Борис Юльский. Джек Лондон по-маньчжурски

Влади­во­сток­ский лите­ра­тур­ный альма­нах «Рубеж», при содей­ствии фонда «Русский мир», выпу­стил в 2011 году три тома бело­эми­грант­ской прозы, кото­рую в XX веке писали и изда­вали в русской диас­поре Мань­чжу­рии. Одним из трёх издан­ных томов был сбор­ник расска­зов Бориса Юльского «Зелё­ный легион». Что же такое «Зелё­ный легион»?..

Борис Юльский родился в 1912 году в Иркут­ске и совсем ребён­ком попал в эмигра­цию. Семья осела в Харбине, где он окон­чил гимна­зию, учился в Харбин­ском поли­тех­ни­че­ском инсти­туте и всту­пил в Русскую фашист­скую партию. Рабо­тая журна­ли­стом фашист­ской газеты «Наш путь», Юльский, дабы изба­виться от кока­и­но­вой зави­си­мо­сти, пошёл в госу­дар­ствен­ную лесную поли­цию Мань­чжоу-Го. Она зани­ма­лась поис­ком и уничто­же­нием банд китай­ско-мань­чжур­ских хунху­зов. Спра­вед­ли­во­сти ради стоит отме­тить, что «хунху­зами» бело­эми­гранты и власти Мань­чжоу-Го назы­вали ещё и отряды комму­ни­сти­че­ских парти­зан-китай­цев. В лесной поли­ции кров, славу и деньги обре­тали люди всех профес­сий, и она стала средо­то­чием русской бело­эми­гра­ции, из-за чего Юльский и назы­вал её «Зелё­ным леги­о­ном» — как и во фран­цуз­ском Иностран­ном леги­оне, здесь соби­ра­лись люди разных заня­тий и проис­хож­де­ний.

Борис Юльский в 1930-е годы

Там же Юльский начал писать рассказы. Они довольно необыч­ные, каждый из расска­зов можно свести к одной фразе: поли­цей­ский случайно убил девушку и сошёл с ума; китайцы-крестьяне верят, что убитый хунхуз превра­тился в тигра; хунхузы убили 14-летнего маль­чика, мечтав­шего стать пара­шю­ти­стом. Писа­тель­ский талант Юльского разво­ра­чи­вает каждую из этих фраз в полно­цен­ный, неот­рывно чита­е­мый рассказ. Он спле­тает гого­лев­скую мистику, джек­лон­до­нов­скую суро­вость «дикого» реализма, пейзажи и быт русско-китай­ской Мань­чжу­рии, выда­вая в итоге крат­кие, но неве­ро­ятно красоч­ные и увле­ка­тель­ные повест­во­ва­ния.

Юльский оста­вил службу в поли­ции, посе­лился в станице. А потом был 1945 год. Совет­ские войска заняли Мань­чжу­рию и не могли пропу­стить мимо себя фашист­ского агита­тора и япон­ского колла­бо­ра­ци­о­ни­ста. Юльский был приго­во­рен к заклю­че­нию в лагере, попал в мага­дан­ский Севво­стлаг и бежал оттуда в 1950 году. Он исчез в безвест­но­сти где-то на просто­рах Колымы.

Учиты­вая опыт и навыки Юльского, я хотел бы верить, что он спасся. Но от него оста­лись лишь рассказы, захва­ты­ва­ю­щие и яркие. Их едва ли можно встре­тить в Сети, поэтому пред­став­ля­е­мый на суд чита­теля рассказ «Ночной костёр», скорее всего, будет для вас в новинку. Другие рассказы можно найти в сбор­нике, упомя­ну­том в начале преди­сло­вия. Публи­ка­ция сопро­вож­да­ется фото­гра­фи­ями межво­ен­ного Харбина.


Ночной костёр

Борис Юльский
Впер­вые опуб­ли­ко­вано: Рубеж. 1941. № 6

К концу дня он всё-таки догнал медведя. Две собаки, два мохна­тых зверо­вых пса с визгом бежали по следу, опустив головы и внюхи­ва­ясь в пятна крови на снегу. Медведь, раздра­жён­ный раной, шёл, ломая на своём пути кустар­ник. В одном месте он, теряя силы, сел отдох­нуть, и снег здесь был взрыт и утоп­тан.

Нако­нец Чердын­цев увидел медведя. Чуя прибли­же­ние врага, зверь уходил из послед­них сил, и его косма­тая спина мель­кала в кустар­нике. Собаки кину­лись вперёд, и их лай звонко разнёсся среди лесного молча­ния. Чердын­цев спустил предо­хра­ни­тель и осто­рожно пошёл за соба­ками.

Медведь сидел, присло­нив­шись к груде валеж­ника, и отби­вался перед­ними лапами, стара­ясь достать насе­дав­ших собак. Когда собаки нале­тали на него сбоку, он урчал и пово­ра­чи­вался к ним мордой, стара­тельно пряча зад. Малень­кие глазки медведя были налиты кровью и свирепо бегали по сторо­нам.

Чердын­цев вышел на откры­тое место и быстро вски­нул винтовку.

— Хуфф!.. — фырк­нул медведь и сделал движе­ние вперёд. Но резко ударил выстрел, и зверь, взмах­нув лапами, метнулся в сторону, а потом тяжело пова­лился набок. Собаки яростно броси­лись к упав­шему зверю.

— Назад!.. — крик­нул Чердын­цев. Собаки оста­но­ви­лись и огля­ну­лись. Чердын­цев подо­ждал, пока огром­ная туша медведя пере­стала дёргаться, и прибли­зился, выни­мая нож. Из проби­той пулей медве­жьей головы текла кровь, ярко окра­ши­вая подта­яв­ший снег.

Засу­чив по локоть рукава куртки, Чердын­цев выпо­тро­шил медведя и достал желчь. Мешо­чек с желчью был поря­доч­ный, вели­чи­ной с кури­ное яйцо. Да и сам медведь оказался на редкость круп­ным и жирным, видимо, он должен был скоро лечь. Чердын­цев обтёр снегом крова­вые руки, поды­шал на них, чтобы согреть, и, спря­тав желчь в котомку, надел перчатки. Медведя он остав­лял до завтра. Сейчас нужно было спешить домой.

Пост лесной поли­ции, на кото­ром числился Чердын­цев, стоял от этого места прибли­зи­тельно в двена­дцати верстах. Чердын­цев крик­нул собак, забро­сил винтовку за спину и двинулся в обрат­ном направ­ле­нии.

«До темноты не успеть…» — поду­мал он. Тени от дере­вьев на снегу стали по-вечер­нему длин­ными. Через час будет темно.

Он попра­вил шапку с поли­цей­ской кокар­дой и пошёл быст­рее. На быст­ром ходу мороз пока­лы­вал щёки, а от частого дыха­ния на усах и свет­лой моло­дой бородке появи­лась измо­розь.

Тени на снегу вытя­ги­ва­лись, усколь­зали по склону сопки и, нако­нец, исчезли, слив­шись с общими пред­ве­чер­ними тонами. Серые сумерки стали синими, пере­ходя в ночь. Слабо наме­ти­лись первые звёзды.

Потом стало совсем темно. Собаки бежали впереди, изредка оста­нав­ли­ва­ясь и внюхи­ва­ясь в воздух… Они бежали прямо, по направ­ле­нию к дому. Дорога домой была чуть правее звёзд­ного ковша Боль­шой Медве­дицы, повис­шего над высо­кой крутой сопкой. До той сопки было вёрст пять, а там — обогнуть её, и будет санная дорога, по кото­рой возят дрова.

Чердын­цев шёл, наблю­дая, как блед­ная зеле­но­ва­тая полоса на западе посте­пенно темнеет и слива­ется с огром­ным, тёмно-фиоле­то­вым купо­лом. Млеч­ный путь узким кисей­ным покры­ва­лом тянулся над голо­вой.

А звёзды были разные, малень­кие и боль­шие. Они груп­пи­ро­ва­лись в причуд­ли­вых соче­та­ниях и горели по-разному. Неко­то­рые сияли мёрт­вым лунным светом, а другие, напро­тив, свети­лись живым, словно танцу­ю­щим, мерца­нием.

«Как малень­кие солнца…» — поду­мал Чердын­цев и, взгля­нув вперёд, вдруг увидел звезду, совсем непо­хо­жую на другие. Во-первых, она была очень низко, там, где не пола­га­лось быть звёз­дам. А во-вторых, огонёк её был руби­но­вого цвета и то вспы­хи­вал, то угасал нерав­но­мер­ными пери­о­дами.

Чердын­цев замед­лил шаги. Руби­но­вый огонёк скры­вался за редкими дере­вьями, а затем появ­лялся снова. Теперь уже было ясно видно, что это не звезда.

«Костёр…» — решил Чердын­цев и пошёл ещё медлен­нее. Собаки задер­жа­лись и, навост­рив уши, вытя­нули морды.

Чем ближе подхо­дил Чердын­цев, тем яснее можно было разли­чить, что впереди — костёр. Кто-то, видимо, подбра­сы­вал в пламя сухие ветки, и тогда огонёк сразу расши­рялся и мерцал ярче.

Когда костёр стал совсем близко, Чердын­цев смог смутно разли­чить неяс­ный облик сидев­шего чело­века. Чело­век сидел непо­движно, спиной к Чердын­цеву. Изредка он протя­ги­вал руку и бросал в огонь ветки. Тогда костёр вспы­хи­вал ярче, и суту­лая чело­ве­че­ская фигура отчёт­ли­вее выри­со­вы­ва­лась на фоне огня.

Чердын­цев подо­шёл к костру шагов на десять и обошёл его так, чтобы видеть лицо чело­века. Собаки, послуш­ные и привыч­ные, осто­рожно шли сзади.

Сидев­ший у огня был, опре­де­лённо, русский. Но он не мог видеть Чердын­цева. Его глаза вряд ли смогли бы разли­чить что-нибудь в темноте после долгого созер­ца­ния пламени. Чело­век был в мехо­вой шапке и рваной чёрной курме. Он был разут, и на ветвях валеж­ника около костра суши­лись его рези­но­вые ботинки и портянки. По лицу сидев­шего плясали крас­ные огнен­ные блики и резкие чёрные тени. Он сидел, обхва­тив колени руками, безучастно глядя в костёр, а рядом с ним, на снегу, лежала винтовка.

Чердын­цев вдруг почув­ство­вал, как сердце сильно заби­лось. Он вспом­нил недавно слышан­ное о русском главаре хунхуз­ской шайки. Китайцы-рабо­чие в лесу сами видели его. По их описа­ниям, он был огром­ного роста, имел свире­пый нрав и огненно-рыжие волосы.

Чело­век, сидев­ший у костра, видимо, каким-то внут­рен­ним чутьём почув­ство­вал нелад­ное. Он беспо­койно заше­ве­лился и посмот­рел в темноту, засло­няя глаза ладо­нью.

Чердын­цев застыл.

Незна­ко­мец у костра попы­тался ещё раз загля­нуть в темноту и, веро­ятно для собствен­ного успо­ко­е­ния, тихонько оклик­нул по-китай­ски:

— Сый-я?..

Сразу же обе собаки рядом с Чердын­це­вым глухо завор­чали и ощети­ни­лись.

— Сый?! — уже громко и дико крик­нул чело­век, вска­ки­вая босыми ногами на снег и хватая винтовку.

— Брось ружьё или пристрелю!.. — крик­нул Чердын­цев из темноты.

Незна­ко­мец встал в нере­ши­тель­но­сти, не зная, что делать. Потом, видимо сооб­ра­зив, что преиму­ще­ство не на его стороне, отбро­сил винтовку и сел на корточки, смотря неви­дя­щим взгля­дом в ту сторону, где был враг.

Чердын­цев прибли­зился, держа оружие напе­ре­вес. Он подо­шёл к винтовке незна­комца и отбро­сил её дальше носком ботинка. Тот следил за его движе­ни­ями волчьим взгля­дом.

— Кто такой? — спро­сил Чердын­цев, пристально смотря на незна­комца.

Тот не отве­тил.

— Ну, снимай патроны!.. — резко бросил Чердын­цев. — Маузер есть?

— Маузера нету… — сумрачно отозвался чело­век. Затем он послушно отстег­нул пояс­ной брезен­то­вый патрон­таш и бросил его рядом с собой.

Чердын­цев внима­тельно изучал его лицо. Незна­ко­мец выгля­дел уста­лым и изму­чен­ным. Его лицо было обмо­ро­жено, и на щеках чернела коро­ста. Давно не бритая борода росла какими-то отдель­ными пучками.

— А ну, сними шапку! — вдруг сказал Чердын­цев.

Тот бросил хмурый взгляд испод­ло­бья, медленно поднял руку и снял шапку. Его взлох­ма­чен­ный волосы были огненно-рыжими…

— Та-ак… — протя­нул Чердын­цев и присел на корточки с другой стороны костра. Рыжий молчал, искоса погля­ды­вая на его винтовку.

— Как фами­лия?.. — резко спро­сил Чердын­цев.

Рыжий выдер­жал неболь­шую паузу, потом надел шапку и безраз­лично проро­нил:

— Дубарь…

— Дубарь?.. — с недо­уме­нием повто­рил Чердын­цев. Вздрог­нув, он всмот­релся в обмо­ро­жен­ное лицо незна­комца. В памяти медленно выплы­вало другое лицо, совсем непо­хо­жее на это. И Чердын­цев с волне­нием спро­сил:

— Кешка Дубарь?.. «Золо­той»?..

Теперь вздрог­нул рыжий. Он поднял голову и часто зами­гал воспа­лён­ными глазами. Но он, видимо, не узна­вал Чердын­цева. По его изуро­до­ван­ному лицу, осве­щён­ному пламе­нем костра, пробе­жала тень страха.

— Не могу узнать… — хрипло сказал он. — Ты кто такой?

Чердын­цев подви­нулся ближе к костру.

— Имяньпо помнишь?.. Литер­ный поезд?.. Ты всегда слезал в Корпус­ном, а я…

— Алёшка!.. — прохри­пел рыжий, всмат­ри­ва­ясь в лицо гово­рив­шего. — Алёшка Чердын­цев!.. Вот, значит, как…

И оба сразу вспом­нили одно и то же. Это было в двадцать вось­мом году. Со стан­ции Имяньпо ходил в Харбин учени­че­ский литер­ный поезд. И раз в неделю, по суббо­там, в Имяньпо возвра­ща­лись ребята, учив­ши­еся в Харбине. В поне­дель­ник утром они уезжали обратно.

Отец Чердын­цева, желез­но­до­рож­ный поли­цей­ский, был китай­ским поддан­ным. Артель­ный старо­ста Дубарь, отец Кешки, считался видным комму­ни­стом. И случи­лось так, что оба они зани­мали две поло­вины одного и того же типо­вого желез­но­до­рож­ного домика.

Дубарь и Чердын­цев не разго­ва­ри­вали друг с другом и здоро­ва­лись холодно-офици­ально. Однако это не входило в отно­ше­ния ребят. Кешка Дубарь, «Золо­той», прозван­ный так за цвет волос, ученик шестой группы девя­ти­летки и пионер, сдру­жился с Алек­сеем Чердын­це­вым, эмигрант­ским гимна­зи­стом и сыном бело­гвар­дейца-золо­то­по­гон­ника.

Поезд уходил из Харбина в три трид­цать дня. В три часа ребята встре­ча­лись на вокзале. Пасса­жиры литер­ного поезда, ученики, студенты и желез­но­до­рож­ники с ближай­ших стан­ций, ездив­шие в Харбин за продук­тами, толпи­лись в поме­ще­нии вокзала и гудели шмели­ным гудом. Потом слышался труб­ный призы­ва­ю­щий голос: «На восток — посадка!..». Толпа устрем­ля­лась на перрон. И там, у зелё­ных ваго­нов третьего класса, тесни­лись женщины с корзин­ками, гимна­зи­сты в залом­лен­ных фураж­ках и девушки-подростки, старав­ши­еся чинно смот­реть вниз.

А затем поезд отправ­лялся, и колёса ваго­нов начи­нали высту­ки­вать для каждого люби­мый мотив. Синий вечер загля­ды­вал в окна. На каждой стан­ции пасса­жи­ров стано­ви­лось всё меньше и меньше. Шумные вагоны пустели и зати­хали. Тускло светили запы­лён­ные лампочки.

Перед Имяньпо Алек­сей и Кешка часто оста­ва­лись одни в гулком пустом вагоне и тогда невольно начи­нали гово­рить впол­го­лоса.

— Послу­шай… — таин­ственно гово­рил Алек­сей, — а вдруг сейчас откро­ется дверь — и приве­де­ние!.. Ты бы что сделал?..

— Ерунда! — бодрился Кешка. — Приве­де­ний нету! И ника­кая дверь не откро­ется, потому что там — послед­няя площадка и никого нет.

Он старался брави­ро­вать, но, несмотря на это, голос звучал как-то по-особен­ному.

— Ну, а вдруг? — наста­и­вал Алек­сей. — Вдруг бы откры­лась, и…

— Я бы в него книж­ками запу­стил. Прямо в морду!..

— А если бы книжки сквозь него проле­тели, а оно стоит?..

— Ах, отвя­жись, пожа­луй­ста! — сердился Кешка. — Вот, поезд оста­нав­ли­ва­ется. Пошли выле­зать!

Мель­кали уютные зелё­ные огоньки стре­лок, дежур­ный по стан­ции стоял с жезлом под мышкой, чернел выме­тен­ный от снега перрон, а там, за перро­ном, шла дорога домой…

***

Чело­век у костра, с поли­цей­ской кокар­дой на шапке, взгля­нул на сидев­шего напро­тив. И другой, со страш­ным, осве­щён­ным багро­вым пламе­нем, лицом, тоже поднял воспа­лён­ные глаза.

И опять оба вспом­нили одно и то же…

***

Женя Шевчук!.. Заме­ча­тель­ная Женя Шевчук, ученица 8-й группы Первой Желез­но­до­рож­ной гимна­зии. Разве могла суще­ство­вать ещё одна такая Женя, не только на восточ­ной линии дороги, но даже и на всей земле?..

Оба они увидели её в один и тот же момент. И оба сразу влюби­лись.

Одна­жды, в субботу, на харбин­ском вокзале Алек­сей неожи­данно заме­тил новую пасса­жирку, дожи­дав­шу­юся поезда в зале третьего класса. Она была высо­кая и строй­ная, в синем пальто с пояс­ком и алом берете. Алек­сей видел её лицо в профиль. Он не мог оторваться от этого лица, настолько чудес­ным оно ему пока­за­лось. И даже кашта­но­вая прядь волос, выбив­ша­яся из-под берета, пред­ста­ви­лась ему верхом совер­шен­ства.

Он обер­нулся к Кешке, чтобы обра­тить его внима­ние на незна­комку. Но Кешка и сам смот­рел в её сторону. И Алек­сей прочёл в его глазах стран­ное выра­же­ние: Кешка, до сих пор восхи­щав­шийся только поро­ди­стыми голу­бями и револь­ве­рами-само­дел­ками, теперь смот­рел востор­жен­ным взгля­дом на девчонку!

Незна­комка, видимо, была гимна­зист­кой: под мышкой у неё были книги. Кешка огля­нулся вокруг и пома­нил паль­цем свою сест­рёнку Зинку. Он накло­нился к её уху и что-то зашеп­тал. Та кивнула голо­вой.

Когда Зинка верну­лась, Алек­сей подо­шёл к Кешке. И услы­шал, как Зинка гово­рила:

— Из Ашихэ… Недавно пере­ехали. Теперь будет ездить каждый день…

А потом позна­ко­ми­лись. Женя Шевчук была очень разбор­чи­вой и насмеш­ли­вой. У неё оказа­лась масса поклон­ни­ков. Они прино­сили ей порт­реты кино­ар­ти­стов и пирож­ные. Она прини­мала подарки, как коро­лева. Но знаками особого внима­ния не дарила никого.

Одна­жды даже Кешка, «Золо­той» Кешка, всегда с презре­нием отно­сив­шийся к девчон­кам, попро­сил у неё альбом и, брыз­гая пером от тряски вагона, наца­ра­пал коря­вым почер­ком стишок:

Ж я букву уважаю,
Е забыть я не могу,
Н я часто вспо­ми­наю
Ю я пламенно люблю.

Она прочи­тала, и уголки её губ дрог­нули в усмешке. А Кешка страшно скон­фу­зился, нахло­бу­чил кепку на глаза и поспешно скрылся.

Алек­сей до сих пор не решался ничего ей сказать. Но как-то, когда он стоял рядом с ней на площадке вагона, она сама спро­сила его:

— Вы в кого-нибудь влюб­лены, да?..

Он покрас­нел и отве­тил:

— Да… То есть, кажется, да…

— У вас есть её карточка? — спро­сила она.

И в этот момент ему в голову пришла гени­аль­ная мысль…

— Есть! — сказал он.

— Пока­жите, пожа­луй­ста, — попро­сила Женя.

— Сейчас принесу! — реши­тельно сказал он и ушёл в глубь вагона. Там он отыс­кал Кешкину сест­рёнку и попро­сил:

— Дай зеркальце…

Зажав малень­кое круг­лое зеркальце в руке, он вышел на площадку.

— Ну, принесли карточку? — встре­тила его Женя.

— Принёс! — храбро сказал он сорвав­шимся голо­сом. И, задох­нув­шись от волне­ния, раскрыл перед ней ладонь с запо­тев­шим зеркаль­цем.

— Вот как?.. — подняла она брови и вдруг звонко рассме­я­лась. — Какой вы забав­ный! Вы это сами приду­мали, да?..

Потом пришла весна, и Женя Шевчук просту­ди­лась. Она умерла от воспа­ле­ния лёгких за четыре дня до Пасхи… Хоро­нили её в Ашихэ, по церков­ному обряду, несмотря на то, что отец её был совет­ским поддан­ным и членом мест­кома. Вскоре отца уволили.

Летом Алек­сей с Кешкой были на её могиле. Холмик зарос буйной травою, а на белом дере­вян­ном кресте надпись: «Евге­ния Шевчук. Умерла в 1928 году, 16-ти лет. Упокой, Господи, её душу!».

Алек­сей снял фуражку и пере­кре­стился. Кешка тоже стянул с головы кепку, но стоял, сбычив­шись, испод­ло­бья смотря на крест. Как пионер, он не мог пере­кре­ститься, хотя ему тоже было жалко Женю до того, что щипало в носу и к горлу подка­ты­ва­лись слёзы.

Это было послед­нее лето, кото­рое ребята провели вместе, осенью они разъ­е­ха­лись. Алек­сей навсе­гда уехал в Харбин, а Кешка остался в Имяньпо. Уже несколько лет спустя, году в трид­цать четвёр­том, Алек­сей случайно услы­шал о том, что Кешка Дубарь уехал в совет­скую Россию.

И вот теперь…

…Чердын­цев поднял глаза, взгля­нул через костёр в лицо Кешки и встре­тил взгляд загнан­ного зверя, полный смер­тель­ной тоски и отча­я­ния. Он понял, что Кешка в этот момент тоже вспо­ми­нал. И тем кошмар­нее должно было быть для него насто­я­щее…

— Что же теперь будем делать, Кешка?.. — почти мягко спро­сил Чердын­цев.

И тогда чело­век со страш­ным обмо­ро­жен­ным лицом, бывший главарь хунхуз­ской шайки, вдруг задро­жал, как ребё­нок, и из горла его вырвался какой-то стран­ный всхлип:

— З… застрели!..

— Что? — не понял Чердын­цев.

— Застрели, говорю! Убей!.. — снова вырвался рыда­ю­щий звук. — Как брата, прошу!..

Чердын­цев взвол­но­ванно сказал:

— Застре­лить тебя я не могу, Кеша… И отпу­стить тоже не могу — сам пони­ма­ешь…

— Всё равно! Один конец!.. — хрипло сказал Кешка. — Продали суки!

— Кто это? — спро­сил Чердын­цев.

— И наши, и китайцы… Там, в совете, гово­рили: «Область захва­тишь — началь­ни­ком обла­сти будешь!..» А эти, как бараны… «Мы, гово­рят, на зиму по бара­кам разой­дёмся. А тебе с нами нельзя: ты — русский. Винтовку мы тебе оста­вим, но, если за нами пойдёшь, пулю полу­чишь…».

— Сколько же их всего? — спро­сил Чердын­цев.

— Почти полсотни! — со злобой сказал Кешка. И снова повто­рил: — Продали, суки! И свои, и чужие… Эх, если б знал!.. — Он сплю­нул в костёр, потро­гал паль­цем коро­сту на щеке и вдруг, упира­ясь тяжё­лым взгля­дом в лицо Чердын­цева, грубо сказал:

— Жрать у тебя есть? Я два дня голод­ный…

Чердын­цев снял со спины котомку, порылся в ней и вынул кусок хлеба. Кешка впился в него зубами и замол­чал.

Чердын­цев долго смот­рел в Кешкино лицо, словно изучая. Потом сказал:

— Поешь, да надо идти — ночь скоро.

— Куда?.. — дёрнулся Кешка, опус­кая хлеб на колени.

— К нам… — сказал Чердын­цев.

— Ага!.. — Кешка нехо­рошо усмех­нулся. — Тоже продать хочешь?.. Эх вы, шкур­ники!

Чердын­цев пожал плечами. В упрёке Кешки он видел отча­я­ние обма­ну­того чело­века, кото­рому некуда идти.

Кеша промол­чал, потом хмуро сказал:

— Чёрт с ним, идём! Пусть расстре­ли­вают. Ведь, расстре­ляют?..

— За что? — спро­сил Чердын­цев.

— Брось шарики крутить!.. — мрачно усмех­нулся Кешка. — Что, меня не знают там, что ли?..

— Если добро­вольно сдался, расстре­ли­вать не за что, — сказал Чердын­цев. — Допра­ши­вать, может быть, будут…

Кешка пока­чал голо­вой:

— Не верю! Знаю, всё равно кончат…

— Ты по-совет­ски не суди… — прого­во­рил Чердын­цев. — Здесь не СССР…

— Ладно! — упрямо потряс голо­вой Кешка. — Чёрт с вами, делайте, что хотите… Один конец!..

Он встал, запах­нул ватную куртку и стал обучаться. Чердын­цев забро­сил Кешкину винтовку за спину, а патрон­таш надел на себя.

— Ну, пошли!

Они двину­лись рядом, огибая боль­шую скали­стую сопку. Потом вышли на санную дорогу.

— Теперь до линии неда­леко, — сказал Чердын­цев. — А там, через мост — и дома!

На небе встала луна и скло­ни­лась блед­ным лицом над землёю. Какой-то зверёк, услы­шав чело­ве­че­ские голоса, мельк­нул и быст­рой тенью и скрылся в кустар­нике. Собаки броси­лись за ним.

По лини узко­ко­лейки шли гусь­ком: впереди Кешка, сзади Чердын­цев. Кешка шёл молча. Когда стали прибли­жаться к боль­шому мосту, он спро­сил:

— Ещё далеко?..

— С версту! — отклик­нулся Чердын­цев. — Сразу за пово­ро­том.

Посре­дине моста была проло­жена узкая доска для пеше­хо­дов. Глубоко внизу белела осве­щён­ная луной замёрз­шая река. Кешка осто­рожно ступил на доску. Чердын­цев шёл за ним.

— Алек­сей!.. — вдруг тихо позвал Кешка, не обора­чи­ва­ясь. — Ты, брат, меня прости…

— А что такое? — с недо­уме­нием спро­сил Чердын­цев.

— Ты прости меня, а только я не пойду… — глухо сказал Кешка. — Не могу я!..

Он вдруг резко оста­но­вился и повер­нулся лицом к Чердын­цеву. Сейчас они были как раз на сере­дине моста. Далеко внизу, на свету, резко отпе­ча­ты­ва­лись их лунные тени.

— Один конец!.. — пошат­нув­шись, прого­во­рил Кешка. — Продали, суки! И свои, и чужие…

Он сделал шаг в сторону и встал на шпалу, повис­шую над снеж­ной пропа­стью. Чердын­цев вдруг понял.

— Подо­жди!.. — отча­янно крик­нул он, броса­ясь вперёд. Но не успел. Кешка круто нагнул голову, как для ныря­ния, и прыг­нул вниз. Мельк­нули руки, раски­ну­тые в стороны, и ноги, вытя­ну­тые в одну линию. Кешкина лунная тень на снегу быстро мчалась навстречу пада­ю­щему телу и, когда она встре­ти­лась с ним, — Чердын­цев услы­шал мягкий глухой удар…

Он долго стоял на мосту, смотря вниз. Потом медленно пере­шёл мост и стал спус­каться по берегу на лёд. И, когда он уже подхо­дил к непо­движно лежав­шему телу, ему вдруг стало ярко, до боли в глазах, пред­ста­ви­лись зелё­ные вагоны литер­ного поезда, пчели­ный гуд толпы и в толпе — рыжий, в веснуш­ках, подро­сток в нахло­бу­чен­ной на глаза кепке.

Пост Коломбо



Коломбо — стан­ция на Китай­ско-Восточ­ной желез­ной дороге.

Источ­ник: Юльский, Борис. Зелё­ный легион: повесть и рассказы / Сост. и комм. А. Коле­сова; Сост. и всту­пит. ст. А. Лобы­чева (Серия «Восточ­ная ветвь»). Влади­во­сток: Альма­нах «Рубеж», 2011.

Публи­ка­ция подго­тов­лена при содей­ствии теле­грам-канала CHUZHBINA.

Поделиться