Марк Алданов об угрозе Гитлера

Пожа­луй, и в запад­ном, и в пост­со­вет­ском мирах мы всё ещё живём в пост­гит­ле­ров­скую эпоху. Самый обид­ный и действен­ный эпитет — фашист. Самый страш­ный поли­ти­че­ский персо­наж — Гитлер. Всё, что правее Демо­кра­ти­че­ской партии США — Гитлер. Всё, что решат акци­о­неры CNN и BBC, а также Goldman Sachs c JP Morgan и других корпо­ра­ций — тоже в момент станет Гитле­ром.

Пример совре­мен­ного запу­ги­ва­ния обра­зом Гитлера
Амери­кан­ская газета «Daily News» от 6 марта 2016 года

Не уверен, что у Адольфа Алоизо­вича в эпоху его юности был свой аналог. Напо­леон? Возможно… Ведь тот очень похож — тоже пришел править в смут­ное время, тоже собрал вели­кую импе­рию, а потом его разбила одна круп­ная держава и он всё проиг­рал.

Пред­ла­гаю посмот­реть, как виделся Фюрер под конец Веймар­ской Герма­нии эмигранту из России — извест­ному публи­ци­сту и писа­телю Марку Ландау-Алда­нову. Перво­на­чально очерк был напи­сан для русско-париж­ской газеты «Послед­ние ново­сти», где и вышел в несколь­ких номе­рах в январе 1932 года. Впослед­ствии, в 1936 году, к очерку доба­ви­лось вступ­ле­ние для автор­ского сбор­ника «Порт­реты» (Париж, 1936).

Хотя и так ясно, как мог отно­ситься киев­ский ашке­наз Ландау к Гитлеру. Марк Алда­нов, однако, не скаты­ва­ется в исте­рику, в отли­чие от совре­мен­ных журна­ли­стов и писа­те­лей, и даже, можно сказать, иногда отме­чает силь­ные стороны Фюрера. И не забы­вает задать самый глав­ный вопрос: кто же спон­си­ро­вал Гитлера? Но на него и по сей день не дают чёткого ответа на Западе.


Гитлер

Следу­ю­щая ниже статья появи­лась в печати задолго до прихода Гитлера к власти. Мне отка­зы­ваться от неё не из-за чего и теперь. В ту пору и в Герма­нии и вне её было обяза­тельно гово­рить о нынеш­нем дикта­торе не иначе, как о чело­веке ничтож­ном и неум­ном. Мысль о том, что его планы могут увен­чаться успе­хом, ничего, кроме смеха, тогда не вызы­вала. После­до­вав­шие собы­тия пока­зали, как неосно­ва­те­лен был такой взгляд, и тогда казав­шийся мне стран­ным.

То, что теперь, в 1936 году, можно было бы сказать о прави­тель­ствен­ной работе Гитлера, ничего не изме­нило бы, думаю, в его порт­рете. Благо­даря хитро­сти и смело­сти он добился нема­лых резуль­та­тов в обла­сти внеш­ней поли­тики. Герма­ния воору­жи­лась, и разго­вор с ней стал у всех другой. Но мощная армия, флот, аэро­планы всё-таки лишь сред­ство, а не цель. Самый процесс поль­зо­ва­ния властью — речи, приемы, смотры, маневры, интриги, посто­ян­ные коммен­та­рии в иностран­ной печати — должен достав­лять вели­кое насла­жде­ние такому чело­веку, как Гитлер. Риско­вать поте­рей всего этого, риско­вать властью и голо­вой — дело нешу­точ­ное и для природ­ного кондо­тьера. И всё же задача оста­ется преж­ней: надо так или иначе добиться корен­ной пере­мены в терри­то­ри­аль­ных усло­виях Версаль­ского мира. Веро­ят­ность войны в Европе теперь неиз­ме­римо больше, чем была четверть века тому назад.

Во внут­рен­ней поли­тике Гитлера сюрпри­зов оказа­лось немного. Неко­то­рым сюрпри­зом было отно­ше­ние к евреям. Когда я писал насто­я­щую статью, мне каза­лось, что это ловко и искусно выбран­ная карта, на кото­рой в Герма­нии очень выгодно сыграть хитрому чело­веку, дабы добиться власти. Теперь партия им выиг­рана, и карта эта стала ненуж­ной, даже невы­год­ной. Между тем игра на ней превра­ти­лась в дело посто­ян­ное, неле­пое и чаще всего коми­че­ское. Очевидно, этот чело­век и в самом деле вполне серьёзно верил в свою гени­аль­ную расо­вую теорию!

Бойня же 30 июня, убий­ство Шлей­хера, дела гестапо сюрпри­зом не были. Боль­ше­вики доста­точно наглядно пока­зали, что «всё позво­лено». Подан­ный ими урок не мог пройти бесследно. От всего этого чело­ве­че­ству придётся лечиться не годами, а столе­ти­ями. Выле­чится ли оно — я не знаю.


I.

Огром­ная зала полна сверх меры. Все десять тысяч биле­тов распро­даны задолго до митинга. Перед входом на улице стоит густая толпа людей, кото­рым не удалось попасть в залу. Они жадно ждут, может быть, кто-нибудь выйдет, упадёт в обмо­рок от жары, продаст или усту­пит место.

Ровно в восемь часов вечера разда­ются труб­ные звуки. В зал торже­ственно входит оркестр, играя воен­ный марш. За ним следует «взвод знаме­нос­цев», далее «удар­ный отряд» из людей в корич­не­вых рубаш­ках с засу­чен­ными рука­вами и, нако­нец, конвой «тело­хра­ни­те­лей вождя». У тело­хра­ни­те­лей на голо­вах каски с изоб­ра­же­нием черепа. Разда­ётся команда: «Глаза направо!..» Весь зал встаёт, следуя кто как умеет воен­ной команде. На пороге между двумя взво­дами конвоя появ­ля­ется Гитлер. Громо­вые руко­плес­ка­ния длятся несколько минут. Невы­со­кий, мерт­венно-блед­ный чело­век, со злыми свер­ка­ю­щими глазами, в полу­во­ен­ной форме, укра­шен­ной индус­ским знач­ком (подра­зу­ме­ва­ется, как вы дога­да­лись, свастика. — Ред.), зани­мает место на трибуне.

«Только за Гитлера». Плакат НСДАП на парла­мент­ских выбо­рах 1932 года

«Для того, чтобы понять гитле­ров­щину, — гово­рит беспри­страст­ный и осве­дом­лён­ный фран­цуз­ский журна­лист, описы­ва­ю­щий эту сцену, — надо знать, что как оратор Гитлер не имеет себе равных в совре­мен­ной Герма­нии. Он зача­ро­вы­вает толпу, кото­рая с насла­жде­нием слушает все расто­ча­е­мые им грубо­сти, его декла­ма­цию против преда­те­лей, мошен­ни­ков, продаж­ных людей. Никто таким языком нико­гда не гово­рил в Герма­нии».

«Каждая фраза его речи, — пишет очеви­дец, — преры­ва­ется беше­ными руко­плес­ка­ни­ями. Толпа встаёт, как один чело­век, и начи­нает петь „Deutschland über alles“. Ей вторит орган боль­шой бреславль­ской залы. Гитлер рычал более часа. Раздав­лен­ный неслы­хан­ным усилием, он падает в кресло и лежит непо­движно несколько мгно­ве­ний. Затем, овла­дев собой, броса­ется в другой зал, где его ждало ещё десять тысяч чело­век. В полночь он в третий раз произ­не­сёт ту же речь перед 6–7-тысячной толпой, ждущей его на улице, жажду­щей увидеть спаси­теля, кото­рого зовут в Герма­нии Христом!..»

Что он гово­рит, это всем доста­точно известно. Во всяком боль­шом движе­нии, каково бы оно ни было, есть беспре­станно повто­ря­ю­щийся лейт­мо­тив. Разные это бывают лейт­мо­тивы — многие из них нам особенно памятны: «без аннек­сий и контри­бу­ций», «вся власть Сове­там», «брата­ние трудя­щихся», «грабь награб­лен­ное». Лейт­мо­тив гитле­ров­щины более слож­ный: «Герман­ская армия побеж­дала на всех фрон­тах, но герман­ская рево­лю­ция вонзила ей кинжал в спину!» — отсюда дела­ются выводы, тоже всем извест­ные.

Лозунги Ленина в 1917 году были ещё лучше, но и этот приду­ман недурно. Гитлер обра­ща­ется преиму­ще­ственно к моло­дёжи, кото­рая в войне не участ­во­вала и знает о ней мало. У моло­дых немцев оста­лось о собы­тиях 1914–1918 годов общее впечат­ле­ние, кото­рое почти совпа­дает с тем, что гово­рит Гитлер. Герман­ские войска в самом деле побеж­дали на всех фрон­тах. Потом вспых­нула рево­лю­ция — и всё погибло. Значит, Герма­нию погу­били люди, ныне стоя­щие у власти. Хроно­ло­гией моло­дёжь не зани­ма­ется, а без хроно­ло­гии как дока­зать, что в утвер­жде­нии Гитлера нет ни слова правды?


II.

Люди, стоя­щие у власти в Герма­нии со времени рево­лю­ции 1918 года, совер­шили много ошибок, и грехов за ними значится немало. Но в этом грехе они непо­винны. Напомню очень кратко уста­нов­лен­ные исто­рией факты.

До лета 1918 года воен­ное поло­же­ние Герма­нии было поис­тине превос­ход­ным. Всему миру каза­лось, что союз­ники нахо­дятся на краю гибели; да это, как теперь выяс­ня­ется, было и в самом деле близко к истине. Сошлюсь, напри­мер, на извест­ную работу капи­тана Райта, вышед­шую в 1922 году. Клемансо сказал посе­тив­шей его деле­га­ции: «Нам оста­ется погиб­нуть с честью!» Маршал Фош упорно гово­рил и тогда: «Я пред­по­чи­таю свою игру игре Люден­дорфа»; но ведь и эти слова не свиде­тель­ствуют об уверен­но­сти в полной победе. «Поло­же­ние было очень серьёзно, — пишет гене­рал-майор сэр Фреде­рик Морис. — Летом 1917 года у союз­ни­ков было на запад­ном фронте 178 диви­зий против 108 герман­ских. В начале 1918 года число союз­ных диви­зий упало до 163, а число герман­ских выросло до 175». Позд­ней весной поло­же­ние стало гораздо хуже. «Насту­па­тель­ная сила британ­ской армии была временно слом­лена, — сооб­щает тот же воен­ный писа­тель. — В шесть недель она поте­ряла 350 тысяч чело­век и 1000 орудий».

Летом союз­ные войска полу­чили четы­ре­ста танков. Вось­мого авгу­ста нача­лось боль­шое наступ­ле­ние Фоша. Оно разви­ва­лось успешно, однако на близ­кую победу никто не рассчи­ты­вал. «Общее мнение союз­ни­ков было, что для реши­тель­ного наступ­ле­ния против немцев надо ждать 1919 года, когда сильно увели­чится амери­кан­ская армия».

В герман­ских поли­ти­че­ских кругах неожи­дан­ные успехи союз­ни­ков вызвали волне­ние. Социал-демо­краты, настро­ен­ные в огром­ном боль­шин­стве вполне патри­о­ти­че­ски, всё реши­тель­нее наста­и­вали на том, чтобы было обра­зо­вано парла­мент­ское прави­тель­ство и чтобы им было предо­став­лено в нем три мини­стер­ских поста. Однако о возмож­но­сти ката­строфы на фронте никто в Герма­нии и не думал. «Дела стали хуже, они скоро попра­вятся. В общем, всё идет недурно», — таково было настро­е­ние. Доста­точно сказать, что так думал сам гене­рал Гофман, факти­че­ский коман­ду­ю­щий восточ­ного фронта, считав­шийся вдоба­вок одним из возмож­ных канди­да­тов на долж­ность канц­лера.

75-летний канц­лер граф Герт­линг, извест­ный фило­соф-неото­мист, был непод­хо­дя­щим чело­ве­ком для парла­мент­ского прави­тель­ства, на кото­рое уже согла­шался, или почти согла­шался, Виль­гельм. Выбор импе­ра­тора оста­но­вился на Максе Баден­ском. Он был принц и либе­рал — это соче­та­ние каза­лось Виль­гельму II удач­ным.

Гром грянул 29 сентября. Люден­дорф, внезапно прибыв­ший на несколько часов в Берлин из глав­ной квар­тиры, сооб­щил импе­ра­тору, что война проиг­рана, что необ­хо­димо тотчас пред­ло­жить союз­ни­кам пере­ми­рие и начать мирные пере­го­воры.

Виль­гельм был совер­шенно пора­жён этим заяв­ле­нием — оно и для него было полной неожи­дан­но­стью. «К вечеру этого дня, — гово­рит Новак, — у импе­ра­тора был вид разби­того, внезапно соста­рив­ше­гося чело­века». Граф Герт­линг подал в отставку. Прибыв­ший в Берлин 1 октября принц Баден­ский был немед­ленно принят Виль­гель­мом.

Макси­ми­лиан Баден­ский не имел боль­шого поли­ти­че­ского опыта, но это был неглу­пый, рассу­ди­тель­ный и трез­вый чело­век. Сооб­ще­ние Люден­дорфа, пере­дан­ное ему импе­ра­то­ром, потрясло принца: так вот к чему привело неслы­хан­ное усилие герман­ского народа, все победы, все воен­ные чудеса!.. Спорить по суще­ству с гене­ра­лом, кото­рого все призна­вали первым воен­ным авто­ри­те­том нашего времени, штат­ский принц, есте­ственно, не мог. Однако он реши­тельно выска­зался против немед­лен­ного приня­тия пред­ло­же­ния Люден­дорфа. Принц Баден­ский, не поте­ряв­ший само­об­ла­да­ния, сказал совер­шен­ную правду: просьба о мире и о немед­лен­ном пере­ми­рии, послан­ная сейчас, в пору продол­жа­ю­ще­гося, неудач­ного для немцев, сраже­ния, равно­сильна капи­ту­ля­ции. Надо хоть немного подо­ждать! Импе­ра­тор возра­жал: Люден­дорф наста­и­вает. Принц в ужасе отка­зы­вался от шага, кото­рый, по его мнению, озна­чал гибель Герма­нии.

«Доро­гое Отече­ство, будь спокойно!»
Немец­кая кари­ка­тура времён Первой миро­вой войны

Во втором часу дня из ставки пришла теле­грамма. Верхов­ное коман­до­ва­ние изве­щало импе­ра­тора, что если новое прави­тель­ство будет обра­зо­вано до семи–восьми часов вечера, то с пред­ло­же­нием пере­ми­рия можно подо­ждать до завтраш­него дня, в против­ном случае его надо сделать немед­ленно. Ещё через полчаса пред­ста­ви­тель мини­стер­ства иностран­ных дел в ставке полу­чил от Люден­дорфа пред­ло­же­ние послать теле­грамму союз­ни­кам немед­ленно, не дожи­да­ясь обра­зо­ва­ния нового прави­тель­ства!

Трудно понять, что случи­лось в те дни с Люден­дор­фом. По-види­мому, его душев­ные силы не выдер­жали четы­рёх­лет­него нече­ло­ве­че­ского напря­же­ния. Об этом косвенно свиде­тель­ствуют и позд­ней­шие выступ­ле­ния Люден­дорфа: как известно, он упорно обви­няет в заго­воре против Герма­нии блок, состо­я­щий из римского папы, масон­ской ложи Вели­кого Востока, Фран­ции, Сталина и «госпо­дина Гинден­бурга». Во всяком случае, в те траги­че­ские дни ум и воля знаме­ни­того гене­рала были явно в состо­я­нии упадка.

Новый канц­лер вызвал по теле­фону ставку и в послед­ний раз выска­зал свои доводы: послать сейчас просьбу о пере­ми­рии значит выве­сить белый флаг. Это шаг безвоз­врат­ный. Наста­и­вает ли на этом верхов­ное коман­до­ва­ние? Ответ был: другого выхода нет.

Траги­че­ская борьба канц­лера с верхов­ным коман­до­ва­нием была тем самым закон­чена. Швей­цар­ское прави­тель­ство взялось пере­дать прези­денту Виль­сону знаме­ни­тую теле­грамму, кото­рая, веро­ятно, была вели­чай­шей сенса­цией новей­шей исто­рии. Герма­нию ещё окру­жал ореол четы­рёх­лет­ней непо­бе­ди­мо­сти.

Эта теле­грамма, должно быть, оказа­лась полной неожи­дан­но­стью и для Виль­сона. Если сопо­ста­вить между собой его после­ду­ю­щие ноты, ясно видишь, как быстро меня­ется тон прези­дента. В первой ноте он ещё как бы пере­спра­ши­вает: действи­тельно ли герман­ское прави­тель­ство готово тотчас эваку­и­ро­вать заня­тые его войсками обла­сти? Он точно ещё не совсем понял теле­грамму герман­ского прави­тель­ства или не пове­рил ей. Очень скоро ему стано­вится ясно, что это капи­ту­ля­ция, что война кончена, что союз­ники одер­жали полную победу. Во второй теле­грамме Виль­сон уже гово­рит о немец­ких звер­ствах («illegal and inhuman practices»), он требует гаран­тий, он ставит усло­вия. Всего лишь несколько дней тому назад никто не поду­мал бы, что с Герма­нией можно гово­рить таким языком.

Настро­е­ние самих немцев понять нетрудно. Всё рухнуло в один день. Валь­тер Рате­нау высту­пает с проек­том levée en masse (с фр. — опол­че­ние. — Ред.) — надо бороться до послед­ней край­но­сти. Девя­того октября в Берлин снова приез­жает Люден­дорф. Слепая вера в него поко­ле­ба­лась, но он всё-таки первый из воен­ных авто­ри­те­тов. Окон­ча­тель­ный ответ Виль­сону ещё не дан. Министр иностран­ных дел Сольф в упор спра­ши­вает гене­рала: «Можем ли мы продер­жаться ещё три месяца?» Люден­дорф кратко отве­чает: «Нет!» — и затем, в проти­во­ре­чии с этим отве­том, добав­ляет, что к весне у него будет шесть­сот танков. Принц Баден­ский не выдер­жал: Люден­дорф есть Люден­дорф, но в таких усло­виях прави­тель­ство желает выслу­шать мнение и других герман­ских полко­вод­цев. Принц требует созыва воен­ного совета. Люден­дорф оскорб­лённо от этого отка­зы­ва­ется.

По-види­мому, втайне от него канц­лер вызы­вает в Берлин гене­рала Гофмана, стра­те­ги­че­ские даро­ва­ния кото­рого расце­ни­ва­лись очень высоко, и просит его выска­заться о поло­же­нии на запад­ном фронте. По непо­нят­ным мне причи­нам Гофман в своих воспо­ми­на­ниях ничего не сооб­щает об этой своей консуль­та­ции. Веро­ятно, и она имела песси­ми­сти­че­ский харак­тер, иначе ответ Виль­сону был бы дан другой.

В сущно­сти, после начала пере­писки с прези­ден­том — о продол­же­нии войны гово­рить уже не прихо­ди­лось: вера немец­кого народа в победу была подо­рвана, во всей стране нача­лось броже­ние, кото­рое теперь легко могли исполь­зо­вать для восста­ния спар­та­ковцы (прежде с ними распра­ви­лись бы за это коротко). Невоз­мож­ность успеш­ной войны отныне все чувствуют ясно, и новое сове­ща­ние 17 октября имеет, по суще­ству, формаль­ный харак­тер. Люден­дорф неожи­данно меняет тон: он отри­цает, что его сооб­ще­ния прави­тель­ству «имели харак­тер отча­я­ния», — напро­тив, поло­же­ние на фронте вовсе не так плохо. «Гене­рал извра­тил перспек­тиву», — гово­рит Сольф. Вече­ром того же дня в тесном кругу Люден­дорф заяв­ляет, что наме­рен пере­ве­сти армию на новые пози­ции — «на них я буду держаться сколько угодно».

26 октября Гинден­бург и Люден­дорф полу­чают ауди­ен­цию у импе­ра­тора. Подроб­но­сти этого свида­ния до сих пор в точно­сти не выяс­нены. Люден­дорф жалу­ется Виль­гельму на слабость нового прави­тель­ства. Импе­ра­тор совер­шенно осно­ва­тельно отве­чает, что верхов­ное коман­до­ва­ние несет неко­то­рую ответ­ствен­ность за поло­же­ние. Между Гинден­бур­гом и Люден­дор­фом, по-види­мому, проис­хо­дит бурная сцена. Люден­дорф подаёт в отставку. Однако теперь и это уже не имеет боль­шого значе­ния. В тот же день Виль­гельм II полу­чил из Гедолло от импе­ра­тора Карла теле­грамму, начи­на­ю­щу­юся словами: «Доро­гой друг, как мне ни тяжело, я обязан сооб­щить тебе, что мой народ больше не может и не хочет воевать. Я не в состо­я­нии проти­виться его воле, ибо я сам больше не имею ника­кой надежды на благо­по­луч­ный исход войны…»

Через неделю после этого в Киле вспы­хи­вает восста­ние, начав­шее герман­скую рево­лю­цию. Его, конечно, можно рассмат­ри­вать как «удар в спину», но, во всяком случае, это был удар в спину уже убитого чело­века. Образ, на кото­ром — по край­ней мере теоре­ти­че­ски — выросло наци­о­нал-соци­а­ли­сти­че­ское движе­ние, пред­став­ляет собой чистую фанта­зию.


III.

Адольф Гитлер родился в 1889 году в малень­ком австрий­ском городке Брау­нау, распо­ло­жен­ном у бавар­ской границы и памят­ном нам всем по «Войне и миру». Отец нынеш­него главы раси­стов был тамо­жен­ным чинов­ни­ком. Он умер тогда, когда сыну было 13 лет. Смерть отца, чело­века либе­раль­ных взгля­дов («граж­да­нин мира», — вспо­ми­нает сам Гитлер), изме­нила всю жизнь Гитлера. С детских лет он хотел стать худож­ни­ком, отец же требо­вал, чтобы сын продол­жал учиться в реаль­ном училище и со време­нем посту­пил на службу. Очень рано Гитлер полу­чил полную свободу — умерла и его мать, оста­вив семью без средств.

Бросив реаль­ное училище, Гитлер отпра­вился в Вену. Живо­писи надо было бы учиться очень долго. Посту­пить в Архи­тек­тур­ную школу было невоз­можно без атте­стата зрело­сти. Послед­ние деньги разо­шлись. Гитлер стал маля­ром и так прожил несколько лет. Если он когда-либо будет причи­ной миро­вой ката­строфы, то чело­ве­че­ство попла­тится отча­сти за эти годы, прове­дён­ные Гитле­ром на венских построй­ках.

«Венская госу­дар­ствен­ная опера». Картина худож­ника Гитлера 1912 года

Свою жизнь Гитлер подробно расска­зал в двух­том­ной книге, озаглав­лен­ной «Моя борьба». В ней много «теории», и теория эта столь же скучна, сколь бестол­кова. Но авто­био­гра­фи­че­ские главы весьма инте­ресны, хотя Гитлер лишён лите­ра­тур­ного таланта. Это очень неглу­пый чело­век, само­уве­рен­ный, злой, мсти­тель­ный и беспре­дельно често­лю­би­вый. Думаю, что он искре­нен и беско­ры­стен. В сово­куп­но­сти эти свой­ства обра­зуют «фана­тика» — поня­тие весьма неопре­де­лён­ное. Герма­нию Гитлер любит фана­ти­че­ски, хотя в отдель­но­сти, должно быть, нена­ви­дит громад­ное боль­шин­ство знако­мых ему немцев. Не знаю, попу­ля­рен ли он в своём ближай­шем поли­ти­че­ском окру­же­нии, как был попу­ля­рен среди боль­ше­ви­ков Ленин, ухит­ряв­шийся твёрдо держать в руках партию и вместе с тем оста­ваться «Ильи­чём». Гитлер в «Ильичи» мало годится, он по душев­ному складу гораздо ближе к Троц­кому, кото­рому, однако, усту­пает в даро­ва­ниях, за исклю­че­нием дара орга­ни­за­ци­он­ного. Вполне допус­каю, что насто­я­щий «удар в спину» он полу­чит именно от «своих». Так оно было и с Троц­ким. Я в своих очер­ках не ставлю себе ника­ких поли­ти­че­ских целей и стара­юсь соблю­дать совер­шен­ное беспри­стра­стие. Скажу поэтому, что Гитлер чело­век выда­ю­щийся. Ему одному в совре­мен­ной Герма­нии удалось создать боль­шое движе­ние: как это ни печально, он делает исто­рию.

Не отбыв в Австрии воин­ской повин­но­сти, Гитлер пере­ехал в Мюнхен. Там его застала война. Он запи­сался добро­воль­цем в герман­скую армию. По закону он, собственно, должен был бы вернуться в Австрию и служить там. Гитлер гово­рит, что не хотел служить в армии того госу­дар­ства, кото­рое уже тогда каза­лось ему обре­чён­ным. Враги же его утвер­ждают, что он пред­по­чёл престиж добро­вольца в Герма­нии обяза­тель­ной службе в Австрии, где его рассмат­ри­вали бы в лучшем случае как «нена­дёж­ного канто­ни­ста» (таково было офици­аль­ное выра­же­ние). Во всяком случае, этот грех Гитлера очень незна­чи­те­лен. Воевал он муже­ственно, был ранен, затем отрав­лен ядови­тыми газами. В ту пору, когда он нахо­дился на изле­че­нии в боль­нице, пришло изве­стие о конце войны. Гитлер немед­ленно сделал строго логи­че­ский вывод: «С евре­ями ника­кого согла­ше­ния быть не может… Я решил стать поли­ти­че­ским деяте­лем».

Он нена­ви­дит евреев, соци­а­ли­стов и Фран­цию — это три основ­ных пред­мета нена­ви­сти Гитлера. Но есть и ещё много других — такой запас злобы можно найти разве только у боль­ше­ви­ков. Нена­ви­дит Гитлер и Россию — точнее, он считает русский народ низшей расой, вдоба­вок обре­чён­ной на гибель. Россия, по убеж­де­нию вождя наци­о­нал-соци­а­ли­стов, цели­ком создана немцами. «Орга­ни­за­ция русского госу­дар­ствен­ного здания, — пишет он, — не была резуль­та­том госу­дар­ственно-поли­ти­че­ского твор­че­ства славян­ского элемента в России. Она скорее явля­ется удиви­тель­ным приме­ром госу­дар­ственно-твор­че­ской работы герман­ского элемента над низшей расой… Низшие народы, имею­щие немцев в каче­стве вождей и орга­ни­за­то­ров, нередко созда­вали могу­ще­ствен­ные госу­дар­ствен­ные обра­зо­ва­ния». Теперь немец­кий элемент в России иско­ре­нён, а потому Россия должна погиб­нуть: «конец еврей­ского влады­че­ства в России будет концом и русского госу­дар­ства».

Нена­ви­дит Гитлер и «интел­ли­ген­цию». В одной из глав своей книги он гово­рит о том прене­бре­же­нии, с кото­рым отно­си­лись к нему как к чело­веку, не полу­чив­шему высшего обра­зо­ва­ния. Эти стра­ницы дышат непод­дель­ной, жгучей яростью. Здесь, по-види­мому, одна из харак­тер­ных черт гитле­ров­ского движе­ния. Теперь в нём прини­мает участие очень много всевоз­мож­ных «докто­ров фило­со­фии»; но вначале харак­тер движе­ния был несколько иной. Паде­рев­ский как-то назвал боль­ше­визм «восста­нием людей, не употреб­ля­ю­щих зубной щётки, против людей, употреб­ля­ю­щих зубную щётку». В том же мета­фо­ри­че­ском смысле можно было бы сказать, что ранняя гитле­ров­щина была бунтом полу­ин­тел­ли­ген­тов против интел­ли­ген­ции.


IV.

В России рево­лю­цию ждали сто лет — и она пришла всё-таки внезапно. В Герма­нии никто рево­лю­цию всерьёз не ждал. Страш­ный удар так потряс страну, что она, веро­ятно, от него не опра­вится и через деся­ти­ле­тия. Если б война, вызвав­шая герман­скую рево­лю­цию, продол­жа­лась, Герма­ния погибла бы почти навер­ное. Но у немцев война кончи­лась в первый же день рево­лю­ции — в этом заклю­ча­лась огром­ная разница между русской траге­дией и герман­ской.

Воен­ные действия кончи­лись, рево­лю­ци­он­ные собы­тия нача­лись. В тече­ние десяти дней отрек­лись от престола двадцать пять герман­ских монар­хов. Отрек­лись они по-разному, если не в поли­ти­че­ском, то в психо­ло­ги­че­ском отно­ше­нии. Виль­гельм II уехал в Голлан­дию, чего боль­шин­ство немцев до сих пор ему не прощает (хоть есть очень знаме­ни­тые преце­денты). Саксон­ский король выпу­стил воззва­ние к своим поддан­ным, смысл кото­рого можно прибли­зи­тельно пере­дать следу­ю­щим обра­зом: «Имею честь кланяться, делайте, пожа­луй­ста, отныне всё, что вам угодно». Прибли­зи­тельно так же звучало воззва­ние вюртемб­ерг­ского короля; он только ещё доба­вил, что выве­ши­вать крас­ный флаг у себя не наме­рен — в своей част­ной квар­тире может обой­тись и без крас­ного флага. Другие герман­ские монархи не проявили тонкого юмора, но их преем­ники юмора и не оценили бы, они этому дали блестя­щее дока­за­тель­ство, назвав своё прави­тель­ство «сове­том народ­ных комис­са­ров» и учре­див заодно «советы рабо­чих, крестьян­ских и солдат­ских депу­та­тов» (батрац­ких депу­та­тов, к сожа­ле­нию, не было, может быть, это слово трудно было пере­ве­сти на немец­кий язык?). Таким обра­зом, словес­ная преем­ствен­ность уста­но­ви­лась: Дантон подра­жал Гракху, Троц­кий — Дантону, Гаазе — Троц­кому.

Однако герман­ские социал-демо­краты скоро посни­мали рево­лю­ци­он­ные мундиры уста­нов­лен­ного совет­ского образца. Гаазе ушел в отставку; Эберт был умный и достой­ный чело­век; Шейде­ман рабо­тал, как умел, «он мог прекрасно гово­рить о чём угодно и знал на память много рево­лю­ци­он­ных песен», — невоз­му­тимо писал о нём в 1920 году англий­ский публи­цист Джордж Юнг. Собственно, спас тогда Герма­нию тайный союз Эберта с гене­ра­лом Грёне­ром. При помощи других людей, частью кадро­вых офице­ров, частью социал-демо­кра­тов, они сделали глав­ное: уберегли свою родину от боль­ше­визма.

Наряду с этим боль­шим делом в объятой пожа­ром стране твори­лись удиви­тель­ные неболь­шие дела — клад для психо­лога и для рома­ни­ста. Малень­кие рево­лю­ции сменя­лись малень­кими контр­ре­во­лю­ци­ями. Для борьбы с «сове­тами» и «народ­ными комис­са­рами» созда­ва­лись орга­ни­за­ции, очень похо­жие одна на другую. Они и назва­ния себе приду­мы­вали обычно по одному образцу: «Оргэш» (орга­ни­за­ция лесного совет­ника Эшериха), «Орцентц» (орга­ни­за­ция коммер­ции совет­ника Центца), «Оргейс», «Орка» и т.д. Было здесь немало смеш­ного, но далеко не всё было смешно.

Появи­лись зага­доч­ные люди — чего стоит один только капи­тан Эрхардт, он же «Консул», он же «Шеф», он же глава «Викин­гов», он же душа «Сталь­ной каски». Все контр­ре­во­лю­ци­он­ные дела послед­них трина­дцати лет, от Каппо­в­ского пере­во­рота до гром­ких терро­ри­сти­че­ских актов, так или иначе ведут к таин­ствен­ной и страш­ной фигуре этого морского офицера. «Наём­ный убийца!» — гово­рят его враги. Не вижу осно­ва­ний так расто­чать бездо­ка­за­тель­ное обви­не­ние в продаж­но­сти и в отсут­ствии убеж­де­ний. Чего другого, а уж «идеа­лизма» в после­ре­во­лю­ци­он­ной Герма­нии было во всех лаге­рях доста­точно — если б его было несколько меньше! Курт Эйснер, уста­но­вив­ший в полу­фе­о­даль­ной Бава­рии полу­со­вет­ское прави­тель­ство с полу­боль­ше­вист­ской програм­мой и с поло­ум­ной такти­кой, был идеа­лист. Но убив­ший его граф Арко был также идеа­лист. Они даже и вышли из одного источ­ника — из рома­нов Шпиль­га­гена.

Ориги­наль­ное изда­ние «Моей борьбы»

Гитлер не играл сколько-нибудь замет­ной роли в шумных роман­ти­че­ских собы­тиях первых двух лет герман­ской рево­лю­ции. Доста­точно сказать, что Ральф Лютц, напи­сав­ший в 1922 году весьма обсто­я­тель­ную её исто­рию, ни разу о нём в своей книге не упоми­нает. Решив стать поли­ти­че­ским деяте­лем, Гитлер посе­лился в Мюнхене и стал присмат­ри­ваться к делам.

Как-то раз он попал на митинг, устро­ен­ный под новой, ещё никому не извест­ной фирмой: немец­кая рабо­чая партия — новые поли­ти­че­ские фирмы тогда, разу­ме­ется, росли как грибы. Гитлер принял участие в прениях, его фами­лию и адрес запи­сали. Через несколько дней он полу­чил изве­ще­ние, что он зачис­лен в немец­кую рабо­чую партию, с прось­бой пожа­ло­вать на орга­ни­за­ци­он­ное собра­ние в мебли­ро­ван­ные комнаты «Das Alte Rosenbad». Гитлер, несколько озада­чен­ный, пожа­ло­вал. На орга­ни­за­ци­он­ном собра­нии оказа­лось четыре чело­века, тоже никому не извест­ные. Был доло­жен и утвер­ждён прото­кол преды­ду­щего засе­да­ния — орга­ни­за­ци­он­ное собра­ние поста­но­вило выра­зить благо­дар­ность секре­тарю. Затем был сделан доклад о состо­я­нии кассы, с балан­сом в семь марок пять­де­сят пфен­ни­гов — орга­ни­за­ци­он­ное собра­ние поста­но­вило выра­зить благо­дар­ность казна­чею. Далее нача­лись программ­ные прения: программы в отли­чие от прото­кола и баланса ещё не было. Но программу легко было выра­бо­тать.

Гитлер несколько коле­бался. Собственно, он хотел осно­вать свою группу и даже приду­мал для нее назва­ние: в отли­чие от социал-демо­кра­ти­че­ской партии группа Гитлера должна была назы­ваться партией социал-рево­лю­ци­о­не­ров — всё в мире повто­ря­ется под разными широ­тами и долго­тами; каким-то неве­до­мым таин­ствен­ным зако­нам, очевидно, подчи­ня­ется и твор­че­ская фанта­зия людей, выду­мы­ва­ю­щих партий­ные фирмы. Но теперь перед Гитле­ром встал новый вопрос: стоит ли осно­вы­вать партию соци­а­ли­стов-рево­лю­ци­о­не­ров, если уже есть немец­кая рабо­чая партия? Он поко­ле­бался и окон­ча­тельно примкнул к немец­кой рабо­чей партии, полу­чив партий­ный билет за номе­ром седь­мым. Так в мебли­ро­ван­ных комна­тах «Das Alte Rosenbad» произо­шло боль­шое исто­ри­че­ское собы­тие. Было бы очень хорошо, если б эти слова звучали ирони­че­ски, да какая же ирония: за Гитле­ром теперь идут милли­оны людей, и не сего­дня-завтра он, чего доброго, подо­жжёт мир. Это делали и менее могу­ще­ствен­ные люди: ведь поджёг его одна­жды восем­на­дца­ти­лет­ний гимна­зист Прин­цип.

Несколько позд­нее новая партия удли­нила своё назва­ние: она стала имено­ваться наци­о­нал-соци­а­ли­сти­че­ской немец­кой рабо­чей партией. Поне­многу пришли идеи, появи­лась программа, выра­бо­та­лась тактика. Но обо всём этом гово­рить не стоит. Верно сказал о гитле­ров­цах Д.С. Мереж­ков­ский: обсуж­дать их идеи всё равно что обсуж­дать идеи саранчи, новое и важное у них — это та темпе­ра­тура, кото­рую они создали.

Здесь действи­тельно перед нами удиви­тель­ное явле­ние. Если бы наци­о­нал-соци­а­ли­сти­че­ская партия была партией монар­хи­че­ской, то поддержка, оказы­ва­е­мая ей прин­цем Авгу­стом Виль­гель­мом Прус­ским, герцо­гом Людви­гом Бавар­ским, прин­цем Христи­а­ном Шаум­бург-Липпе, князем Гвидо Генкель-Доннер­смар­ком, была бы вполне есте­ственна. Мы тогда легко бы могли понять и то, что наци­о­нал-соци­а­ли­стам в разное время помо­гали сталь­ной король Кирдорф, элек­три­че­ский король Сименс, паро­воз­ный король Борзиг, форте­пи­ан­ная коро­лева Бехш­тейн. Эти люди — и с ними милли­оны других — имеют все осно­ва­ния желать возвра­ще­ния старого строя. Но Гитлер о восста­нов­ле­нии монар­хии не думает и нико­гда не думал. Приход его к власти — беше­ный скачок над пропа­стью. А что по другую сторону пропа­сти — этого не знает никто. Не знает, веро­ятно, и сам Гитлер.

Конечно, перед лицом очень боль­шой опас­но­сти люди идут и на самые риско­ван­ные дела. Если бы над Герма­нией нависла угроза комму­ни­сти­че­ской рево­лю­ции, поддержка, оказы­ва­е­мая Гитлеру милли­о­нами немцев, была бы опять-таки вполне понятна. Однако едва ли кто решится утвер­ждать, что Гинден­бург и Брюнинг, Штре­зе­ман и Маркс или даже Мюллер и Гиль­фер­динг своим пребы­ва­нием у власти так грозили эконо­ми­че­скому строю и обще­ствен­ному порядку Герма­нии.

«Людьми руко­во­дят инте­ресы», — прони­ца­тель­ные социо­логи давно это уста­но­вили, неко­то­рые с лёгкой радо­стью по поводу такого откры­тия, другие — с сердеч­ным сокру­ше­нием. Нашему поко­ле­нию, быть может, придётся пере­ме­нить прописи, не будем только назы­вать это пере­оцен­кой ценно­стей. На наших глазах капи­та­ли­сти­че­ский мир оказы­вает, напри­мер, усерд­ную поддержку боль­ше­ви­кам. Дело, разу­ме­ется, не в том, что какой-нибудь отдель­ный капи­та­лист урвёт из Москвы миллион на выгод­ной комби­на­ции. Это тоже было бы понятно; «что до капи­та­ли­сти­че­ского мира, там будет видно — он из-за моего милли­она не погиб­нет, а у меня пока что миллион оста­нется». Можно было бы пока­зать, что, неза­ви­симо от всевоз­мож­ных плутов и от «одино­ких акул», капи­та­ли­сти­че­ский мир оказы­вает помощь боль­ше­ви­кам, так сказать, в порядке обще­ствен­ном и беско­рыст­ном (уж чего беско­рыст­нее!). Отно­ше­ния между Евро­пой и Совет­ской Россией — траги­ко­ме­дия ковар­ства и любви. И то, что боль­ше­вист­ские газеты мрачно назы­вают «буржу­аз­ным макиа­вел­лиз­мом», ещё ждёт своего разоб­ла­чи­теля — однако с другой стороны. Я не очень верю в близ­кий конец капи­та­ли­сти­че­ского мира. Глав­ное его досто­ин­ство не в том, что он очень хорош, а в том, что уж очень плохи его наслед­ники. Но и неза­ви­симо от этого поис­тине должна быть какая-то внут­рен­няя сила в капи­та­ли­сти­че­ском мире, если его ещё не погу­била грани­ча­щая с чудес­ным глупость нынеш­них его руко­во­ди­те­лей.


V.

Гитлер, конечно, мог бы сделать превос­ход­ную карьеру и у социал-демо­кра­тов — хоро­шие митин­го­вые ораторы ценятся везде, а в особен­но­сти у партий, обра­ща­ю­щихся к народ­ным массам. Нормаль­ная социал-демо­кра­ти­че­ская карьера при уско­рен­ном чино­про­из­вод­стве рево­лю­ци­он­ного времени принесла бы ему с годами и мини­стер­ский порт­фель — не богам же обжи­гать горшки, вдоба­вок горшки столь дешё­вые. Однако власти мини­стер­ский порт­фель в совре­мен­ной Европе не даёт — какая уж там власть у нынеш­него мини­стра? Газету закрыть нельзя, поса­дить в тюрьму против­ника нельзя, издать закон нельзя, нару­шить закон нельзя, ничего нельзя.

Одна из причин ката­стро­фи­че­ского харак­тера нашей демо­кра­ти­че­ской эпохи именно в том, что очень власто­лю­би­вым людям теперь нечего делать. Власть в респуб­ли­ках слиш­ком распы­ли­лась, а война из посто­ян­ного быто­вого явле­ния стала срав­ни­тельно корот­кой траги­че­ской интер­ме­дией. Чем зани­маться в парла­мент­ской Европе Ленину, Люден­дорфу, Сталину, Гитлеру? Брын­ские леса выруб­лены и в прямом и в симво­ли­че­ском смысле — правда, на наших глазах вырас­тают поне­многу новые. Востор­жен­ные биографы (их в случае успеха окажется очень много) пред ставят жизнь Гитлера как вели­кое логи­че­ское след­ствие вели­кой поли­ти­че­ской идеи — любое общее место стано­вится в таких случаях гени­аль­ным. А эта вели­кая идея в действи­тель­но­сти довольно случай­ная «надстройка» над весьма проч­ным «бази­сом» хищни­че­ской натуры.

Какая же идея? Самое лучшее её выра­же­ние: «народ не созрел для свободы». «Да народ нико­гда не бывает зрел», — гово­рит у Гёте Эгмонту герцог Альба, хищник того времени, когда для хищни­ков не было безра­бо­тицы в мире. По-своему он прав, и стати­сти­кой грамот­но­сти его опро­верг­нуть трудно. Куль­тур­ный прогресс сводится к умень­ше­нию разницы в умствен­ном росте между «толпой» и «элитой». Но это умень­ше­ние может быть достиг­нуто повы­ше­нием уровня толпы и пони­же­нием уровня «элиты». К сожа­ле­нию, чело­ве­че­ство в послед­нее время идёт по второму пути много охот­нее, чем по первому. Всё учение Гитлера — ложь, не выдер­жи­ва­ю­щая и снис­хо­ди­тель­ной критики. Но сам он — живая правда о нынеш­нем мире, не прячу­щийся и страш­ный символ нена­ви­сти, пере­пол­нив­шей Европу наших дней. Очень харак­терно то, что этот чело­век — сын либе­рала, считав­шего себя «граж­да­ни­ном мира».


VI.

Первое действие вождя раси­стов, привлёк­шее к нему в 1923 году не слиш­ком благо­склон­ное внима­ние всей Европы, было попыт­кой уста­нов­ле­ния дикта­туры, разу­ме­ется собствен­ной: поли­ти­че­ская ценность чужой дикта­туры всегда срав­ни­тельно неве­лика. Эту попытку в Герма­нии с чрез­мер­ной игри­во­стью назвали «рево­лю­цией в пивном погребе». Было это в пятую годов­щину герман­ской рево­лю­ции, в ночь на 9 ноября 1923 года. В этот вечер бавар­ский гене­раль­ный комис­сар фон Кар устроил поли­ти­че­ское собра­ние в боль­шом зале пиво­ва­рен­ной фирмы «Burgerbrau». Роль фон Кара в мюнхен­ском деле так и оста­лась неяс­ной. Он очень не любил берлин­ское прави­тель­ство, да и Берлин вообще. Однако к госу­дар­ствен­ному пере­во­роту не стре­мился, хотя, веро­ятно, и не прочь был бы восполь­зо­ваться госу­дар­ствен­ным пере­во­ро­том, удачно устро­ен­ным другими. Есть такие стихи Дела­виня:

Les révolutions sont une grande affaire:
Courageux qui les fait, sage qui les fait faire.

(Рево­лю­ции — это вели­кие пред­при­я­тия: отважны те, кто их осуществ­ляет, мудры те, кто их делает чужими руками. Пере­вод с фран­цуз­ского. — Ред.)

Насто­я­щего сговора между фон Каром и Гитле­ром, по-види­мому, не было: велись только неопре­де­лён­ные, ни к чему почти не обязы­ва­ю­щие пере­го­воры.

Во время речи гене­раль­ного комис­сара у входа вдруг послы­шался шум, повы­шен­ные голоса, потом крики. На пороге зала появился Гитлер с револь­ве­ром в руке, за ним десятки воору­жён­ных людей. В огром­ном зале, где нахо­дился цвет мюнхен­ского обще­ства во главе с мини­стром-прези­ден­том Книл­лин­гом, нача­лось смяте­ние. Мгно­венно распро­стра­нился слух (оказав­шийся верным), что здание оцеп­лено гитле­ров­цами.

В сопро­вож­де­нии своей охраны Гитлер прошёл к пред­се­да­тель­ской трибуне, взобрался на стол и два раза выстре­лил в воздух «для того, чтобы уста­но­вить тишину»: револь­вер заме­нял ему пред­се­да­тель­ский коло­коль­чик. Когда тишина уста­но­ви­лась, Гитлер довел до всеоб­щего сведе­ния, что зал окру­жен, что выход никому не разре­ша­ется и что нача­лась наци­о­наль­ная рево­лю­ция; бавар­ское прави­тель­ство уволь­ня­ется, импер­ское прави­тель­ство уволь­ня­ется и т.д. Нахо­див­ши­еся в зале члены бавар­ского прави­тель­ства, фон Книл­линг и фон Швейер, были тут же аресто­ваны.

Вслед за этим глава наци­о­нал-соци­а­ли­стов пред­ло­жил фон Кару, коман­ду­ю­щему войсками гене­ралу фон Лоссову и главе поли­ции полков­нику Зейс­серу выйти с ним в сосед­нюю комнату. Там нача­лось поли­ти­че­ское сове­ща­ние. Гитлер от имени восстав­ших пред­ло­жил фон Кару долж­ность бавар­ского намест­ника, фон Лоссову порт­фель воен­ного мини­стра, Зейс­серу порт­фель мини­стра поли­ции. Сам он объявил себя главой импер­ского прави­тель­ства с полно­мо­чи­ями дикта­тора всей Герма­нии.

Бавар­ские санов­ники тотчас согла­си­лись. Фон Кар потом пока­зы­вал на суде, что принял пред­ло­же­ние под угро­зой револь­вера; кроме того, прини­мая пред­ло­же­ние, он подмиг­нул Лоссову и Зейс­серу. Не знаю, удалось ли суду уста­но­вить, подмиг­нул ли действи­тельно фон Кар.

На долж­ность коман­ду­ю­щего войсками было назна­чено новое лицо, и вдоба­вок чрез­вы­чайно важное: не кто иной, как Люден­дорф. Его участие прида­вало иной харак­тер всему этому делу: Гитлер в ту пору ещё был никто — пред­мет насме­шек всех юмори­сти­че­ских журна­лов Герма­нии. Но Люден­дорф был миро­вой знаме­ни­то­стью (англий­ский воен­ный писа­тель капи­тан Лиддель-Гарт в нашу­мев­шей книге «Репу­та­ции» назвал его самой круп­ной фигу­рой миро­вой войны). Гене­рал не присут­ство­вал на засе­да­нии. За ним тотчас послали. Он вскоре прибыл в «Burgerbrau» и заявил, что прини­мает назна­че­ние.

Полу­чив согла­сие Кара, Лоссова и Зейс­сера всту­пить в прави­тель­ство, Гитлер пред­ло­жил им совместно обсу­дить меры борьбы с «берлин­ской конюш­ней». Фон Кар вяло отве­тил, что очень поздно, что он устал и хочет спать: «все меры обсу­дим завтра утром». Гитлер, очень доволь­ный ходом пере­во­рота, тотчас с этим согла­сился. Сам он остался в «Burgerbrau», объяв­лен­ном глав­ной квар­ти­рой рево­лю­ции. Фон Кар, фон Лоссов и Зейс­сер разъ­е­ха­лись — однако не по домам.

«Веймар­ский карна­вал». Картина 1929 года немец­кого худож­ника и члена Компар­тии Герма­нии Хорста Науманна

Что произо­шло вслед за засе­да­нием, нам в точно­сти неиз­вестно. По-види­мому, глава дина­стии Виттель­с­ба­хов, нахо­див­шийся в своём дворце в Берх­те­с­га­дене, выска­зался по теле­фону против всего этого дела: многие герман­ские монархи терпеть не могут Гитлера (кажется, очень его не любит и сам Виль­гельм II). Гово­рили также, что реши­тельно выска­зался против дела и карди­нал Фауль­га­бер, выра­жав­ший мнение Вати­кана. Вскоре после того пришли изве­стия из «берлин­ской конюшни». Импер­ское прави­тель­ство собра­лось в 12 часов ночи и поста­но­вило принять реши­тель­ные меры: глав­но­ко­ман­ду­ю­щий рейхс­вера гене­рал фон Зект, кото­рому 12 ноября прези­дент Эберт пере­дал всю полноту власти, пред­ло­жил двинуть свои войска на Мюнхен. В 2 часа 50 минут ночи фон Кар по радио­те­ле­графу объявил Гитлера мятеж­ни­ком. В сооб­ще­нии гене­раль­ного комис­сара гово­ри­лось об «обмане често­лю­би­вых молод­чи­ков» («Trug und Wortbruch ehrgeiziger Gesellen»). «Заяв­ле­ния, вырван­ные у меня, у гене­рала фон Лоссова и полков­ника Зейс­сера под угро­зой писто­лета, лишены всякого значе­ния», — теле­гра­фи­ро­вал гене­раль­ный комис­сар.

Бавар­ские войска и мюнхен­ская поли­ция оста­лись верны властям. «Често­лю­би­вый молод­чик» Гитлер вызвал на помощь свои «штур­мо­вые колонны». Одна штур­мо­вая колонна действи­тельно пришла из Регенс­бурга под началь­ством апте­каря Штрас­сера. Гене­рал Люден­дорф, коман­до­вав­ший в свое время не такой армией, согла­сился встать во главе штур­мо­вой колонны Гитлера — многие герман­ские офицеры, участ­ники миро­вой войны, до сих пор не прощают знаме­ни­тому гене­ралу его воен­ного содру­же­ства с бывшим маля­ром и с бывшим апте­ка­рем.

Против­ни­ком Люден­дорфа на этот раз вместо Фоша и Алек­се­ева оказался мюнхен­ский поли­цей­ский офицер. Штур­мо­вые колонны двину­лись в центр города. У боль­шой казармы прегра­див­ший им дорогу отряд поли­ции дал залп. Убитые и ране­ные пова­ли­лись на землю. Враг Гитлера Эрнст Оттвальт расска­зы­вает даже (веро­ятно, сгущая краски), что на землю пова­ли­лась вся штур­мо­вая колонна вместе с Гитле­ром: на ногах будто бы остался один Люден­дорф — «вокруг него был только воздух». Оттвальт также сооб­щает, что в своей речи Гитлер сказал: «Либо завтра в Герма­нии будет наци­о­наль­ное прави­тель­ство, либо завтра мы умрём!» Конечно, Гитлер не умер, но, быть может, и не стоит попре­кать чело­века фразой, кото­рая в рево­лю­ци­он­ное время на митин­гах испо­кон веков так же употре­би­тельна и имеет такое же значе­ние, как в пись­мах — «предан­ный вам» или «с совер­шен­ным почте­нием».

Люден­дорф был аресто­ван тут же, Гитлеру удалось скрыться; его аресто­вали через три дня в Штаф­фель­зее. В феврале 1924 года состо­ялся суд над винов­ни­ками восста­ния. Гитлер дока­зы­вал, что и фон Кар, и фон Лоссов были всегда душой с ним. Гене­рал фон Лоссов в своем пока­за­нии суду сооб­щил, что Гитлер действи­тельно часто гово­рил с ним о собы­тиях, но он, фон Лоссов, больше молчал. «Вначале всем извест­ное увле­ка­тель­ное крас­но­ре­чие г. Гитлера произ­вело на меня силь­ное впечат­ле­ние. Однако чем чаще я его слушал, тем это впечат­ле­ние стано­ви­лось слабее…» Гене­рал весьма ясно дал понять, что под конец Гитлер «стал действо­вать ему на нервы».

Суд приго­во­рил Гитлера к пяти годам крепо­сти. Люден­дорф был оправ­дан — бавар­ские судьи проявили боль­шую юриди­че­скую изоб­ре­та­тель­ность в моти­ви­ровке оправ­да­тель­ного приго­вора. В действи­тель­но­сти, конечно, им было просто непри­ятно отпра­вить в крепость чело­века, кото­рый в тече­ние четы­рёх лет был вместе с Гинден­бур­гом идолом герман­ского народа. Это понять можно. Очень скоро был выпу­щен на свободу и Гитлер — сам он, веро­ятно, нахо­дясь у власти, распра­вился бы иначе с поли­ти­че­скими врагами, подняв­шими воору­жён­ное восста­ние.


VII.

Дело не удалось, но оно могло кончиться иначе. Момент был выбран удачно. Почти одно­вре­менно с мюнхен­ским делом герман­ское прави­тель­ство опуб­ли­ко­вало свой бюджет на 31 октября. Госу­дар­ствен­ные расходы по этому бюджету состав­ляли 6 квин­тил­ли­о­нов 533 квад­рил­ли­она 521 трил­лион марок (милли­арды не счита­лись, как теперь не счита­ются пфен­ниги). Доход же выра­жался очень скром­ной цифрой: 53 квад­рил­ли­она 871 трил­лион. Теперь всё это кажется глупым анек­до­том. Но мы это видели и помнили. От квин­тил­ли­о­нов и квад­рил­ли­о­нов немцы тогда легко могли полезть на стену, могли коро­но­вать Гитлера, могли объявить войну Фран­ции, не имея ни аэро­пла­нов, ни тяжё­лой артил­ле­рии.

Престиж главы раси­стов очень постра­дал от неудачи мюнхен­ского дела. Капи­тан Эрхардт прочёл в Мюнхен­ском универ­си­тете лекцию, в кото­рой гово­рил о заго­вор­щи­че­ской неуме­ло­сти Гитлера, — Эрхардту в этом вопросе, конечно, и книги в руки (самая возмож­ность такой лекции, кстати сказать, довольно харак­терна, вот как если бы у нас в 1906 году Москов­ский универ­си­тет пригла­сил Савин­кова прочи­тать лекцию о причи­нах неудачи восста­ния на Пресне). Потом все поне­многу успо­ко­и­лось. Хлад­но­кро­вие Штре­зе­мана (кото­рого тогда громила за бездей­ствие соци­а­ли­сти­че­ская печать) дало Герма­нии возмож­ность избе­жать междо­усоб­ной войны. Исчезли квад­рил­ли­оны и квин­тил­ли­оны, расист­ское движе­ние стало спадать. Конечно, сам Гитлер, сидя в крепо­сти, не пред­ви­дел, какой расцвет прине­сёт его разби­той партии миро­вой кризис.

Рост её в пору кризиса изве­стен: всем памятны блестя­щие успехи раси­стов на выбо­рах. Надо отдать долж­ное орга­ни­за­ци­он­ному дару Гитлера. Агита­ция, кото­рую он вёл в послед­ние годы, не имеет, я думаю, преце­ден­тов в исто­рии: перед ней мерк­нет и боль­ше­вист­ская агита­ция 1917 года. Скажу только, что в 1931 году расист­ская партия устро­ила в Герма­нии 175 тысяч митин­гов; это состав­ляет в сред­нем 485 митин­гов в день! Своим орато­рам партия платит, и платит очень недурно. Опла­чи­вает она и оркестры, и «штур­мо­вые бригады», издаёт десятки газет, огром­ное коли­че­ство лите­ра­туры, устра­и­вает смотры с пере­брос­кой сотен тысяч людей по желез­ной дороге. Расход­ный бюджет Гитлера опре­де­ля­ется разно — от 200 до 500 милли­о­нов фран­ков в год!

«Chi paga?»

Этим вопро­сом «Кто платит?» в 1915 году итальян­ские соци­а­ли­сты неиз­менно встре­чали Муссо­лини и его сторон­ни­ков, стояв­ших за вступ­ле­ние Италии в войну. Вопрос итальян­ских соци­а­ли­стов озна­чал, что, по их мнению, платит Муссо­лини Фран­ция, в тесной дружбе с кото­рой его тогда обви­няли нынеш­ние анти­фа­шист­ские гости Парижа.

Поли­ти­че­ская агита­ция требует денег; совер­шенно безуко­риз­нен­ными спосо­бами достать для неё деньги трудно. Если госу­дар­ствен­ный деятель не кладёт их себе в карман, то больше от него в Европе обычно и не требуют. Наибо­лее чистой в этом отно­ше­нии была поли­ти­че­ская жизнь в России. Случаи подкупа боль­шой газеты или извест­ного поли­ти­че­ского деятеля у нас были исклю­чи­тельно редки. Теперь первое место зани­мает в мире Англия. Конечно, никому не могло бы прийти в голову пред­ло­жить взятку Асквиту, Кэмп­бел-Баннер­ману, Баль­фуру или Болду­ину. Но партии, к кото­рым принад­ле­жат назван­ные лица, в значи­тель­ной мере живут сред­ствами, прибли­жа­ю­щи­мися по харак­теру к поня­тию взятки. Один Ллойд Джордж за деньги пожа­ло­вал титул лорда 28 чело­ве­кам, титул баро­нета — 134, титул «найта» (рыцаря. — Ред.) — 421. Это дало ему возмож­ность соста­вить для партии фонд в два с поло­ви­ной милли­она фунтов. Ллойд Джордж нико­гда из своих мето­дов секрета не делал и неиз­менно в ответ на упреки гово­рил, что без «партий­ных наград» не будет и партий, а без партий в Англии насту­пит хаос. Когда лорд Розбери печатно попро­сил первого мини­стра указать проис­хож­де­ние его денеж­ного фонда, Ллойд Джордж любезно отве­тил, что с удоволь­ствием это сделает, как только лорд Розбери сооб­щит, где он сам достал сред­ства на свою изби­ра­тель­ную кампа­нию 1895 года.

Адольф Гитлер не взяточ­ник и не коры­сто­лю­бец, в свой карман он денег не кладёт. Напро­тив, он отдает в партий­ную кассу те огром­ные суммы, кото­рые прино­сят ему его выступ­ле­ния на митин­гах: гоно­рары Гитлера превы­шают шаля­пин­ские; он не высту­пает, если устро­и­тели плат­ного митинга не гаран­ти­руют сбора в пятна­дцать тысяч марок. О сотруд­ни­ках его ходят легенды — один из них будто бы приоб­рёл в собствен­ность каби­нет убитого Рате­нау! (Это весьма инте­ресно и в чисто психо­ло­ги­че­ском отно­ше­нии.) Сам Гитлер живёт просто и к богат­ству не стре­мится. Вопрос о проис­хож­де­нии его средств имеет не мораль­ное, а поли­ти­че­ское значе­ние.

Обложка фран­цуз­ского журнала Vu от 3 мая 1933 года
Выпуск расска­зы­вает о новом герман­ском режиме

В Герма­нии, да и в других стра­нах, очень многие думают, что Гитлера снаб­жают день­гами иностран­ные державы. Если это верно, то какие? Выбор делался между двумя держа­вами. Морис Лапорт напе­ча­тал доку­менты, якобы свиде­тель­ству­ю­щие о том, что деньги раси­стам дают боль­ше­вики. Он прило­жил даже к своей книге факси­миле с прото­кола таин­ствен­ного засе­да­ния, будто бы проис­хо­див­шего в заго­вор­щи­че­ской обста­новке на вилле «Рейтер» в Гармиш-Партен­кир­хене. В засе­да­нии приняли участие пред­ста­ви­тели Гитлера и Сталина, среди послед­них извест­ный Голь­ден­штейн. Прото­кол состав­лен боль­ше­ви­ками, на русском языке, с разными таин­ствен­ными знач­ками вроде: «Ино, по сектору А–Г. Дл. 4». Приня­тое на засе­да­нии реше­ние пере­да­ётся так: «По программе немцев (Ад.), им необ­хо­димо 1.800.000 марок в месяц. Потор­го­вав­шись, сошлись на 1.200.000 марок, согласно нашей инструк­ции. Запро­то­ко­ли­ро­вано — 5 милл. едино­вре­менно, до 16 авгу­ста и с 16 сентября по 1200 в месяц… Формула должна быть подпи­сана впослед­ствии „Дядей“ с нашей стороны и Адоль­фом с нем. стороны». Прило­жена также позд­ней­шая немец­кая расписка самого «Адольфа»: «200 штук (двести) полу­чил Зальц­бург, 19 июня 1930, Адольф». Кто такой «дядя», я не знаю. «Двести штук», по словам Лапорта, это двести тысяч долла­ров, «Адольф» же, конечно, Гитлер (он мог бы выбрать и менее прозрач­ный псев­до­ним). Расписка как расписка, факси­миле как факси­миле, значки как значки, но боль­шого дове­рия эти доку­менты мне не внушают: их подде­лать было много проще, чем их соста­вить.

Is fecit cui prodest (с лат. «Тот сделал, кому это выгодно». — Ред.). Нельзя, конечно, отри­цать, что при благо­при­ятно сложив­шихся обсто­я­тель­ствах приход Гитлера к власти может быть выго­ден боль­ше­ви­кам: вдруг он, им на радость, в самом деле объявит войну Фран­ции! Однако обсто­я­тель­ства могут сложиться и небла­го­при­ятно. До объяв­ле­ния войны Фран­ции (или вместо него) Гитлер, по всей веро­ят­но­сти, распра­вится с немец­кими комму­ни­стами. Таин­ственны пути Комин­терна, но трудно пове­рить, что он созна­тельно готов прине­сти в жертву всю герман­скую комму­ни­сти­че­скую партию. Весьма мало­ве­ро­ятно и согла­сие Гитлера на денеж­ную поддержку боль­ше­ви­ков.

Выска­зы­ва­лось в печати и другое пред­по­ло­же­ние: деньги даёт Италия. Тут насчет «prodest» и сомне­ний быть не может. У Фран­ции в насто­я­щее время, в сущно­сти, нет воен­ных союз­ни­ков, ибо каждое союз­ное с ней госу­дар­ство прибли­зи­тельно урав­но­ве­ши­ва­ется потен­ци­аль­ным против­ни­ком этого госу­дар­ства: Польша — Совет­ской Россией, Чехо­сло­ва­кия — Венгрией и Австрией, Югосла­вия — Болга­рией. Нам неза­чем думать о перспек­ти­вах столк­но­ве­ния Фран­ции с германо-итальян­ским блоком. Как бы то ни было, дока­за­тельств того, что Италия оказы­вает денеж­ную поддержку раси­стам, насколько мне известно, никто не привёл. По словам Гирта, в Нюрн­берге какая-то газета была приго­во­рена судом к штрафу в пять­сот марок за сооб­ще­ние о том, что Муссо­лини даёт деньги Гитлеру; однако в моти­ви­ровке приго­вора было сказано, что редак­тору вменя­ется в вину это сооб­ще­ние лишь постольку, поскольку оно каса­ется лично Гитлера: если бы газета напи­сала, что Муссо­лини даёт деньги раси­стам, то редак­тор был бы оправ­дан. К сожа­ле­нию, этот судеб­ный процесс мне изве­стен лишь по упоми­на­нию у Гирта, и я не знаю, на каких фактах осно­вана моти­ви­ровка приго­вора.


VIII.

Недавно Вернер Стефан путём слож­ных вычис­ле­ний дока­зы­вал, что Гитлер, в лучшем для него случае, может рассчи­ты­вать лишь на 35 процен­тов всех изби­ра­те­лей Герма­нии. Не знаю, верен ли этот расчёт. Если он верен, наци­о­нал-соци­а­ли­сты не могут прийти к власти закон­ным спосо­бом. Разу­ме­ется, вполне возможна такая коали­ци­он­ная комби­на­ция, при кото­рой чело­век, имею­щий за собой 35 процен­тов голо­сов рейхс­тага, полу­чит мини­стер­скую долж­ность. Но зачем Гитлеру быть мини­стром коали­ци­он­ного прави­тель­ства? К такой власти, повто­ряю, он мог бы прийти и более простым путём. Ведь он в самом деле «поднял Ахерон» — по люби­мой цитате поли­ти­ков, полу­чив­ших клас­си­че­ское обра­зо­ва­ние. Никак не стоило подни­мать Ахерон для того, чтобы уподо­биться весьма много­чис­лен­ным и весьма обык­но­вен­ным мини­страм, Ахерона не подни­мав­шим. Разные дороги ведут в фашист­ский Рим, но, очевидно, дикта­тура Гитлеру необ­хо­дима. Карьера парла­мент­ского мини­стра превра­тила бы его жизнь в мало­ин­те­рес­ный анек­дот.

Освальд Шпен­глер, Боссюэ герман­ской фило­со­фии, сказал в своё время, что Карл Маркс умер. В блестя­щих стра­ни­цах, посвя­щен­ных идей­ной смерти Маркса, Шпен­глер очень талант­ливо гово­рил о том, что сила марк­сизма была в его поверх­ност­ной обще­до­ступ­но­сти: именно благо­даря ей рабо­чие всех стран мира гово­рят на языке Маркса и думают его поня­ти­ями. Мне кажется, Шпен­глер гово­рил об этом не без зави­сти: ему и самому хоте­лось бы, чтобы десятки милли­о­нов людей гово­рили на языке Шпен­глера. «Мы, позд­ние люди Запада, мы стали скеп­ти­ками. Над идео­ло­ги­че­скими систе­мами мы не станем ломать головы. Программы принад­ле­жат прошлому веку. Нам нужна твёр­дость, нам нужен муже­ствен­ный скеп­сис, нам нужен класс соци­а­ли­сти­че­ских натур власте­лина… Соци­а­лизм озна­чает силу, силу и силу».

Я думаю, что Шпен­глер до неко­то­рой степени своей цели достиг. Над идео­ло­ги­че­ской систе­мой расизма никто, слава богу, не станет ломать головы, и милли­оны поклон­ни­ков Гитлера всего менее в этом повинны. В его лице, пожа­луй, явилась eine sozialistische Herrennatur (с нем. «соци­а­ли­сти­че­ская натура власте­лина». — Ред.). Он гово­рит на языке Шпен­глера, я не уверен, однако, что всё в речах Гитлера так уж нравится блестя­щему автору «Untergang des Abendlandes» (с нем. «Закат Европы». — Ред.).

Какой соци­а­лизм будет осуществ­лять Гитлер, если достиг­нет насто­я­щей власти, я сказать не берусь. Думаю, что ника­кого соци­а­лизма осуществ­лять не будет: вычерк­нуть несколько стра­ниц из дешё­вой брошюры не так уж трудно — хватит и остав­шихся. Но эти остав­ши­еся стра­ницы могут поста­вить его в очень труд­ное поло­же­ние. Муссо­лини пришёл к власти в стране, не потер­пев­шей воен­ного разгрома: у Италии нет поль­ского кори­дора. Ведь и по поли­ти­че­ским вексе­лям надо запла­тить хоть копейку за рубль. А Гитлер не может запла­тить и копейки. Исто­рия предо­ста­вила расизму выбор между анек­до­том — и кровью.

Автор очерка, русский писа­тель-эмигрант Марк Алда­нов

Я знаю, теперь в Герма­нии хитрые люди гово­рят с глубо­ко­мыс­лен­ным видом: «Надо дать Гитлеру побы­вать у власти. Тогда немец­кий народ нако­нец увидит…» и т.д. Хитрые люди гово­рили у нас в 1917 году то же самое о боль­ше­ви­ках: «Пусть нако­нец русский народ увидит…» Конечно, это гово­рили десять лет тому назад и левые итальянцы о фаши­стах. Два раза ещё можно было сделать одну и ту же глупость — в третий раз она рискует стать скуч­но­ва­той. От 35 процен­тов до 51 процента рассто­я­ние не так далеко — особенно если выбо­рами будут руко­во­дить мастера выбор­ного дела.

Гёте срав­ни­вал исто­рию чело­ве­че­ства с фугой, в кото­рой разным наро­дам после­до­ва­тельно принад­ле­жит «веду­щий голос». Веду­щий голос может и фаль­ши­вить: на целых пери­о­дах в жизни того или другого народа чело­ве­че­ство, бывает, учится: вот как не надо делать исто­рию! В насто­я­щее время «мы, позд­ние люди Запада», должны с особым внима­нием присмат­ри­ваться к немец­кой поли­тике. Веймар­ская консти­ту­ция уста­но­вила в Герма­нии «самую совер­шен­ную демо­кра­тию в мире». Теперь возни­кает вопрос, даст ли самая совер­шен­ная демо­кра­тия себя съесть — хотя бы и самым совер­шен­ным демо­кра­ти­че­ским спосо­бом.



Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала CHUZHBINA.

Поделиться