Юрий Галич — отец поручика Голицына

Геор­гий Гонча­ренко (1877−1940 гг.), царский офицер, избрав­ший себе псев­до­ним «Юрий Галич», едва ли широко изве­стен совре­мен­ным людям. Но гораздо извест­нее отца его детище — песня «Пору­чик Голи­цын», так люби­мая в нашей стране, если под рукой есть гитара и коньяк. А между тем Гонча­ренко — чело­век удиви­тель­ной судьбы, воин и поэт, белый офицер и журна­лист, кото­рый был верен своей России и покон­чил собой, чтобы не угодить в НКВД, когда Латвию забрал себе Сталин.

Итак, наш герой, родился в Варшаве в 1877 году, в семье инспек­тора учеб­ных заве­де­ний (на таком поприще рабо­тал и Илья Улья­нов, отец Влади­мира Ленина). Его карьера была с детства распи­сана по-воен­ному чётко: кадет­ский корпус с 12 лет в Полоцке, потом Нико­ла­ев­ское кава­ле­рий­ское училище и акаде­мия Гене­раль­ного штаба. Его трудо­лю­бие стало зало­гом успеха и карьер­ного взлёта — в 27 лет он уже столо­на­чаль­ник Генштаба, в 31 год — подпол­ков­ник Генштаба.

В 34 года Геор­гий Ивано­вич был назна­чен на долж­ность началь­ника штаба Усть-Двин­ской крепо­сти, что было хоро­шим заде­лом в карьере. Свою жизнь он описы­вал тогда, как викто­ри­ан­ский джентль­мен:

«Обыч­ная жизнь в крепо­сти шла своим чере­дом… летом, в самых широ­ких разме­рах, произ­во­ди­лась поле­вая выездка верхом… Особенно был развит спорт — лаун-теннис, рыбная ловля, плава­нье, бег на конь­ках, на лыжах и охота».

Во время Первой миро­вой войны Гонча­ренко коман­до­вал драгун­ским полком, кото­рый успешно отки­нул врага в знаме­ни­том Бруси­лов­ском прорыве.

Начштаба Усть-Двин­ской крепо­сти полков­ник Г. И. Гонча­ренко и комен­дант крепо­сти гене­рал-лейте­нант Мионин­ский. Рига, 1914 год

В 1917 году он стал началь­ни­ком штаба кава­ле­рий­ской диви­зии в чине гене­рала. Во время Граж­дан­ской войны принял сторону белых и зани­мался разра­бот­кой орде­нов у гетмана Скоро­пад­ского. После паде­ния режима «пана гетьмана» в декабре 1918 года его аресто­вали петлю­ровцы, вошед­шие в город.

Каково было изум­ле­ние гене­рала Гонча­ренко, когда в киев­ской тюрьме его поме­стили в ту же камеру, что и юного князя Констан­тина Алек­сан­дро­вича Голи­цына. Они стали друзьями, возможно, в этот период и роди­лась та самая песня, из расска­зов благо­род­ного князя о войне и вере в свет­лое буду­щее. Корнет Оболен­ский — это также вполне реаль­ный прото­тип подчи­нён­ного в эскад­роне пору­чика Голи­цына.

И да, об этом спорят и будут спорить. Многие утвер­ждают, что автор не Галич, а Жанна Бичев­ская, Арка­дий Север­ный или некий старый эмигрант из Парижа. Едва ли нам удастся узнать правду, но версия о Галиче кажется вполне прав­ди­вой.

Голи­цын Констан­тин Алек­сан­дро­вич (1893 — 1931 гг.) — участ­ник Белого движе­ния.

При пере­воде в другую тюрьму в 1919 году Гонча­ренко и Голи­цын бежали из-под конвоя, но тут их пути разо­шлись. Геор­гий решил проби­ваться к Вран­гелю в Одессу, а Голи­цын пере­шёл на службу в Крас­ную Армию и был расстре­лян в 1931 году в Киеве за «былые царские заслуги». Такие разные судьбы, но эта встреча опре­де­лила глав­ное произ­ве­де­ние Галича.

При прибли­же­нии к Одессе Крас­ной армии в 1920 году Гонча­ренко вынуж­ден был уехать за границу. С острова Родос он хотел доплыть до Влади­во­стока, чтобы всту­пить в армию Колчака. Но когда он прибыл на Даль­ний Восток, Колчака уже расстре­ляли в Иркут­ске, а надежд на белую армию не оста­ва­лось. Послу­жив времен­ным прави­тель­ствам Приаму­рья, он в начале 1923 года прие­хал в Ригу — столицу уже неза­ви­си­мой Латвии.

Лите­ра­тор Галич в Риге, 1930-е гг.

Бывший гене­рал жил там неплохо, стал инструк­то­ром кава­ле­рии в Рижском воен­ном училище. Под псев­до­ни­мом Юрий Галич (в честь города Галич на Укра­ине, где он служил в Первую миро­вую) публи­ко­вался в русских газе­тах Латвии, коих было немало.

Ещё в юности корнет Галич писал стихи, его печа­тали в сати­ри­че­ском журнале «Стре­коза», а в 1907 году вышел первый поэти­че­ский сбор­ник «Вечер­ние огни». К твор­че­ству он вернулся в 1921 году во Влади­во­стоке, ожидая паро­ход в Европу. Один из расска­зов того времени мы и публи­куем сего­дня.

В Риге он издал свыше десяти книг и вели­кое множе­ство статей. Он писал стихи, рабо­тал в жанре рассказа, пове­сти, романа. Свою новую родину, Латвию, он полю­бил, и его рассказы проник­нуты тепло­той к Риге. А согла­си­тесь, таких добрых фелье­то­нов о Латвии столь мало. Я наде­юсь, что мой родной город Рига чтит память русского офицера, воспев­шего её. Второе его произ­ве­де­ние на сего­дня — очерк «Рига 25 лет назад» — впер­вые публи­ку­ется на русском языке.

Трагич­ным стал для Ю. И. Гонча­ренко-Галича 1940 год, когда Латвию забрали в СССР. 10 декабря его вызвали в НКВД. Всего через два дня, 12 декабря 1940 года, Юрий Гонча­ренко-Галич совер­шил само­убий­ство. По другим данным чеки­сты «помогли» ему уйти из жизни. Но мир запом­нит пору­чика. Каждый раз, когда будете петь эту песню, вспом­ните о насто­я­щем русском офицере, кото­рый верой и прав­дой служил стране и музам.

Семён Изве­ков

Могила Г. И. Гонча­ренко  в Риге

«Абра­ка­дабра»

Впер­вые опуб­ли­ко­вано в книге «Крас­ный Хоро­вод» (1929 год)
Юрий Галич (Геор­гий Гонча­ренко, 1877–1940 гг.),
Рига.

Эти рассказы связаны с пребы­ва­нием Галича во Влади­во­стоке. Белые офицеры и поли­тики дожи­вали в России свои послед­ние часы, насла­жда­ясь задвор­ками импе­рии и вспо­ми­ная былое, пони­мая, что боль­ше­вики придут за ними рано или поздно. Эти рассказы не о поли­тике — это яркие образы куль­тур­ной жизни, аван­гарда и арти­стов тихо­оке­ан­ского порта, жившего весело, несмотря ни на что. Так уж хоте­лось «пира во время крас­ной чумы», пора­до­ваться напо­сле­док. Ведь как учил Омар Хайям:

«Сего­дня чудный день! Возьми бокал, а думы
О зимней стуже брось: они всегда грустны».

Общий вид Влади­во­стока, фото­кар­точка 1918–1920 годов

Из примор­ских эски­зов

1

На влади­во­сток­ской Свет­ланке, в театре «Золо­той Рог» держал антре­призу Евфи­мий Долин. Неза­долго до прихода боль­ше­ви­ков, он сдал театр под кине­ма­то­граф.

Из фойе одна дверь вела в теат­раль­ную залу, другая — в подвал «Би-Ба-Бо», приют влади­во­сток­ской богемы.

Это проис­хо­дило в конце девят­на­дца­того года, когда колча­ков­ский фронт уже трещал по всем швам и неудер­жимо, под натис­ком Крас­ной армии, отка­ты­вался все дальше и дальше к востоку.

В тылу и в читин­ском царстве атамана Семе­нова было также весьма неспо­койно. Крас­ный и белый террор разли­вался широ­кой волной. И только во Влади­во­стоке, под охра­ной англий­ских, амери­кан­ских и, глав­ным обра­зом, япон­ских штыков, жизнь проте­кала еще более или менее нормально, если не считать общего нерв­ного пульса.

В «Би-Ба-Бо» биение этого пульса ощуща­лось с особою силой.

Неиз­мен­ными посе­ти­те­лями этого учре­жде­ния были, по преиму­ще­ству, люди «свобод­ных профес­сий» — сотруд­ники двена­дцати влади­во­сток­ских газет, поэты, арти­сты, подполь­ные поли­тики, аван­тю­ри­сты всех мастей и дезер­тиры с сибир­ского фронта. Все устре­ми­лись во Влади­во­сток, пред­по­чи­тая пере­ждать здесь надви­гав­шийся поли­ти­че­ский шквал.

Случайно очути­лось здесь и несколько персо­на­жей москов­ского футу­ри­сти­че­ского олимпа и верхов­ный жрец его — небезыз­вест­ный Давид Бурлюк. Каким ветром его занесло — черт его знает! Но появ­ле­ние на Свет­ланке не могло пройти неза­ме­чен­ным…

Пред­ставьте ражего парня, с круг­лым бабьим лицом, с разма­ле­ван­ной крас­ками физио­но­мией, с тяже­лой пере­ли­ва­ю­щейся поход­кой. На голове — казан­ская тюбе­тейка, взамен пиджака — бархат­ная пижама с отлож­ным воро­том, на ногах — поло­са­тые панта­лоны: одна штанина зеле­ного, другая лило­вого цвета.

Прибы­тие знаме­ни­того мэтра было тотчас отме­чено. Появи­лись заметки, запест­рели порт­реты. В «Би-Ба-Бо» состо­я­лись немед­ленно пере­вы­боры и пред­се­да­те­лем лите­ра­тур­ной секции был избран Бурлюк. А через несколько дней, зайдя в редак­цию «Голоса Родины» или, как ее назы­вали — «Голос Уродины», мэтр вручил редак­тору привет­ствен­ные стихи:

В кошнице гор Влади­во­сток,
Когда лишен­ным перьев света,
Еще дрожа, в ладьи восток
Стрелу вонзает Пере­света.
Дом мод, рог гор, потоп, потоп,
Суда, объятые пожа­ром,
У мыса Амбр гелио­троп
Клеят к стек­лян­ной коже рам…

В маска­рад­ном костюме, привле­кая внима­ние толпы и мили­ции, он разгу­ли­вал по Свет­ланке, посе­щая кабаки и редак­ции. А вече­ром, в окру­же­нии поклон­ни­ков и поклон­ниц, сидел в подвале и, гнуса­вым голо­сом, нарас­пев, читал поэзы…

Топ-топ!..

Вбегает Сергей Третья­ков, длин­ный, лысый, поджа­рый, в пенсне на ястре­би­ном носу. Тоже поэт-футу­рист и буду­щий това­рищ мини­стра «внудел» прави­тель­ства Примор­ской земской управы.

Его «Желез­ная пауза» непод­ра­жа­ема:
Улюлю­кай, арап­ник травли,
Зубом воздух проку­сишь авось,
Молча­ли­вей китай­ских каули
Рыча­гую земную ось.
А когда заре­вым салю­том
Запы­лают пылища нутре —
Я отдам плечи­стым Малю­там
На растле­нье малютку утре!

Вот — Нико­лай Асеев… Преми­ро­ван­ный поэт, служив­ший в «сибо­бал­копе» — сибир­ском област­ном коопе­ра­тиве — по отделу транс­порта селедки, стоит у колонны в позе глубо­чай­шей задум­чи­во­сти, разре­шая два важных вопроса: во-первых, долго ли еще продер­жится вися­щая на ниточке един­ствен­ная пуго­вица пиджака, и во вторых — на чем растут соле­ные сельди?

Этот, по край­ней мере, искре­нен и талант­лив. В его «Заржав­лен­ной лире» попа­да­ются звуч­ные строфы:

Оксана, жемчу­жина мира!
Я воздух на волны дробя,
На дне Мало­рос­сии вырыл
И в песню опра­вил тебя.
А если не солн­цем, меду­зой
Ты станешь во тьме голу­бой,
Я все корабли поведу за
Блед­ным сияньем — тобой…

Это — три, так сказать, столпа примор­ского футу­ризма. А за ними идут несколько второ­сте­пен­ных — Арсе­ний Несме­лов, посвя­тив­ший «Гению Маяков­ского» книжку недур­ных стихов, поэт «изыс­ков» — харбин­ский Алымов и, нако­нец, целая фаланга мелких, бездар­ных, беспо­во­ротно свих­нув­шихся эрото­ма­нов кокан­ни­стов — Бене­дикт Март, Варвара Статьева, Далец­кий, Ряби­нин:

Горба­тые ландыши заду­шили горло —
Малень­кие детики, поце­луйте в оскал…

В январе двадца­того года, с круше­нием Колчака и эрою крас­ного поме­ша­тель­ства, футу­ри­сты распо­я­са­лись окон­ча­тельно. Кое-кто выныр­нул из «подвала» и занял посты на «коман­ду­ю­щих высо­тах».

Бурлюк преуспел, кажется, больше всех.

«Футу­ри­сти­че­ская женщина с тремя глазами», 1910-е гг., Давид Бурлюк (1882–1967гг.)

Полу­чив от анто­нов­ского прави­тель­ства изряд­ный куш в иенах, он орга­ни­зо­вал, с пропа­ганд­ной целью, выставку своих картин в Токио — научить уму-разуму бедных япон­цев. Но пред­ва­ри­тельно, оборо­ти­стый парень устроил выставку во Влади­во­стоке.

На стенах того же самого «Би-Ба-Бо» было разве­шано до пяти­де­сяти холстов. В глазах рябило от красоч­ного неистов­ства. Куби­че­ские рожи, ромби­че­ские тела, геомет­ри­че­ские компо­зи­ции и потоки безжа­лостно изве­ден­ной охры. Словно, по полотну прошлась гигант­ская швабра. А на неко­то­рых холстах, для боль­шей ярко­сти впечат­ле­ния, прикле­ены клей­сте­ром окурки и спичеч­ные коробки.

Публика с недо­уме­ва­ю­щим видом бродила по выставке. Особа в кара­ку­ле­вом, несо­мненно краде­ном саке, в сопро­вож­де­нии незна­комца в кожа­ной куртке, с нага­ном за поясом, щури­лась и томно бросала:

— А знаешь, Ванечка, здесь что-то есть?..

Ванечка икал и бура­вил публику острыми серыми щелками. Бурлюк, в тюбе­тейке и поло­са­тых штанах, разгу­ли­вал с видом хозя­ина по подвалу и давал объяс­не­ния.

Бурлю­ков­ская выставка не имела успеха ни во Влади­во­стоке, ни в Токио. Японцы оказа­лись темными дика­рями.

Семей­ный порт­рет: Япон­ский период, 1920 год, Давид Бурлюк (1882−1967 гг.)

Огор­чен­ный Бурлюк, на остатки анто­нов­ских иен, уплыл на Бонин­ские острова. Раза два-три отозвался экзо­ти­че­ской абра­ка­даб­рой и — пропал…

2

Япон­ская открытка с Влади­во­сто­ком, 1919 год

Чжан­зо­лин!..

Это не мукден­ский дикта­тор, заво­е­ва­тель Пекина, неко­ро­но­ван­ный мань­чжур­ский король.

Чжан­зо­лин — король ног…

Возле Семе­нов­ского базара, рядом с китай­скими лавками и бара­хол­кой, распо­ло­жена баня. Ее посе­щают «лучшие люди города». При бане состоит опера­тор, здоро­вен­ный китаец, лет трид­цати. Его зовут — Чжан­зо­лин. Это кличка, кото­рую ему дали клиенты.

В бане то и дело слышатся голоса:

— Чжан­зо­лин, скоро ты кончишь?

— Мозоля, иди сюда!

— Чжанка, скорей!

Чжан­зо­лин не может пожа­ло­ваться на клиен­туру. Чжан­зо­лин — артист своего дела. Торго­ваться он не позво­ляет. Взяв клиента за ногу, стара­тельно выре­зает мозоли и зани­ма­ется болтов­ней. Публика любит слушать его бели­берду, хохо­чет навзрыд, но сам рассказ­чик строг и серье­зен:

— Мозоля есть — денег нету!.. Чиво буду делай?.. Чиво буду кушай?.. Собаку буду кушай?.. Мозоля буду кушай!..

Паци­енты хохо­чут и неко­то­рые даже отка­зы­ва­ются от сдачи.

Иногда паци­ент вска­ки­вает, как ужален­ный, дерга­ется, будто его колит игол­ками, кричит на всю баню:

— Ой-ой-ой!.. Будет тебе, прокля­тый китаец!.. Да будет тебе, окаян­ный!..

Чжан­зо­лин не обра­щает внима­ния и силь­нее стис­ки­вает ногу:

— Ничего, не кирчи…

Но вот из женского отде­ле­ния разда­ется тонень­кий голо­сок:

— Чжан­зо­лин!.. Мозоля!.. Скоро придешь?

Чжан­зо­лин не удоста­и­вает отве­том. За него отве­чает кто-нибудь из клиен­тов.

Кое-кто из посе­ти­те­лей, незна­ко­мый с обычаем, спра­ши­вает, хлопая себя по голым ляжкам:

— Как?.. Он и в женском отде­ле­нии режет мозоли?

— А отчего бы нет? — отве­чает сразу несколько голо­сов.

— Да ведь там… голые?

Баня дрожит от хохота. Но кто-то уже спра­ши­вает китайца:

— Чжан­зо­лин, а что мадамы краси­вые?.. Хао?

— Есть хао, есть и пухао! — спокойно отве­чает китаец. — Старые мадамы шибко пухао и мозоля его шибко пухао…

— А тебя, черта, они не стес­ня­ются?

Но Чжан­зо­лин не пони­мает вопроса или просто не хочет понять. За него опять отве­чают другие:

— А чего там стес­няться?.. Их много, а он один!

И в подтвер­жде­ние этих слов, Чжан­зо­лин берет инстру­менты и идет в женское отде­ле­ние…

3

Участок Свет­лан­ской улицы, Влади­во­сток, 1918–1920 гг.

Мы сидели в сквере адми­рала Завойки.

Плыл медлен­ный вечер. В сквере еще резви­лись дети, гуляли моло­дые люди и барышни. Амети­сты дымча­тых сопок горели в брон­зо­вой оправе заката. Тихо дремал залив.

По дорожке шёл чело­век. Он шел, опира­ясь на палку, слегка волоча правую ногу.

— Это Чёрная Маска! — сказал фелье­то­нист Кок и закри­чал:

— Эй, капи­тан!.. Пожа­луйте-ка сюда!

Прохо­див­ший оста­но­вился, посмот­рел в нашу сторону, махнул рукой. Через минуту, однако, сидел на нашей скамье. Он был в затре­пан­ном френче из солдат­ской мате­рии, в воен­ной фуражке, в грубых, стоп­тан­ных англий­ских башма­ках-танках. Лицо его, худое и измож­ден­ное, не пред­став­ляло ничего особен­ного. Такие лица, во времена рево­лю­ции, встре­ча­ются на каждом шагу.

Капи­тан Коро­лев — «охот­ник за чере­пами».

Капи­тан не скры­вает своей профес­сии. Он знает с кем можно быть откро­вен­ным. На этот путь он стал, впро­чем, совер­шенно случайно. Нужда заела. Если бы не боль­ше­виц­кий пере­во­рот, он был бы теперь бата­льон­ным и имел верный кусок:

— Жена, дети… Рабо­тишки ника­кой… Сами пони­ма­ете, что будешь делать?..

С наступ­ле­нием ночи, капи­тан Коро­лев отправ­ля­ется на «охоту».

Медленно ковы­ляя, он поды­ма­ется по Китай­ской, туда, где меньше народу и глуше, свора­чи­вает в проулок, оста­нав­ли­ва­ется и выжи­дает. Ждет час, другой, пока не клюнет.

У капи­тана глаз острый, наме­тан­ный, а чутье, как у ляга­вого кобеля. Прошмыг­нет рогуль­щик-каули, пропле­тется старая нищенка, прой­дет случайно япон­ский солдат, с винтов­кою на плече. Капи­тан стоит, прижав­шись в тени у забора. Его не видно. Только крас­неет огонек папи­росы-крученки.

Но иногда, озира­ясь пугливо по сторо­нам, стара­ясь не изда­вать лишнего звука мягкими удами, проскольз­нет в пере­улок китаец-лавоч­ник с Семе­нов­ского базара. Он только что из опие­ку­рильни, а может быть совер­шил удач­ную сделку или выиг­рал в кости в китай­ской харчевке.

Еще лучше, когда из Корей­ской слободки, где живут весе­лые женщины, возвра­ща­ется хмель­ной артель­щик, комис­си­о­нер, загу­ляв­ший свет­лан­ский купчик.

Капи­тан Коро­лев бьёт навер­няка.

Он выхва­ты­вает из кармана кусок плот­ной марли, окуты­вает им голову, выхо­дит из тени и гово­рит сдав­лен­ным шепо­том:

— Деньги!

В правой руке поблес­ки­вает наган…

— И что же… Дают?..

— Обяза­тельно!

— А если нет?..

— Такого случая еще не бывало… Бог мило­вал, пока не бывало!.. Ну, мне пора…

Подняв­шись со скамейки, капи­тан козыр­нул и тяжело напра­вился к выходу…


«Рига 25 лет назад»

Газета «Сего­дня», 1934 год, № 284
Юрий Галич (Геор­гий Гонча­ренко, 1877–1940 гг.),

Рига

Рассказ на русском языке публи­ку­ется впер­вые

Я как рижа­нин не мог пройти мимо сей статьи. Я мало знаю очер­ков на русском о Риге, как никак это не Париж, Нью-Йорк и даже не Рим. Но это город краси­вый своей готи­кой, просто­той и тиши­ной, овеян­ный леген­дами и заслу­жи­ва­ю­щий внима­ния.

Семён Изве­ков

Фото­кар­точка Риги, конец XIX века

Четверть века тому назад судьба привела меня в первый раз к бере­гам хвойно-песча­ного поэти­че­ского разлива, к лону вели­ча­вой Двины и город полю­бился креп­кой, горя­чей любо­вью.

В те дале­кие дни Рига еще не носила харак­тера совре­мен­ного столич­ного города, огра­ни­чи­ва­ясь рамками тихого, мирного, патри­ар­халь­ного быта на фоне ганзей­ской, веющей из всех щелей старины.

Но подку­пал свое­об­раз­ный уклад, проч­ный уют веками нала­жен­ной жизни, поря­док, налет роман­ти­че­ской дымки, стро­гая готика, исто­ри­че­ский мрамор, бронза, гранит, пышная зелень садов, зеркало могу­чей реки, широко выно­ся­щейся в море.

Подку­пала порто­вая речь, дымы бесчис­лен­ных паро­хо­дов, запах кана­тов. И ощуща­лась связь с целым миром, точно протя­ну­лись, как нити, прямые, веками проло­жен­ные пути.

Город полу­мил­ли­он­ный с веко­выми, накоп­лен­ными праде­дов­скими богат­ствами, город — алхи­мик, претво­рив­ший отпу­щен­ные дары в червон­ное золото полно­вес­ных тале­ров и ефим­ков, не менял своей физио­но­мии…

Боже, как солидна была эта физио­но­мия!

Ни свер­ка­ю­щих и зали­тых огнями витрин, ни крик­ли­вых реклам, ни бешен­ной скачки авто­мо­би­лей, ни жесто­кого пыхте­ния грузо­ви­ков, звон­ков, трес­котни, грохота, скре­жета, рева, ради­о­зву­ков. Ни этой бегу­щей, летя­щей, стру­я­щейся по всем направ­ле­ниям, яркой, наряд­ной, разу­кра­шен­ной веле­нием послед­ней загра­нич­ной моды толпы.

Только трам­вай­ные рельсы оста­лись те же, без изме­не­ния, если не считать новых марш­ру­тов опоя­сав­ших, пере­сек­ших ново­рож­ден­ную столицу. А на трам­вай­ных стол­бах красо­ва­лись в те дале­кие дни метал­ли­че­ские коро­бочки, укра­шен­ные цветами.

Конская тяга тогда зани­мала приви­ле­ги­ро­ван­ную пози­цию. Огром­ные телеги, запря­жен­ные такими же огром­ными арде­нами и перше­ро­нами, разво­зили мясные туши, рижское пиво старого Стриц­кого, желез­ный, кожа­ный, ману­фак­тур­ный товар.

Торже­ство­вали в то время вечно хмель­ные рижские фурманы, люди в бархат­ных карту­зах, в широ­ких темно-синих крылат­ках, эти молча­ли­вые и зага­доч­ные Хароны с кнуто­ви­щем вместо весла, брон­зо­вые от летнего зноя, багро­вые от мороза и спирта в зимнюю стужу, с сизой щети­ной на щеках, непо­движ­ным, тяжело напру­жен­ным грузом, воссе­дав­шие на козлах пролетки, лениво нахле­сты­ва­юще цока­ю­щего по булыж­нику мосто­вой старого еле пере­би­ра­ю­щего ногами коня.

А по глав­ным улицам города мягко кати­лись щеголь­ские запряжки и част­ные экипажи, тарах­тели воен­ные брички, мель­кали кареты.
И сам губер­на­тор его превос­хо­ди­тель­ство гофмей­стер Звегин­цев весьма одоб­рял этот способ пере­дви­же­ния.

Фото­кар­точка Риги, начало XX века

С первым весен­ним солн­цем, когда на буль­ва­рах зеле­нели старые липы, а в скве­рах начи­нали почко­ваться сирени, город, точно так же, как и сейчас напол­нялся новой жизнью новым движе­нием. Прежде всего оживал порт, скован­ный зимней спяч­кой и льдом. День и ночь ревели сирены, над горо­дом вились паро­ход­ные дымы и кипела река под пото­ком иностран­ных судов с привоз­ным углем, сталь­ными маши­нами и замор­скими фабри­кан­тами, с вывоз­ными кожами, лесом, маслом и птицей. Со всем круго­во­ро­том этого экспорта и импорта за много­мил­ли­он­ные суммы в россий­ских рублях, голланд­ских гуль­де­нах, швед­ских кронах, англий­ских фунтах, амери­кан­ских долла­рах.

И оживали матрос­ские кабачки и таверны и щедрой рекой лилось пиво, джин, кюммель, водка, вино:

Город, волшеб­ник, гото­вя­щий зелья различ­ные,
Знает напитки какие для грезы какой —
Только всмот­ри­тесь внима­тельно в факты обыч­ные,
К вам нико­гда не вернётся быва­лый покой

Оживали буль­вары, скверы, сады, напол­ня­ясь птичьим гамом и детво­рой, коля­соч­ни­ками с младен­цами, нянь­ками, боннами, мопсами, пуде­лями, болон­ками. Рижские старички и старушки выле­зали из нор, расса­жи­вали на старых скамьях и любовно взирая на весе­лую моло­дежь, грели недуж­ные кости в первом тепле.

А с наступ­ле­нием вечера заметно оживал «Франк­фурт на Майне» и лучший в городе кино «Палас» с прими­тив­ными пьесами с немой тенью Глупыш­кина на экране, оживала Басти­он­ная Горка, бряцали гусар­ские сабли и под темными липами слыша­лись поце­луи.

Грянул гром войны и город насто­ро­жился, притих. Первые дни он застыл, точно в оцепе­не­нии, точно не отда­вая себе отчета в значе­нии неожи­дан­ного собы­тия. Быстро опустело наряд­ное рижское Взмо­рье, напол­нен­ное дачни­ками… Беско­неч­ными эшело­нами и поход­ным поряд­ком потя­ну­лись на фронт полки рижского гарни­зона, пехота, кава­ле­рия, артил­ле­рий­ские бата­реи. А на смену потя­ну­лись новые люди, моби­ли­зо­ван­ные дружины, запас­ное опол­че­ние в мешко­ва­тых воен­ных мунди­рах.

Город пере­ме­нил одежды и стал сразу неузна­ваем. Исчезли разме­рен­ная, покой­ная, тихая жизнь, былой поря­док, лень, нега, лад, солид­ность, старый уют. Слухи и шепоты как холод­ные змеи, свива­лись, сколь­зили, пере­пле­та­лись меж собой. Мягко свер­кал осен­нее солнце, и так же зеле­нели буль­вары, и так же чири­кали в кустах воро­бьи и ворко­вали рижские голуби в скве­рах.

Но по мере того, как все силь­нее и ярче разго­ра­лось пламя миро­вого пожара, город терял свой старый лик.

Рига, 1931 год. Празд­но­ва­ние неза­ви­си­мо­сти страны латыш­скими наци­о­на­ли­стами

Публи­ка­ция подго­тов­лена при участии редак­тора рубрики «На чужбине» Климента Тара­ле­вича (канал CHUZHBINA).


Читайте также Аминада Шполян­ского о буднях русских эмигран­тов «Неже­ла­тель­ный Дон-Аминадо»

Поделиться