Американская мечта эмигрантов второй волны

Суще­ствуют всем извест­ные эмигрант­ские сюжеты. Русская жизнь в Берлине и Париже 1920–1930-х, русско­языч­ный Нью-Йорк и Брай­тон-Бич 1970–1980-х, межво­ен­ные русские Харбин и Шанхай, стран­ствия «ди-пи» бежен­цев в после­во­ен­ной Европе. Всё осталь­ное довольно мало изучено и попу­ля­ри­зи­ро­вано. А ведь сколько инте­рес­ных собы­тий произо­шло за XX век в других местах, где непре­менно жили русские люди…

Конечно, про эти собы­тия можно прочи­тать сотни и тысячи запад­ных книг, но они, разу­ме­ется, напи­саны не для нас и со своей коло­кольни, часто не менее идео­ло­ги­зи­ро­ван­ной, чем в СССР. Вот, скажем, одна из моих люби­мых тем — США эпохи макси­маль­ной мощи и благо­ден­ствия в сере­дине века.

Двадца­ти­ле­тие между побе­дой во Второй миро­вой войне и рефор­мами сере­дины 1960-х были благо­по­луч­ным време­нем, но что-то надо­рва­лось тогда в амери­кан­ском обще­стве…
Обложка журнала Time за 14 июля 1961 года под автор­ством нашего эмигранта Бориса Арцы­ба­шева (о его твор­че­стве читайте отдельно).

Каза­лось, всё было прекрасно после миро­вой войны. Тишь, гладь, капи­та­лизм, христи­ан­ство, «тради­ци­о­на­лизм» да благо­дать. А рево­лю­ци­он­ные 1960-е, аки Октябрь­ская рево­лю­ция в России, явились из ниот­куда. Разу­ме­ется, истоки амери­кан­ских 1960-х следует искать в пред­ше­ству­ю­щей эпохе. Я скло­нен считать, что эта «рево­лю­ция» произо­шла из-за слиш­ком быст­рого роста общего благо­ден­ствия и после­ду­ю­щего паде­ния темпов роста. Бедность редко вынуж­дает на действия, а вот неудо­вле­тво­рён­ный аппе­тит, пришед­ший во время еды, часто засти­лает разум и вызы­вает бездум­ные поступки.

Как же виде­лась Америка этих лет мест­ным русским? Предо­став­ляю слово писа­телю из второй волны эмигра­ции — Виктору Морту, после войны осев­шему в Нью-Йорке. Его рассказ «Синий шевроле» из сбор­ника «Хэппи энд (Невы­ду­ман­ные рассказы)» (Вашинг­тон, 1969) посвя­щён драма­ти­че­ской исто­рии серб­ского эмигранта, кото­рую тот пове­дал за стой­кой бара. Рассказ силь­ный, и гремел на всю русскую Америку, коли задел струны душ многих эмигран­тов, столк­нув­шихся со схожими пробле­мами.

Обра­тите особое внима­ние на быто­вые вопросы. После­во­ен­ный амери­кан­ский рабо­чий мог содер­жать семью из четы­рёх чело­век, имел возмож­ность приоб­ре­сти дом и даже свой собствен­ный синий шевроле, и ещё отпра­вить сына учиться в универ­си­тет. Сего­дня он не может себе такого позво­лить. Не может такое позво­лить даже сред­ний амери­кан­ский управ­ле­нец. Эта Америка уже закон­чи­лась. Возможно, навсе­гда.

«Не сомне­вай­тесь, мы можем позво­лить себе Шевроле!». Реклама 1950-х годов

Синий шевроле

Я знаю, что найдутся люди, кото­рые осудят мой образ жизни, но я им дово­лен и всё тут… Люблю выпи­вать. Люблю, но знаю меру и нико­гда не пью в одиночку, так что в разряд алко­го­ли­ков меня запи­сать нельзя. Однако, очень часто, но не ежедневно — прикла­ды­ва­юсь. Кончив работу, отправ­ля­юсь шляться. Честно говорю, что другого слова подо­брать не могу. Я сажусь на первый попав­шийся авто­бус или линию метро и еду. В самом неожи­дан­ном месте я выхожу и иду куда глаза глядят. Где-то пообе­даю, где-то посижу, где-то погла­зею на людей. Этими «пред­ме­тами» можно любо­ваться всегда, настолько они разно­об­разны в своём одно­об­ра­зии. О. Генри, кото­рого я крепко люблю и считаю насто­я­щим писа­те­лем, знал людей и поэтому его корот­кие рассказы, как брил­ли­анты: ярки, красивы и неожи­данны, как сияние этого драго­цен­ного камня.

Я тоже черпаю темы из встреч с людьми и за эти десять лет, что я живу в Америке и, в част­но­сти, в Нью-Йорке, я изучил язык настолько хорошо, что не только говорю, но и пишу. Меня печа­тают. А недавно я испы­тал насто­я­щее удоволь­ствие: в приём­ной редак­ции «моего» журнала, где я сидел, крити­ко­вали и хвалили мой послед­ний рассказ, не зная, что автор сидит тут же…

Инте­рес­нее всего бывает вече­рами, когда я заби­ра­юсь к чёрту на кулички, захожу в таверну и наблю­даю. Бывают очень инте­рес­ные встречи и испо­веди. Слуша­ешь, пьёшь, разго­ва­ри­ва­ешь и, придя домой, запи­сы­ва­ешь, иногда довольно сумбурно… А утром на работу. И если бы мои сослу­живцы знали, что я вчера бесе­до­вал с бывшим убий­цей или с отси­дев­шим 20 лет или, что ещё инте­рес­ней, с чело­ве­ком, кото­рому грозит пожиз­нен­ное заклю­че­ние, но он не пойман, они очень удиви­лись бы. К чему это? Может быть они и правы.

Если бы я имел близ­кого чело­века около себя или семью, то я был бы иным, но не суди­лось. Женщина, кото­рая была мне дорога, как никто, отка­за­лась уходить со мной из горя­щего Киева. Не хотела обре­кать себя на лише­ния и скита­ния, как гово­рила она. Недо­ста­точно любила, так сказал я, и ушёл с немцами. Сначала одино­че­ство меня тяго­тило, а потом свыкся и даже полю­бил его. Свобо­ден, как птица. У меня даже есть план: бросить краса­вец Нью-Йорк и укатить в Сан-Фран­циско — город ветров, тума­нов и преступ­ле­ний… Когда я доста­точно выпью — мне море по колено. Ударят? Отвечу. Убьют? Туда и дорога. Не очень-то я цепля­юсь за жизнь. Я никому не нужен и живу сам для себя. И поэтому я лезу в самые опас­ные места, где драки и поно­жов­щина обыч­ное явле­ние. Судьба меня бере­жёт, иначе бы давно и раздели, и огра­били. Да и убили бы. А так — не трогают. Духом чуют, что я немного свой и немного из их мира. Генри ведь писал свои рассказы, сидя в тюрьме, может и я до этого досту­ка­юсь. А что до уголов­ни­ков и сади­стов, то они зача­стую среди нас и в гости­ной и в конторе пред­при­я­тия.

В июне этого года я забрался раз в такую глушь, что сам не пове­рил тому, что суще­ствуют ещё такие места: бродяги и прости­тутки тут уже самого послед­него разряда. И грязно, и скверно, и опасно. Это было «дно» похлеще горь­ков­ского. Я сел на «вертушку» у стойки и взял вина. Каждая уважа­ю­щая себя таверна имеет гремя­щую «музыку», две-три машины для игры, лоте­рею на стойке и иногда теле­ви­зор. Он обычно стоит высоко на шкафу, так, что с любого стула и из любой кабинки посе­ти­тели могут наблю­дать убий­ства, герой­ства и любов­ные сцены. Так было и в данном случае: здоро­вые и весё­лые ребята носи­лись верхом по прериям и в свобод­ное время свора­чи­вали друг другу скулы… Заме­ча­тель­ные исто­рии из своей прак­тики расска­зы­вают иногда «бартен­деры», но им верить надо с опас­кой. Очень часто они пере­ска­зы­вают прочи­тан­ное, а слуша­тель в это время пропу­стит ещё стакан…

Обложка сбор­ника расска­зов Виктора Морта

Тяжело дыша, на стуль­чик, рядом со мной, опустился чело­век в помя­той гряз­ной шляпе, небри­тый и, по-види­мому, уже выпив­ший. Буфет­чик понял его мимику и молча подал вина и пива. Эти комби­на­ции обычны в тавер­нах дешё­вого порядка: скорее захме­ле­ешь. Жадно опусто­шив оба стакана, чело­век отвер­нулся от мерца­ю­щего экрана и закрыл глаза. Он подпёр голову обеими руками и замер. Когда же на экране замель­кали полу­го­лые девушки, сыщики, преступ­ники и загре­мели выстрелы, мой сосед глубоко вздох­нул и громко и грязно выру­гался по-серб­ски. Я с удив­ле­нием посмот­рел на него и спро­сил тоже по-серб­ски:

— Братушка, откуда родом?

Серое, уста­лое лицо чело­века озари­лось улыб­кой.

— Земляк, гово­рит по-серб­ски? О, — радостно засто­нал он, — как хорошо, какая удача! — и он попро­сил ещё вина. Поло­жив свою гряз­ную, левую руку на мой рукав, как бы боясь, что я уйду, он тороп­ливо заго­во­рил:

— Вы навер­ное не знает, какое счастье услы­шать родной язык в таком месте! Как радостно. Вы серб? О, моя доро­гая Сербия! И вот, видите, — гряз­ная таверна Нью-Йорка. Как жизнь играет людьми.

Я заме­тил, что слёзы забле­стели в его глазах. Даже если это и пьяные слёзы, то этот не врёт, навер­ное. И сразу пробу­ди­лось профес­си­о­наль­ное чутьё журна­ли­ста.

— А как вы попали сюда? — спро­сил я. Он махнул рукой.

— Господи! Как? Да, как тысячи и десятки тысяч других, бежав­ших с родной земли. А вы разве не такой?

— Да, — согла­сился я, — такой…

— Ну, вот. А я ещё был у Драже Михай­ло­вича — святого чело­века, кото­рый любил свою Сербию, как иногда мать детей любить не может. Мы боро­лись рядом с ним и против немцев, и против Тито. И когда его предали и казнили, куда было нам деваться? Надо было бежать. Захва­тил свою Милену и пошел скитаться по лаге­рям, пока добрался до этой страны. Но не всех она делает счаст­ли­выми…

Мой инте­рес к собе­сед­нику несколько угас. Неудач­ники, кото­рые мне попа­да­ются, обычно или клянут жизнь или ругают Америку. Они-то всегда правы, а другие вино­ваты. Кажется, этот пьян­чужка был в одной из этих кате­го­рий. Тут я вспом­нил:

— Да, а почему вы выру­га­лись?

— Прокля­тый теле­ви­зор! Он винов­ник всех моих несча­стий.

Я насто­ро­жился.

— Да, да, не поду­майте, что я вру, приду­мы­ваю. С него нача­лось. Разре­шите ещё стакан­чик? И мы пере­ся­дем отсюда, хотите?

Я согла­сился и, когда мы пере­сели за столик, я заку­рил свою трубку, а он потя­нулся к стакану. Впро­чем, я зака­зал для обоих.

* * *

— Я, — начал он, — был счаст­ли­вым мужем и отцом. Когда я женился, я думал, что буду сапож­ни­чать всю жизнь. Но через два года война ударила по нашей стране и всё пошло вверх дном. Что было, не надо расска­зы­вать. Вы и сами знаете и читали. С женой и двумя детьми я добрался до этого города. Я, воль­ный сын серб­ского народа, очутился, как в клетке. Дома, дома, авто­мо­били, тяже­лый отрав­лен­ный воздух и работа до одуре­ния. За работу я взялся, как зверь. Мне надо было прокор­мить и одеть троих, не считая себя. Мне-то самому ничего не надо. Да, ещё квар­тирка в две комнатки в пяти­этаж­ном доме. Было тяжело, но я не унывал. Я был спокоен за детей. Теперь — мне рабо­тать, ребя­там учиться, а жене забо­титься о всех. И я нажи­мал изо всех сил. Дети, когда мы прие­хали сюда, были: сын — десяти лет, и дочка Рада — восьми. По-англий­ски все ни в зуб. Я на заводе зани­мался тяже­стями — пере­во­зил сталь­ные болванки на ваго­нет­ках. Пони­мал работу без языка. Жена, что-нибудь купить съест­ное — с грехом попо­лам справ­ля­лась. А вот дети, эти мои золо­тые, прихо­дили в слезах. Они ничего не пони­мают, а ученики смеются. Только наша горя­чая любовь, ласка и забота поддер­жи­вали их в этом тяжё­лом испы­та­нии. Они знали, что после школы им есть кому пожа­ло­ваться, около кого отдох­нуть и кто их поймет и успо­коит… Изви­ните, я ещё стакан­чик, тяжело вспо­ми­нать, — он пошёл и вернулся держа в дрожа­щей руке два стакана. — Надо быть отцом или мате­рью для того, чтобы понять слёзы, горе­сти и болезни детей. Кажется, руку бы отдал, чтобы облег­чить стра­да­ния боль­ного ребёнка, но ты бесси­лен и только мечешься в тоске по комнате. Да, так вот.

Он гово­рил, а я краем глаза смот­рел на очеред­ное убий­ство на экране теле­ви­зора, где моло­дой чело­век топил надо­ев­шую ему девушку.


Теле­сю­жет о расту­щем бунтар­стве среди моло­дёжи США 1950-х

— Мы знали, — продол­жал мой собе­сед­ник, — что насту­пит пере­лом и дети одолеют эту премуд­рость, недо­ступ­ную для нас, но надо только время. Первые год полтора им было очень тяжело. Я их гонял на улицу, приво­дил сосед­ских ребят, чтобы они больше прак­ти­ко­ва­лись в разго­воре, пускал их в гости к сосе­дям, где они смот­рели теле­ви­зор и приуча­лись к языку. Нам самим было еще далеко до такой роскоши. Даже бельё Милена стирала внизу, так как у нас ещё не было своей стираль­ной машины, и не было холо­диль­ника. Мы были очень экономны и дрожали над каждым долла­ром. Жена как-то сказала, что она смогла бы устро­иться на ночную смену в пекарню и нам было бы легче. Моя Милена на фабрике, ночью?! Господи! Но она угово­рила меня и год, боль­шой, тяжё­лый год, мы рабо­тали оба, но потом я сказал: «Нет, так дальше нельзя!» Она осуну­лась, поблед­нела, стала нерв­ной. Сколько она спала? Но за этот год мы купили всё, о чём мечтают все прие­хав­шие в Америку: и стираль­ную, и холо­диль­ник, и приоде­лись. Дети уже гово­рили по-англий­ски, не боясь насме­шек, и даже иногда дома, забыв родное слово, заме­няли его англий­ским… Милена опять стала преж­ней. Чистота, поря­док, наша вкус­ная еда верну­лись на преж­нее место. Забыв­шись, жена на кухне начи­нала петь наши родные, заду­шев­ные песни. Я и детвора зати­хали, слушая мать. Я закры­вал глаза, и на меня веяло родными ветрами, пахло родной землёй. Как мы были счаст­ливы! Вот, только то, что ребята ходили по чужим квар­ти­рам нам не нрави­лось… Хватит уже. И мы, на Рожде­ство, решили с женой сделать им сюрприз: земляк, рабо­тав­ший на мебель­ном складе, устроил нам с боль­шой скид­кой — теле­ви­зор. И когда заго­ре­лись свечи на малень­кой ёлке, стояв­шей на столе, мы сняли простыню, закры­вав­шую стол, и выта­щили из-под него аппа­рат. Знаете ли вы, что такое детская радость? Испы­ты­вали ли когда-нибудь то чувство гордо­сти, кото­рое пере­жи­вают роди­тели, зная, что они винов­ники этой радо­сти? О, это неза­бы­ва­е­мое чувство! Да, и ради кого мы жили на свете? Наша родина, наша малень­кая Сербия, была теперь для нас в этих двух суще­ствах, бегав­ших и шалив­ших в квар­тире. Здесь было всё! И в эти часы мы забы­вали, что за окнами шумел огром­ный, равно­душ­ный город, с его грязью и преступ­ле­ни­ями…

Жизнь шла. Рада хоть и была на два года младше Любо­мира, но усво­ила многое раньше него. Носила на голове конский хвост, ходила в штанах и знала много песе­нок, пере­да­вав­шихся по радио. А сын? Сын был крепыш с горя­чим взором и широ­кой грудью. Он хорошо учился и был лучшим спортс­ме­ном школы. Мы уже с горе­чью заме­тили, что дети считали Америку для себя всем, а дале­кую родину знали только по нашим расска­зам и были к ней равно­душны. Англий­ский язык стано­вился для них роднее и ближе. Что делать? Я стал зани­маться с ними по суббо­там по-серб­ски. Учил читать и писать. Это для них было мукой, а для нас их безраз­лич­ное отно­ше­ние ко всему, что мы любили, было тяжело и отзы­ва­лось болью в сердце. Прихо­ди­лось принуж­дать или возна­граж­дать: то дать денег на кино, а то закрыть «тиви» на целый вечер. Это было самое тяжё­лое нака­за­ние. Были ссоры и слёзы. Мать стано­ви­лась на их сторону, и я был один. Посте­пенно семья разде­ли­лась: то, что я считал нужным для детей, счита­лось принуж­де­нием. Страсть к теле­ви­зору стано­ви­лась прямо пагуб­ной. Придя из школы, оба могли целыми часами сидеть перед экра­ном; там же ели, там же гото­вили уроки. Когда я проте­сто­вал против этого, то подни­мался крик, плач, и Милена угова­ри­вала меня усту­пить, именно тогда, когда уступка была непо­пра­ви­мой ошиб­кой. Жена гово­рила, что дети зани­ма­ются хорошо, и лучше чтобы они сидели дома, чем бегали по чужим квар­ти­рам. Иногда я усту­пал и это был мир, куплен­ный доро­гой ценой. И ещё: я заме­тил, что дети наши стали другими. Я не говорю о внеш­но­сти, нет, — это нормально. А вот, у них появи­лась какая-то само­уве­рен­ность, смелость в сужде­ниях и они всту­пали в споры с мате­рью. Какая-то неза­ви­си­мость скво­зила в их поступ­ках и словах. То, что я часто видел у амери­кан­ских детей. Меня они ещё боялись, а её ни во что не ставили. Она усту­пала, она мири­лась с этим. Она же мать. Но я не мог этого пере­но­сить: мы их кормили, мы их одевали, недо­сы­пали ночей, стара­ясь для них! Ведь это было так ясно, что вся наша жизнь с женой была единым служе­нием детям. В праве мы были рассчи­ты­вать на благо­дар­ность, призна­тель­ность, любовь и ласку?! Это уходило из нашего дома и отно­ше­ния стано­ви­лись суше. Мы-то с Миле­ной не изме­ни­лись (правда, поста­рели, устали). Мы только и жили инте­ре­сами детей: расспра­ши­вали о школе, о друзьях и подру­гах. Но ответы полу­чали непол­ные и, я бы сказал, неис­крен­ние. Как будто в их жизни появи­лось что-то такое, что надо было скры­вать от нас. Это огор­чало, обижало и злило. За что? Раз, когда детей не было дома, а жена подме­тала пол, я заме­тил среди сора окурок. Окурок в доме, где никто не курит? Вы знаете серб­скую кровь? После скан­дала и чуть ли не драки, я и жена произ­вели обыск в комнате детей. И у сына под матра­цем оказа­лась пачка сига­рет. Жена умоляла меня не быть зверем, но я уже не мог… Когда сын вернулся, я его избил так, как только бьют у нас на родине.


Корот­ко­мет­раж­ное доку­мен­таль­ное кино 1950-х о пробле­мах инфан­тиль­ного пове­де­ния амери­кан­ских стар­ше­класс­ни­ков

Мы уже не раз думали о том где и с кем встре­ча­ются наши дети? Ведь это улицы Нью-Йорка, а не тихого Загреба. Тут и не увидишь, и не узна­ешь. Дети же должны побе­гать и полу­чить свою долю развле­че­ний. Кино, спорт­пло­щадка. А кто там? Не пойдёт же мать с ними? Они уже доста­точно взрос­лые. В церковь же идут из-под палки. И долго, и скучно и почему нет скамеек, как у других? Так вот изме­ни­лась наша жизнь. Подружки у Рады были с нама­зан­ными губами и развяз­ными мане­рами. Такой посте­пенно стано­ви­лась и наша дочь. С кем пове­дёшься… Губ не мазала, потому что мать била по губам. А когда дети ложи­лись спать, мы ещё долго шепта­лись:

— Это, как болезнь — надо пере­бо­леть и прой­дёт. Если бы все дети вырас­тали в Америке такими, как они есть сейчас, то не было бы этой силь­ной и бога­той страны. Отша­лятся и будут насто­я­щими амери­кан­цами.

— Да, но кто-то гибнет и кто-то стано­вится преступ­ни­ком. Какая гаран­тия, что наши не попа­дут в эту кате­го­рию?

— Гаран­тия? Семья. Наш пример и наш роди­тель­ский глаз не допу­стят до этого.

— Всё это так, но…

Вы когда-нибудь бывали в кино, когда там преоб­ла­дает моло­дёжь, а особенно подростки? Я был один только раз. В зале и у кассы поли­ция. Ребята разго­ва­ри­вают полным голо­сом, то встают, то уходят, то прихо­дят целыми табу­нами. Но не это важно. Как ведут они себя, сидя в крес­лах? Видели? Объя­тия и поце­луи полу­чили полные права в наших кино. К особенно увле­ка­ю­щимся (в зале, к счастью, доста­точно светло) подхо­дит поли­цей­ский, изви­ня­ясь, что топчется по нашим ногам, и приво­дит безоб­раз­ни­ков в чувство. И так целый день до закры­тия театра. А рядом с влюб­лён­ными пароч­ками сидит ещё более моло­дое поко­ле­ние и учится… Страшно… Чья-то преступ­ная рука ведёт умыш­ленно моло­дые души к распаду и гибели. Сами амери­канцы признают, что подоб­ного у них нико­гда не было. И тут же в кино мои дети тоже. Они не могут этого не видеть и не прини­мать этого близко к сердцу. У них моло­дая кровь, да ещё серб­ская…

Я в тот вечер видел, как какой-то отец под улюлю­ка­нье подрост­ков тащил свою дочь из зала и хлестал её по щекам. Много ли таких отцов в Америке? Милена содро­га­лась, а я знал, что так и нужно. Неда­ром вы русские, гово­рите, что «за битого двух неби­тых дают». Мы с женой спорили, обви­няя друг друга в заступ­ни­че­стве, в уступ­ках, а потом уста­лые засы­пали. Судьба детей — наша судьба. Мы требо­вали от них, чтобы они приво­дили в дом своих друзей, хоть посмот­реть на них, что это за люди. Но это случа­лось редко. Дети стес­ня­лись наших двух комнат, нашей бедной обста­новки, а особенно нашего англий­ского языка. Да и в присут­ствии роди­те­лей были они не особенно разго­вор­чивы со своими прия­те­лями.

Автор рассказа, писа­тель Виктор Морт

Мы были очень береж­ливы и всегда копили на «чёрный день». И этот день пришёл сразу и неожи­данно… О, забыл самое важное: когда сыну стук­нуло семна­дцать лет, он с отли­чием кончил гимна­зию. Был парад и он в мантии и шапочке полу­чил диплом и награду. Наши сердца были пере­пол­нены радо­стью и гордо­стью. Неда­ром мы бились, чтобы наши дети вышли в люди. Вот и первые резуль­таты. И Милена угово­рила меня (ох, как я боролся!) сделать самый прият­ный пода­рок сыну и всем нам — купить авто­мо­биль. Что долго гово­рить — купили. Не новый конечно, но краси­вый и в хоро­шем состо­я­нии — синий Шевроле. За неделю сын сдал экза­мен на управ­ле­ние маши­ной и уже в церковь мы поехали как капи­та­ли­сты. Смех: загреб­ский сапож­ник едет в церковь на авто­мо­биле! Дальше были мечты: уехать из этого города и купить свой дом. Мечты… Да, — он выпил ещё. — И одна­жды, возвра­тясь домой, я услы­шал разго­вор дочери с мате­рью.

— Все девочки одеты, как картинки, имеют квар­тиры, деньги, авто­мо­били, как пола­га­ется людям. А мы кто? Весё­лые нищие. Мы и пригла­сить к себе никого не можем в эту гряз­ную яму. Вот и ходим мы с братом по людям, чтобы не видеть этого убоже­ства.

— Да, как же у тебя язык пово­ра­чи­ва­ется гово­рить подоб­ное? Ты разве не видишь, как отец рабо­тает?

— Так иди и ты рабо­тать. Мы уже не малень­кие, не пропа­дём. А так концы с концами еле сводим. Посмотри на теле­ви­зор, как люди живут. Другой ничего не делает, а всё есть.

— Преступ­ник?

— Не знаю… И сами живут, и дети как сыр в масле. «Тиви» врать не будет: оно жизнь пока­зы­вает. А мы тут, как оборванцы. Другие за эти годы в Америке всё, всё имеют.

«Чёрт возьми, — поду­мал я, — может быть она и права. Мы всё бере­жем и копим, а дети наши не имеют того, что имеет каждый амери­кан­ский ребё­нок».

Но тон, кото­рым девчонка разго­ва­ри­вала с мате­рью, взорвал меня. Мы ли не стара­лись для них?! На мой окрик она вызы­ва­юще отве­тила:

— Не надо иметь детей, если не можете их обес­пе­чить!

В ответ на это я хотел её ударить, но мать стала между нами, и я в первый раз в жизни ударил мою доро­гую Милену. Тогда я кричал, что не надо стано­виться между отцом и ребён­ком, что так ей и надо. А ночью плакал и просил проще­ния. О, вы не знаете моей жены: она же успо­ка­и­вала меня и обви­няла себя, что слиш­ком много поблажки даёт детям, вот они и платят за это небла­го­дар­но­стью. О, моя Милена. Неда­ром мы с ней шли плечо к плечу…

И вот пришёл он, чёрный день: на элева­торе, пере­во­зив­шем тяже­сти, дверью мне раздро­било руку. Дошлые хозя­ева дока­зали, что это моя вина. Одним словом — вот она, корми­лица — и он пока­зал искром­сан­ную кисть правой руки. — Я уже был не работ­ник. Меня уволили, дав две тысячи долла­ров, чтобы не дово­дить дело до суда. Я бился и метался в поис­ках работы, после того как рука зажила, но это было не так просто. Кому нужен калека? После того мы ещё больше сокра­ти­лись в расхо­дах. Мало ли, что может быть. А дети продол­жали жить своими инте­ре­сами. Но всё же мир не без добрых людей. Через амери­кан­ские благо­тво­ри­тель­ные орга­ни­за­ции меня устро­или в одном из парков косить траву маши­ной и убирать аллеи и лужайки. С мешком через плечо и палкой с гвоз­дём на конце я ходил по парку и нака­лы­вал на гвоздь кульки, бумаж­ные стакан­чики и всякую ерунду. Только одна Милена, не спра­ши­вая, знала, что я пере­жи­ваю…

Нью-Йорк 1960-х с обложки журнала «The New Yorker», декабрь 1965 года

А в другие дни ездил на машине. Работа была не труд­ная, — сидишь и едешь, а она стри­жет траву и соби­рает. Управ­лять ею очень легко. А рабо­тать прихо­ди­лось во всякую погоду. Дождик, ветер… Ну и пропу­стишь иногда стакан­чик-другой, чтобы согреться. Да и от обиды тоже. Прежде я и в рот не брал. Эконо­мил. А теперь едешь или идёшь с сумой, как нищий и дума­ешь: «Вот и конец тебе, Душан (это моё имя), так на этой травке и сдох­нешь». Правда, после завода с копо­тью, грязью, грохо­том и вечным элек­три­че­ским светом я попал в царство солнца, воздуха и зелени. Птицы, белки, голуби, вода — вот, что меня окру­жало. По аллеям ходят взрос­лые и дети, кормя зверей и птиц… А я еду себе и думаю: Господи, хоть бы детей людьми сделать, а там, что будет — то и будет… Вели­кан с муску­лами борца, бывший четник, сорат­ник Драже Михай­ло­вича стри­жёт траву и соби­рает бумажки. Неужели, так и кончится моя жизнь? А может сын станет инже­не­ром, а дочь врачом, а мы с Миле­ной счаст­ли­вые и спокой­ные, будем нянчить их детей? Почему этого не может быть? Это же Америка. Страна, в кото­рой и чистиль­щик сапог может быть прези­ден­том. Милена внушала мне эти мысли. Ведь только она и была рядом со мной. Дети были только в квар­тире… «Гёрл-френд», «бой-френд» — эти слова слыша­лись у нас по теле­фону ежедневно. Нам-то он не нужен был. Кому звонить?..

Богу мы моли­лись, как могли. Церков­ной службы не пропус­кали ни одной, но уже ездили авто­бу­сом, одни. Дети не хотели. Да, как видно не услы­шал Бог наших молитв. Надло­ми­лось что-то во мне. Трес­нула какая-то пружина. Иду на работу, иду с работы, как авто­мат. С детьми не спорю, с женой молча­лив. Будь, что будет. Я теперь зара­ба­ты­вал поло­вину того, что на заводе, но твёрдо решил: пока дети с нами, жена не пойдёт на работу. А потом и тем более. Иначе они совсем от дома отобьются. Мать встре­тит, мать прово­дит. Да, что гово­рить — женская рука и мате­рин­ское сердце в доме — вели­кое дело. Мать всегда должна быть на месте. Деньги — дело второе. Но дети этого не пони­мали: им давай и давай всё. А всего-то и нет. Конечно, недо­воль­ство, ссоры, обиды. А я молчу. Я знаю, что если сорвусь, могу убить чело­века — ещё по Сербии знаю. Знает это и Милена и боится моего молча­ния. А дети уже чувствуют, что отец не тот. И я вижу, что ничего сделать с детьми не могу. Они идут своей доро­гой, по кото­рой идут тысячи им подоб­ных. Язык англий­ский для них уже родной и разго­ва­ри­вают они между собой только на нём. Обедаем мы в разное время: им всегда неко­гда, куда-то спешат, кого-то ждут, с кем-то усло­ви­лись. Пришёл, открыл холо­диль­ник, поже­вал что-то и смот­ришь — уж нету. То сына, то дочери. Редко, редко мы ели вместе, а если и сидели вместе за столом, то той сердеч­но­сти, той откро­вен­но­сти, кото­рая была когда-то между нами, уже не было. А знаете, что такое семья в Сербии? Это одно неде­ли­мое целое, да! Да и видно было, что им тягостно сидеть с нами и молчать, а гово­рить уже не о чем. А в своей комнате гово­рят, не пере­ста­вая. Дочь уже неод­но­кратно гово­рила матери, что ей нужна отдель­ная комната. Да, она права, конечно. Девочке было шест­на­дцать лет. Уехать бы в провин­цию, да я там работы не найду, а ребята, по-види­мому, уже привя­за­лись к Нью-Йорку. Где выход? А раз…

Мой собе­сед­ник, сильно нерв­ни­чая, опять пошёл к стойке и, выпив, даже не выпив, а прогло­тив там одним залпом стакан вина, вернулся обратно. Он, как я видел, был уже сильно под граду­сом.

— А раз сын не пришёл домой ноче­вать. Мы не легли спать, мы прислу­ши­ва­лись: вот идёт по лест­нице… Нет, мимо. Мы к Раде, может быть она что-нибудь знает: где он, с кем он? Но и та ничего отве­тить не может. Милена боится сказать, а знаю, что думает: навер­ное женщина у него, у неё и остался! Краси­вый он, рослый, румя­нец, кудри вьются, атлет. Многие на него загля­ды­ва­лись. Вот и соблаз­нила, какая-нибудь, польстив­шись на свежесть, на юность. А может быть несчаст­ный случай? Но нам бы дали знать, да и по радио гово­рят, а дочь не отхо­дила от приём­ника. Нет, ничего. Утром, перед тем, как идти на работу, я стоял в нашей спальне и молился перед иконой, крестясь своей куль­тяш­кой. Рада сказала, что только что звонили по теле­фону и сказали, чтобы я никуда не уходил, так как к нам кто-то едет.

— Господи, что ещё?!

Через пять минут вошли двое, оба из поли­ции. И вот через чужого чело­века, мы узнали, что вчера вече­ром был налёт на винный мага­зин, кото­рый был закрыт. Двое взло­мали дверь, третий сидел в машине, за углом улицы. Чело­век гово­рил, Рада пере­во­дила, а Милена, блед­ная как стена, опус­ка­лась на колени.

— Маль­чик мой, за что? — шептала она.

Но мага­зин был снаб­жён сигна­ли­за­цией, и не успели налёт­чики заняться кассой, как были окру­жены и взяты. А в машине сидел наш сын Любо­мир… Вы хотите знать, что было с мате­рью? Она не плакала, а только ходила по квар­тире и что-то себе гово­рила. Это самый страш­ный вид молча­ли­вого горя. Она посе­дела за этот день.

Твист. Худож­ник Томас Бентон, 1964 год

Ребята на допросе сказали, что им нужны были деньги. Любо­мира выпу­стили под залог, а мы внесли все свои сбере­же­ния и ещё нам заняли добрые люди. Нас преду­пре­дили, что если он сбежит — залог пропал… Был суд. Как видно, Господь услы­шал на этот раз наши молитвы: на суде было дока­зано, что хотя он и участ­ник ограб­ле­ния, но не знал на что его повели. Так или иначе сына оправ­дали, а о насто­я­щей правде мы не допы­ты­ва­лись. Страшно было. Сын нико­гда с нами об этом не гово­рил, да и мы нико­гда не подни­мали этого вопроса — слава Богу, что так обошлось.

Вот и стал я иногда попи­вать. В чём дело? Рабо­таю, рабо­таю и не могу стакана вина выпить? Не правда ли? И ни разу не упрек­нула меня Милена за это — только отво­ра­чи­ва­лась от пьяного духа, да мета­лась, как подстре­лен­ная птица, между двумя вырос­шими птен­цами, кото­рые, мучили её своею дерзо­стью и требо­ва­ни­ями. Но, как видно, правду гово­рят: «Пришла беда — отво­ряй ворота». Не прошло и полгода, как судьба опять ушибла нас, но как…

Это был июль месяц прошлого года. Я по-преж­нему рабо­тал в парке, жена зани­ма­лась хозяй­ством, а дети своими делами, о кото­рых роди­те­лям не знать, а только молиться, чтобы всё было хорошо. Сын уже был студен­том, а дочь кончала школу. На лето он устра­и­вался на работу и, сказать правду, учиться не хотел, а мечтал рабо­тать и уйти от нас. Дочь тоже не раз выска­зы­вала то же жела­ние. Мать плакала и умоляла их не уходить. Так прохо­дила наша жизнь. Как сейчас помню: был чудес­ный летний день. Было тепло, солнечно и даже мне было радостно глядеть на мир Божий. Ничего, — гово­рил я себе, — не падай духом, Душан, ты стал послед­ним чело­ве­ком, но дети твои будут насто­я­щими людьми. Я со своей косил­кой стоял на пригорке и пово­ра­чи­вал влево. Когда я дал газ, тормоз отка­зал, и я, сидя в желез­ном седле, пока­тил вниз и уже оста­но­виться не мог, а видел, что съез­жаю на дорогу, по кото­рой через парк ездят на авто­мо­би­лях. И в тот момент, когда я ехал, из-за пово­рота пока­зался авто­мо­биль, полный кричав­шей и певшей моло­дёжи. Я свер­нуть не мог, так как катился с наклона вниз, а они… Они, не знаю. Может и могли, но в канаву. Однако, их машина смаху ударила мою косилку, и меня выбро­сило на дорогу. Я только запом­нил глаза полные ужаса и крики детей… Машина умча­лась, а я очнулся в госпи­тале и там признали, попро­сту говоря, что у меня отбиты внут­рен­но­сти и лёгкое сотря­се­ние мозга. Поли­ция допра­ши­вала меня о том, что я помню. Я гово­рил, что машина была зелё­ная и «Форд», а свиде­тели, что — синяя и «Шевроле». Мог бы ли я узнать кого-либо из ехав­ших в машине? Нет, — отве­чал я, — не мог бы. Знаете, после такого удара можно ошибиться и подве­сти чело­века… Так всё и оста­лось. В госпи­таль ко мне прихо­дил какой-то школь­ник, остав­лял мне деньги и гово­рил, что всё будет «окей». Он объяс­нял, что видел этот случай и жалеет, что не может мне больше ничем помочь…

Три флага. Худож­ник Джас­пер Джонс, 1958 год

И вдруг Душан запла­кал. Плач этот был плачем трез­вого, глубоко оскорб­лён­ного, чело­века, плачем отча­я­ния и безна­дёж­но­сти. Я молчал, даже не стара­ясь его успо­ко­ить. Выте­рев глаза гряз­ным огрыз­ком своей руки, он продол­жал:

— Изви­ните меня за эти слезы. Знаете, до сих пор не зажи­вает эта рана, — и он ткнул себя в грудь. — Я поте­рял и эту работу и стал таким инва­ли­дом, что мне опре­де­лили пенсию, кото­рая для двух слиш­ком мала, а для одного, чтобы жить доста­точна.

— Как же вы пьёте, если у вас семья?

— Семья? — пьяный криво усмех­нулся. — Была, да вся сплыла. После моего выздо­ров­ле­ния и окон­ча­тель­ного опре­де­ле­ния моей инва­лид­но­сти, я совсем сдал. Работы не искал, так как не мог поднять даже чемо­дана — из-за болей. А вот пить могу. Я начал, а потом и оста­но­виться трудно. Меня в этом районе все таверны знают.

— А где же жена и дети?

— Я ушёл от них. Исчез, как утонул. Дать, ничего не могу, а объедать… Сын увидел, что дело плохо, бросил учиться и устро­ился на работу, и мать живёт с ним том же городе.

— А дочь ваша?

В это время «бартен­дер» подо­шёл к нам и сказал, что таверна закры­ва­ется и пора по домам. Мы вышли. Моро­сил дождь, было мокро и непри­ятно. Мой собе­сед­ник поднял ворот­ник своего убогого пиджака. Стоя у фонаря, он сказал:

— Дочь? Я бы не расска­зал вам этой исто­рии, если бы не ваш серб­ский язык. Знаете что, земляк? Всё может быть в жизни чело­века, всё… Но самое страш­ное, что их авто­мо­биль не оста­но­вился и мне не помогли, те кто меня сбил. Пони­ма­ете — должны были… Но, как видно — не судьба.

Я смот­рел на лицо Душана, как по нему текли слёзы… А может быть это были капли дождя — не знаю.

Втянув голову в плечи, он ушёл, поша­ты­ва­ясь, и раство­рился в мокром тумане. Больше я его не встре­чал нико­гда…



Читайте также наш мате­риал «Нью-йорк­ский мираж Алек­сея Толстого».

Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала CHUZHBINA.

Поделиться