как немцы гово­рят. Да ты мне посу­дину насто­я­щую дай, эта чёрт-те что! — запро­те­сто­вал он, когда Ксения Алек­сан­дровна поста­вила две рюмки. — Стакан есть?
Она дала чайную чашку — он налил до краев, и ей рюмку — она отстра­нила:

— Спасибо, не могу.

Капи­тан вски­нул изум­лен­ный взгляд:

— Ты что, боль­ная?

— В горло не лезет, не до того.

— Хо, не лезет! Как это может не лезть? Смотри, как надо: за твое здоро­вье! — он одним духом опро­ки­нул коньяк в рот.

То, что лежало на столе, было давно неви­дан­ным богат­ством. Ксения Алек­сан­дровна не могла оценить его: горло у неё было словно пере­хва­чено спаз­мой. Она глот­нула из рюмки — коньяк обжёг рот огнен­ной горе­чью. Капи­тан настой­чиво угощал — она через силу проже­вала кусо­чек колбасы. Капи­тан тоже мало ел, больше нале­гал на коньяк. Он и пришёл уже выпив­шим, и скоро опья­нел. Продол­жая болтать и не обра­щая внима­ния на её настро­е­ние, он ухва­тил Ксению Алек­сан­дровну за руку, пере­та­щил на кушетку рядом с собой — она подчи­ня­лась, почти безвольно. Него­до­ва­ние её смяг­чи­лось, прошло — оста­ва­лось только ноющее, против­ное чувство безраз­ли­чия, пере­хо­дя­щее в тупое отча­я­ние. Обняв её плечи, капи­тан с силой притя­нул к себе, хотел поце­ло­вать — она едва сумела вывер­нуться и отодви­ну­лась.

— Э, какая ты несго­вор­чи­вая! — безобидно засме­ялся капи­тан. — Чего ты? Что, не хорош для тебя? — дура­чась, он выпя­тил грудь, распра­вил плечи,

— Ты хорош, да я для тебя не гожусь.

— А это моё собствен­ное дело! Я решаю! А ты не клепи на себя: баба что надо! — и опять полез к ней, обхва­тив жёст­кими руками.

Отби­ва­ясь, она не чувство­вала отвра­ще­ния. Но всё это было так не нужно, глупо, ни к чему, а потому и противно-тягостно.

— Пусти, — разры­вая его руки, твер­дила она. — Что ты во мне нашёл? Худю­щая старуха, как кощей. Ищи моло­дую, что мы с тобой, костями греметь будем?
Шутка ему понра­ви­лась: захо­хо­тав, он выпу­стил Ксению Алек­сан­дровну, снова налил себе коньяку. Ксения Алек­сан­дровна встала, попра­вила у зеркала волосы. Ну, а дальше что? И зачем это, для чего?

B дверь посту­чали. Ксения Алек­сан­дровна открыла — Марта, моло­дая соседка-немочка, хотела войти, во, увидев капи­тана, изви­ни­лась и сказала, что зайдёт после. Впро­чем, она не торо­пи­лась уходить и Ксения Алек­сан­дровна сама закрыла дверь.

«Berlin bleibt deutsch!», «Берлин оста­нется немец­ким!» .. — был такой слоган у оборо­няв­ших немец­кую столицу весной 1945 года. Фото­порт­рет совет­ского воен­ного журна­ли­ста Вале­рия Фамин­ского, май 1945 года.

Капи­тан смот­рел с жадно­стью:

— Кто такая?

— Соседка.

— Слушай, миро­вая же девка! Будь другом, доставь её сюда, а? Услужи…
Ксения Алек­сан­дровна секунду поду­мала: почему бы нет? Всё-таки избав­ле­ние. И не всё ли равно?

Марта, не заста­вила себя просить: она ела с прожор­ли­во­стью изго­ло­дав­шейся моло­до­сти. А выпив, быстро разве­се­ли­лась. Капи­тан хлопал её по спине, тискал — она только повиз­ги­вала. Ксения Алек­сан­дровна стояла у окна, в отвер­стия между тряп­ками смот­рела в темноту ночи, почти не прислу­ши­ва­ясь к визгу Марты и хохоту капи­тана. Пусть делают, что хотят. Капи­тан, наверно, мог и забыть, что она тоже здесь.

Но он вспом­нил. Подняв разго­ря­чён­ное лицо, капи­тан нетер­пе­ливо позвал:

— Хозяйка! Может, выйдешь на минутку?

Она не отве­тила, но погля­дела так, что он поднялся.

— Ладно, мы к ней пойдем… Ком, фролен, ком… — Они ушли, обняв­шись.

Амери­кан­ский трей­лер фильма 2008 года «Eine Frau in Berlin» про печаль­ную судьбу берлинки в окку­пи­ро­ван­ной столице Герма­нии.

Остав­шись одна, Ксения Алек­сан­дровна тоск­ливо думала о том, что когда-то она горди­лась своей неза­ви­си­мо­стью; как бы ни было плохо, ей каза­лось, что она что-то значит и у неё есть свой мир, в кото­рый она никому не позво­лит вторг­нуться. Она — это она. А вот пришли свои, пришёл капи­тан — и ничего не оста­лось, Он мог выста­вить её из комнаты и на этой кушетке заняться с Мартой. И ничего нельзя сделать: что значит её протест? Она ведь пыта­лась не сдаваться, боро­лась, прого­няла солдат. Можно пойти и на смерть, но что изме­нит, кому помо­жет её смерть? Да и капи­тан ведь ничего не сделал; может быть, — да и наверно так, — он даже с хоро­шим чувством принёс продукты, коньяк и не хотел ничего плохого. Разве он вино­ват в том, что не умеет иначе, что его не учили по-другому? Да, но и это ничего не даёт, не помо­гает, никак не снимает свалив­ше­гося на неё. Она села на кушетку — и вдруг слезы, кото­рые она втайне ждала все эти: дни и кото­рых не было, прорва­лись, хлынули из глаз пото­ком — зажав руками лицо, она скло­ни­лась, дрожа от рыда­ний. Слезы неоста­но­вимо лились сквозь пальцы, ещё не облег­чая, но выли­вая всё, что нако­пи­лось за послед­ние дни, а может быть и за всю жизнь, кото­рая, оказы­ва­ется, так безот­радна. Слезы залили колени — маши­нально ском­кав угол скатерти, она попы­та­лась выте­реть их и бросила: пусть льются, как у девчонки, как у слабого, бедного, беспо­мощ­ного — она и есть слабый, жалкий, безза­щит­ный чело­век…

Когда капи­тан вернулся, она сидела, с ногами на кушетке, отки­нув голову к стенке, с непо­движ­ным запла­кан­ным лицом; по нему ещё скаты­ва­лись редкие слезинки. Он вошёл доволь­ный, плуто­вато ухмы­ля­ю­щийся — увидев её, изме­нился: в глазах мельк­нула расте­рян­ность, испуг.

— Ты чего? Что с тобой?

Она не отве­чала; он сел рядом, обнял за плечи, пытался загля­нуть в полу­за­кры­тые глаза.

— Тебя обидел кто? В чём дело, скажи? — допы­ты­вался он, ничего не пони­мая. Она молча пока­чала голо­вой, сделала движе­ние, чтобы отодви­нуться — он крепче прижал её к своему плечу и гово­рил:

— Ну, чего ты так?.. Эх, чудачка… Ничего же нет, чего ты плачешь? Вот бедо­лага… Нервы у тебя, брат, ни к чёрту… — Он гладил её плечи, волосы, не зная чем утешить.

— Ты, сест­рёнка, не обра­щай внима­ния… Ну, если на счет меня… так тоже ничего такого нет… Просто, пони­ма­ешь, разря­диться надо… И ты уж извини, если с моей стороны что… Ты не плачь, ну, зачем плакать? Оно же всё прой­дет, верно говорю, и опять будет хорошо. Пони­ма­ешь, всё будет хорошо, ты только не плачь…

Смущенно и настой­чиво он повто­рял, что всё прой­дет и всё будет хорошо — и она поне­многу успо­ка­и­ва­лась, хотя слезы снова силь­нее потекли по лицу. Она не могла больше думать, она только подда­ва­лась теплу его голоса и верила ему, словно дога­ды­ва­ясь о том, что ничего больше и не нужно, потому что, наверно, ничего больше и нет, или, может быть, ничего не оста­лось, как только верить, что всё будет хорошо. Не может же не быть хорошо, должно быть хорошо… Она прижала лицо к его груди и плакала, теперь уже слезами облег­че­ния, и, всхли­пы­вая, шептала:

— Да, да, всё будет хорошо… Будет хорошо…


Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала CHUZHBINA.


Читайте также наш мате­риал о филь­мах, снятых в 1941—1945 гг. «10 филь­мов времён Вели­кой Отече­ствен­ной войны» 

Поделиться