Рождественская сказка про таракана

Прожи­вая в совре­мен­ной России, легко можно не заме­тить Рожде­ство. Да, конечно, формально это празд­ник. Под него есть даже отдель­ный выход­ной день, и слуги народ­ные вместе с госу­да­ре­выми медиа ежегодно под камеры отме­чают сей празд­ник.

Однако, в силу конкрет­ных исто­ри­че­ских причин, а именно курса боль­ше­ви­ков на уход рели­гии из обще­ствен­ной жизни, наш глав­ный зимний празд­ник — это Новый Год. Рожде­ство ему совсем не конку­рент. Это орга­нично для нас. Как орга­нично то, что наша ёлка — это ново­год­няя ёлка, что подарки раздаёт Дед Мороз на Новый Год, что корпо­ра­ции прово­дят ново­год­ние корпо­ра­тивы, и так далее.

Русская доре­во­лю­ци­он­ная рожде­ствен­ская открытка

На чужбине всё наобо­рот. В отли­чии от моих уважа­е­мых россий­ских чита­те­лей, кото­рые уйдут на заслу­жен­ные ново­год­ние празд­ники на следу­ю­щей неделе, мы, эмигранты, вместе со всем Запа­дом насла­жда­емся отры­вом от работы на этой неделе, так как запад­ные Christmas / Noel / Yule прихо­дятся на 25 декабря. Ново­год­няя ёлка превра­ща­ется в Christmas Tree, наши корпо­ра­тивы назы­ва­ются Christmas Party, и если вы спро­сите в начале декабря, какой день все ждут, вам будет непро­сто найти чело­века, кото­рый отве­тит «Новый Год», а не «Рожде­ство».

Для русских эмигран­тов, попав­ших на Запад после рево­лю­ции, в отли­чии от эмигран­тов совре­мен­ных, ника­кого изме­не­ния в тради­циях не произо­шло. Как они воспри­ни­мали Рожде­ство? Я хотел бы поде­литься с вами тёплой рожде­ствен­ской сказ­кой с добрым концом про бедную пару русских эмигран­тов в Париже, кото­рая начи­нает сочель­ник с грошами в руке, а закан­чи­вает с сини­цей за пазу­хой. Она была опуб­ли­ко­вана в журнале «Иллю­стри­ро­ван­ная Россия» нака­нуне 1927 года.

Merry Christmas! С Рожде­ством Христо­вым!

Обложка рожде­ствен­ского выпуска журнала «Иллю­стри­ро­ван­ная Россия» 1926 года

Таракан

Рассказ капитана Лебядкина

— Вело­си­пед-то мой пришёл к финишу, — спокойно заявил Григо­рий Ивано­вич и опустил в карман мелочь, кото­рую он держал в руке.

Эта фраза может пока­заться чита­телю зага­доч­ной. Или чита­тель может вооб­ра­зить, что она была произ­не­сена на вело­дроме Буффало. Так, чтобы не было недо­ра­зу­ме­ний, разре­шите сейчас же уста­но­вить: ни загадки, ни Буффало. А фраза эта была произ­не­сена и сопро­вож­дав­ший её жест сделан — в Париже, в сочель­ник 1926 года, Григо­рием Ивано­ви­чем Калу­ги­ным, бывшим присяж­ным пове­рен­ным, а ныне безна­деж­ным аспи­ран­том на пост шофёра, в комнате, кото­рую он зани­мал вместе со своей женой Ниной, — в мэзон меблэ, в двух шагах от порт де Версаль.

Вот, что отве­тила Нина, — никак невоз­можно уста­но­вить, ибо в тот самый момент, когда раздался её голос, внизу запых­тел камион, зазво­нил трам­вай, закаш­лял авто­мо­биль, да ещё вдоба­вок затру­бил в трубу чест­ный ремес­лен­ник, кото­рый этим сигна­лом даёт знать, что он прини­мает на себя ремонт проси­жен­ных соло­мен­ных стульев. В этом гвалте, ясное дело, фраза, произ­не­сён­ная Ниной, не то что утонула, а прямо раство­ри­лась, сошла на нет. Но Нина-то поняла сразу зага­доч­ную фразу Григо­рия Ивано­вича. Ведь это она сама третьего дня отвела вело­си­пед Григо­рия Ивано­вича в мон-де пиэтэ.

— Вот деньги из кармана, — сказала Нина. — Надо знать точно, сколько у нас оста­лось.

Григо­рий Ивано­вич опустил руку в карман и выло­жил на стол кучу мелочи.

— 3 франка 40 санти­мов, — сооб­щил он беспри­страст­ным тоном исто­рика или стати­стика.

Как уже известно чита­телю, это было в сочель­ник. 3 франка 40 санти­мов и в будний-то день неболь­шая сумма, а уж в сочель­ник…

Но, может быть, чита­тель, вы живёте на Мада­га­скаре, или в Марокко, или в Югосла­вии и вы не знаете, что такое в Париже сочель­ник.

Зайдёмте на мину­точку ну хоть к мосье Анту­ану и его «петит ами» Фаншетт, кото­рые, кстати, прожи­вают как раз под Григо­рием Ивано­ви­чем с Ниной и очень обижа­ются, между прочим, когда Григо­рий Ивано­вич после 10 часов вечера выскаб­ли­вает у себя свою трубку об угол кухон­ного стола. Ночью людям нужен покой и только сума­сшед­шие русские ложатся спать в 11 часов. Мосье Антуан не сума­сшед­ший, а Фаншетт и подавно и, если она купила перед самым сочель­ни­ком на 500 фран­ков бон де дефанс, то это очень разумно, ибо она полу­чит проценты и проценты эти не истра­тит, а снесёт в кэсс д-эпарн. Правда, Антуан не отка­зы­вает себе в апери­ти­вах, но шесть-то тысяч у него отло­жены на чёрный день. Но сейчас-то надо думать не об этом, а о гораздо более важном деле — как прове­сти реве­льон.

Впро­чем, зачем же думать, когда программа празд­но­ва­ния сочель­ника была пред­ло­жена Фаншетт ещё в конце ноября и утвер­ждена мосье Анту­а­ном 4-го декабря, причём к этому же делу были реали­зо­ваны и отло­жены (под фарфо­ро­вую пастушку, кото­рая стоит с левой стороны на камине), необ­хо­ди­мые для этого фонды.

— Знаешь что, Гриша, — сказала Нина. — Я пойду и куплю хлеба. Ведь есть-то надо. И завтра утром надо к кофе. А сейчас я сварю шоко­лад. У меня ещё остался кусо­чек: на две чашки хватит.

— Вали, Нина…

Мелкими шажками (такая уже у неё походка «щепот­ли­вая», как гово­рит нянька, Анфи­сушка) бежит Нина по улице. Огней-то! Все малень­кие кафэ, все бистро разу­кра­шены. Везде «просят забла­го­вре­менно зака­зать стол».

Фран­цуз­ская рожде­ствен­ская открытка, 1930-е

С шумом, со смехом пронес­лась компа­ния моло­дых людей в широ­ких панта­ло­нах.

Нина бежит назад. Мелкими шажками, — словно дробь отби­вает. Такая уже у неё походка. Несёт неза­вёр­ну­тый батон. А ведь хоро­шая вещь хлеб, ей Богу. Как вкусно пахнет. Прямо прелесть. С шоко­ла­дом сейчас с горя­чим. Чем не реве­льон. Ой как есть хочется: у Нины слюнки текут. Отчего это у них в Париже хлеб так вкусно пахнет?

— Ну, Гриша, почему же на столе не накрыто?

— Для хлеба стол накры­вать? Ерунда!

— Не ерунда, и не извольте распус­каться. У нас рожде­ствен­ский обед и потру­ди­тесь достать чистую скатерть, а не эту тряпку… Я вчера высти­рала нарочно.

Бурк­нул Григо­рий Ивано­вич:

— Ладно. Кого обма­ны­ва­ешь? Над кем смеешься?

— Я иду на кухню.

Нехотя разо­стлал чистую скатерть, чашки поста­вил, две тарелки, ножик поло­жил. Хотел поло­жить вилки, да вдруг засме­ялся зло и как шварк­нет вилки в ящик стола: всё нам запре­щено. Поду­мал, ещё злее улыб­нулся, стал на стул, снял со стены, с гвоздя, висев­шую на ней краси­вую боль­шую тарелку и поста­вил её посре­дине стола. Поло­жил на неё батон.

— Гусь, — сказал Григо­рий Ивано­вич.

Индейка с трюфе­лями.

Нина влетела с кувшин­чи­ком, из кото­рого пар так и валил.

— Гриша, шоко­лад, имей в виду, на воде. Молока нету. Прошу не гримас­ни­чать и не фасо­ниться.

Григо­рий Ивано­вич сел, подвя­зался салфет­кой, как купец на блинах, и воору­жился ножом.

— Ну-с я начну делить гуся, — сказал он, разма­хи­вая ножом над бато­ном. — Это, ведь, дело мудрё­ное. Тебе ножку или грудку. Может быть, ты архи­ерей­ский кусо­чек любишь? Знаешь, я тебе положу вот что: и грудку, и ножку. Ябло­чек то поло­жить? Жиру-то, жиру сколько! Смотри, как яблоки пропи­та­лись. Эх, нож то тупой… Да и что это за нож. Столо­вый. Эх, Мавра-то дура какая: не дога­да­лась кухон­ной нож подать гуся резать. Ну как я с этим ножом дурац­ким справ­люсь. Ну-ко-ся, Господи благо­слови…

— Гриша, я тебя серьёзно прошу. Это нехо­рошо. Ты хочешь, чтобы я распла­ка­лась в сочель­ник. Гриша… и шоко­лад стынет… ну, как бурда выйдет… Григо­рий, ты жесток.

Хрясть. Нож вонзился в самую сере­дину хорошо выпе­чен­ного поджа­ри­стого батона и разде­лил его на две части. Нина быстро взяла свою поло­вину батона, поднесла её ко рту, чтобы куснуть — и вдруг оста­но­ви­лась. Батон выва­лился из её рук. Она смор­щила носик, жалко-жалко посмот­рела на Григо­рия Ивано­вича и сразу, словно какая-то неви­ди­мая рука открыла какие-то неви­ди­мые краны, обли­лась слезами.

Через секунду её горь­кие, неутеш­ные рыда­ния разда­ва­лись уже из кухни.

Григо­рий Ивано­вич не шелох­нулся и не произ­нес ни слова. Он сидел с камен­ным лицом и только тонкие губы его стали ещё тоньше и посе­рели. Он взял кусок батона, кото­рый выро­нила Нина и долго смот­рела на него, — на разрезе, на мякоть, где чёрный, против­ный, гнус­ный, совер­шенно непри­ем­ле­мый в сочель­ник, погло­тив­ший цели­ком 3 франка 40 санти­мов, вогнав­ший Нину в исте­ри­че­ский припа­док, ирра­ци­о­наль­ный, мисти­че­ский, злове­щий — поко­ился в своей белой мякот­ной могиле тара­кан. Нина продол­жала плакать на кухне, шоко­лад стыл в чашках, покры­ва­ясь непри­ят­ными какими-то узорами. Фаншетт внизу репе­ти­ро­вала с мосье Анту­а­ном чарль­стон, газо­вый рожок насмеш­ливо свистел. Григо­рий Ивано­вич сидел с камен­ным лицом и смот­рел на тара­кана.

— В Париже тара­кан, — сказал он вдруг, криво усмех­нув­шись. — И он должен попасть в мой батон, куплен­ный в сочель­ник, на послед­ние 3 франка 40 санти­мов. Мистика какая-то. Жутко.

Григо­рий Ивано­вич вско­чил, сложил в одно целое обе поло­вины батона, завер­нул хлеб в газету и, надев шляпу, выско­чил на лест­ницу.

Фран­цуз­ская рожде­ствен­ская почто­вая марка, 1930-е

Он вышел под влия­нием побуж­де­ния чисто прак­ти­че­ского: надо же пере­ме­нить этот хлеб, пока не закрыли булоч­ную, иначе бедняжка Нина оста­нется голод­ной. Да и он сам есть хочет. Но на улице им овла­дел пафос. Нет, он этого вообще так не оста­вит. Он сделает булоч­нику скан­дал. Он потре­бует с него домаж интерэ. Он будет совер­шенно прав. По фран­цуз­ским зако­нам тут есть полное осно­ва­ние требо­вать домаж интерэ. Его жена потер­пела по вине этого гряз­ного скота нерв­ное потря­се­ние. Он потре­бует 10.000 фран­ков домаж интерэ. Да, да. Она должна будет лечиться, он должен отпра­вить её на юг. Нельзя же быть божьей коров­кой. Это тебе всякий на головку сядет. Перед Григо­рием Ивано­ви­чем выросло вдруг ярко осве­щён­ное окно булоч­ной конди­тер­ской. В мага­зине было пусто: все уже закон­чили покупки. Толстый хозяин с добро­душ­ным уста­лым лицом стоял за прилав­ком и подсчи­ты­вал свою кассу. Григо­рий Ивано­вич с силой распах­нул дверь и в два скачка очутился перед прилав­ком.

— Вот, — сказал он, бросив на пол бумагу и выкла­ды­вая батон на прила­вок. — Вот полю­буй­тесь, чем вы кормите людей. Это что за безоб­ра­зие такое! Я сейчас же составлю прото­кол.

Лицо у булоч­ника было утом­лён­ное. Видно, он поря­дочно-таки пора­бо­тал за этот день, — может быть даже и не присел ни разу. Он спокойно раздви­нул обе поло­винки распав­ше­гося батона и увидел тара­кана. На лице его не отра­зи­лось ровно ничего. Одним взма­хом ладони он молча швыр­нул батон с тара­ка­ном на пол за прила­вок и, достав с полки другой батон, поло­жил его перед Григо­рием Ивано­ви­чем.

— A, mais non. Ce n’est pas assez! — закри­чал Григо­рий Ивано­вич. — Вы дума­ете, что вы от меня так просто отде­ла­е­тесь? Нет, вы запла­тите мне dommage interêt. Моя жена впала в нерв­ное расстрой­ство от вида этой гадо­сти в хлебе. Я подам в суд.

— Вы ничего подоб­ного не сдела­ете, — кротко сказал булоч­ник и широко зевнул. — Вы ведь русский, а русские слиш­ком поря­доч­ные люди… Нико­гда вы этого не сдела­ете. Вы возь­мёте этот батон и спокойно пойдёте домой, к вашей жене, кото­рая ждёт вас с обедом. Ведь сего­дня надо пообе­дать пораньше. Я тоже сейчас закры­ваю. Ну, желаю вам сего­дня пове­се­литься, мосье ле рюсс.

Пафос Григо­рия Ивано­вича сразу выдохся. Он молча взял батон и вышел на улицу.

— Amusez vous bien, — раздался ему вслед голос булоч­ника. На улице рожде­ствен­ский кавар­дак был в полном разгаре. Надры­ва­лись камло, прода­вая свои никому ненуж­ные, но такие милые пустяки. Где-то играла шарманка. На углу двух бойких улиц шумно цело­ва­лась моло­дая парочка. Что они встре­ти­лись или проща­ются? — поду­мал Григо­рий Ивано­вич.

И вдруг ему стало так жалко себя, как будто он в первый раз осознал, как скверно, как ужасно его поло­же­ние.

— Это ведь симво­ли­че­ский тара­кан, — думал Григо­рий Ивано­вич. — Это неснос­ный тара­кан. Это стиг­мат рабства, клеймо униже­ния. Какое право я имею иметь жену. Я тряпка поло­вая, и не чело­век и вот, чтобы напом­нить мне это, чтобы я знал, что я мразь и не зада­вался, какой-то перст, не знаю уж чей, вложил в мой хлеб этого гнус­ного тара­кана.

Из распах­нув­шейся двери ресто­ран­чика донёсся невы­ра­зимо вкус­ный запах чего-то жаре­ного на фритюр.

— Pardon m-r! — маши­нально сказал Григо­рий Ивано­вич, врезав­шись прямо в живот какому-то полному крас­но­щё­кому госпо­дину в расстег­ну­том широ­ком пальто.

— Pas de mal, — отве­тил госпо­дин с явно выра­жен­ным москов­ским акцен­том.

Григо­рий Ивано­вич поднял глаза.

— Егор!

— Гриша!

— Ты в Париже?

— Я третий год в Париже.

— А я третью неделю. Постой, Гриша, я глазам своим не верю. А что ты дела­ешь вообще? Рабо­та­ешь?

— Ищу работы.

— Э, так мы сделаем с тобой дело. Я ведь всё ликви­ди­ро­вал в Берлине и дом продал. Хочу устро­иться здесь. Но это всё ерунда. Какой удиви­тель­ный случай. Ну-с мы вместе встре­тим, конечно, Рожде­ство. Я тут живу в гости­нице около порт Версаль. Да, а что Нина Михай­ловна?

— Дома.

— Слушай, так как мы сделаем? Зайдите за мной в гости­ницу и поедем куда-нибудь вместе обедать. Ты ведь должен знать здеш­ние места, старый пари­жа­нин. Почему ты без пальто? Что тебе так жарко, Гриша?

Толстый госпо­дин в первый раз внима­тельно вгля­делся в лицо Григо­рия Ивано­вича.

— Гриша, ты мне что-то нравишься. В чём дело? Дела плохи? Плюнь. Раз я здесь устро­юсь, будешь иметь работу. Я хочу, между прочим, купить гараж. Ты что-нибудь в этом деле пони­ма­ешь?

— Я шофёр.

— Ну и чудесно. Ты будешь у меня заве­ду­ю­щим. Гриша, я должен бежать в гости­ницу. Через полчаса ты с Ниной Михай­лов­ной должен быть у меня. И куда мы поедем обедать? Чтобы поин­те­рес­нее что-нибудь было, париж­ское что-нибудь, насто­я­щее. Слушай, Гриша, я ведь Шерлок Холмс. По твоему виду и по хлебу у тебя под мышкой я заклю­чаю, что у тебя нет денег. Так ты возьми у меня взаймы. И я тебе охотно дам, потому что ты мне нужен. Если я куплю гараж, ты будешь мне нужен как бес. Без всяких интел­ли­гент­ских разго­во­ров, вот тебе… вот тебе…

Толстый госпо­дин выта­щил бумаж­ник и засу­нул в него два пальца.

— Вот тебе пять­сот фран­ков. Так будешь ты через полчаса с Ниной Михай­лов­ной у меня в гости­нице? Отель Маренго, около порт де Версаль.

У Григо­рия Ивано­вича был очень стран­ный вид. В одной руке он держал батон, в другой голу­бую бумажку.

— Буду, Егор, — сказал он. — Спасибо, Егор.

Толстая мягкая ладонь нежно шлёп­нула его по спине.

— Так смот­рите же, не опоз­дайте!

Григо­рий Ивано­вич быстро обду­мал план кампа­нии. Надо будет устро­ить Нине гран­ди­оз­ный сюрприз. Он войдёт в комнату (конечно без батона) с печаль­ным мёрт­вым лицом, сядет, не снимая шляпы за стол, закроет лицо руками и замрёт в позе мрач­ного немого отча­я­ния. И так он будет сидеть, не отве­чая на тревож­ные вопросы Нины, пока она не подой­дёт к нему, не разо­жмёт ему руки и не загля­нет ему в лицо. Тут-то и начнётся глав­ный розыг­рыш. Он скажет Нине, что булоч­ник выгнал его и отка­зал даже заме­нить батон. Он сказал, что он нико­гда в жизни не прода­вал бато­нов с тара­ка­нами, что его фирма суще­ствует 35 лет и что он не позво­лить первому попав­ше­муся гряз­ному иностранцу шанта­жи­ро­вать себя. И что на шум, подня­тый булоч­ни­ком, выбе­жала из задней комнаты его жена и поднялся такой визг, что Григо­рию Ивано­вичу пришлось плюнуть и уйти. Григо­рий Ивано­вич ясно пред­ста­вил себе, как будет реаги­ро­вать на всё это Нина. Конечно, она запла­чет. Потом она начнет цело­вать его, ласкать его лицо своими бедными худыми ручками, прижи­маться к нему. Она начнет его утешать.

Надо только быть осто­рож­ным. Надо закон­чить эту игру вовремя. А то так пере­со­лишь, что потом Нину и не утешить будет.

Вот будет номер, когда он вдруг вско­чит, взмах­нет приго­тов­лен­ной зара­нее и зажа­той в руке голу­бой бумаж­кой и восклик­нет:

— Нина, одевайся, дурочка, скорее. Мы идём в ресто­ран.

Она поду­мает, что он сошёл с ума и испу­га­ется. Тут уже он ей серьёзно расска­жет всё и про 500 фран­ков, и про Егора…

Русская доре­во­лю­ци­он­ная рожде­ствен­ская открытка

Что, это будет. Что это будет. Она с ума сойдёт от радо­сти… Это будет безу­мие… Нет, надо будет сокра­тить всё это либретто. Как только Нина подой­дёт к нему и разо­жмёт ему руки, она увидит, что он вовсе и не думал плакать, а наобо­рот — смеётся.

— В чём дело, Гриша? — спро­сит она, недо­уме­вая.

— А в том, суда­рыня, — отве­тит он, — что вот вам 500 фран­ков — не фаль­ши­вые, не думайте, не венгер­ской работы, — и ещё в том, что Егор Рома­но­вич Пяткин, кото­рого вы навер­ное помните по Москве, — ждёт нас момен­тально обедать.

Но куда девать батон? Удиви­тель­ная эта париж­ская улица. Светло, людно. Поди-ка брось тут что-нибудь; сейчас же подни­мут и оклик­нут. Отдать кому-нибудь? Черт её дери — эту париж­скую улицу. Ни одного нищего. То ли дело в Москве, да ещё нака­нуне празд­ника. Или в Италии. А ведь от батона отде­латься-то надо, иначе он всю коме­дию испор­тит и весь сюрприз поле­тит к чёрту.

Осенён­ный идеей, Григо­рий Ивано­вич подо­шёл к газет­ному киоску и начал рыться в разло­жен­ных на широ­ком столе газе­тах и журна­лах. Когда он отошёл от стола, батона в его руках уже не было. На лест­нице Григо­рий Ивано­вич приго­то­вился, он поднял ворот­ник своего пиджака, измял свою шляпу и скор­чил физио­но­мию чело­века, подверг­ну­того в самое безыс­ход­ное отча­я­ние. Но, когда он очутился на своей площадке и хотел уже взяться за ручку своей двери, выра­же­ние лица его из скорб­ного превра­ти­лось в удив­лён­ное.

Нина поёт.

Да, Нина пела. Это был голос Нины, — а чей же ещё. Нина пела на кухне. А это ещё что за звук? Что-то шипит на сково­родке, что-то жарится… В чём дело?

Григо­рий Ивано­вич внима­тельно посмот­рел на дверь. Да, это его дверь. Вот и рыжее пятно около замоч­ной сква­жины.

Это Нина поёт. Это Нина что-то жарит. Он вспом­нил, как он видел в кине­ма­то­графе картину, в кото­рой Чарли Чаплин в избушке, на даль­нем Севере, варит в кастрюле кожа­ный башмак.

Кари­ка­тура из рожде­ствен­ского выпуска «Иллю­стри­ро­ван­ной России»

Григо­рий Ивано­вич тихо открыл дверь и вошёл в комнату. В чём дело?

На столе лежал боль­шой, наверно фунта в полтора, кусок гро пен, стояла откры­тая коробка сарди­нок, поря­доч­ный кусок сыру, бутылка крас­ного вина и боль­шая слад­кая бабка. Нина поло­жила вилки, салфетки…

Нина попе­вает, что-то шипит на сково­родке, сардинки, сыр, вино…

Григо­рий Ивано­вич маши­нально отвер­нул ворот своего пиджака, снял шляпу, разгла­дил её и пове­сил на крюк, провёл рукою по воло­сам и двинулся в кухню. Круг­лая ручка кухон­ной двери повер­ну­лась в его руке. Нина в перед­нике (смеш­ной этот перед­ник, он делает Нину какой-то пуза­той) жарит на сково­родке сосиски.

Факт. Сосиски.

— Нина, откуда? Что за фантас­ма­го­рия?

— Подо­жди, сейчас сосиски будут готовы и мы сядем за рожде­ствен­ский обед. Когда мне попался в моём куске хлеба тара­кан, я сразу было поду­мала, что тара­кан — это ведь к счастью. Ведь по-нашему, по-русскому, тара­кан, ведь это к счастью, ну нервы не выдер­жали, поэтому я запла­кала. Сосиски готовы, идём, Гриша.

— Нина, постой, я должен тебе сказать.

— Идём обедать, потом скажешь. Холод­ные сосиски никуда не годятся.

И вот со сково­родки, с пылу, с жару, горя­чие сосиски ложатся на тарелку Григо­рия Ивано­вича. У Нины полный рот.

— И вот видишь, оказался к счастью.

— Сосиски-то какие вкус­ные… Гриша, что же ты не ешь? Ты хочешь узнать, откуда это? Не бойся, не бойся, я не прода­лась… Это Фаншетт… Она услы­шала, что я плачу на кухне, — ведь у них всё слышно, что у нас дела­ется, — и подня­лась, чтобы узнать, в чём дело. Она сама распла­ка­лась и потом побе­жала и принесла всё это. А потом пришёл мосье Анатоль и принёс вот эту бутылку вина… Они такие милые… Ну мы их отбла­го­да­рим, конечно, когда дела у нас попра­вятся… а они непре­менно попра­вятся… тара­кан, ведь это к счастью.

— Нина, ты пони­ма­ешь.

— Я всё, всё пони­маю, — пере­била Григо­рия Ивано­вича моло­дая женщина. — Что ты вернулся без хлеба, что булоч­ник нахально отре­кался от своего хлеба с тара­ка­ном и что ты плюнул и ушёл… и хорошо сделал, что не затеял скан­дала… Ну, милый, тебе не повезло: ясно почему. Ведь тара­кан-то достался мне. Он оказался в моей поло­вине батона. Глупень­кий.

Григо­рий Ивано­вич пока­чал голо­вой.

— Я всё-таки думаю, Ниночка, — сказал он, — что тара­кан принес счастье нам обоим. Иначе почему же я встре­тил сейчас на улице Егора Рома­но­вича Пяткина, кото­рый дал мне 500 фран­ков, кото­рый обещал мне место в гараже и кото­рый — это самое глав­ное — ждёт нас сейчас у себя в гости­нице, чтобы ехать вместе обедать.

— Ты выду­мал это, Гриша… сейчас выду­мал…

— А это что?

Перед глазами Нины появился волшеб­ный голу­бой билет.

— Значит это правда?

— Не простая правда, а самый насто­я­щий факт… истин­ней­шее проис­ше­ствие… Но, Нина, оставь сосиски, — мы ведь сейчас идём обедать…

— Ничего, Гриша. Мы так наго­ло­да­лись, что у меня хватит аппе­тита и на сосиски, и на обед. Налей мне вина, Гриша… надо же сказать честь вину мосье Анту­ана.

— За что же мы выпьем, Ниночка. За тара­кана?

По ожив­лён­ному лицу Нины скольз­нуло облачко.

— Нет, Гриша. Может быть, и надо было бы выпить за тара­кана… мы ещё выпьем за него, — там, в ресто­ране, где будет шумно, светло и весело… А сейчас мы выпьем за хоро­ших людей.

— Ура! За хоро­ший людей, Нина.

Капи­тан Лебяд­кин



Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала CHUZHBINA.

Поделиться