Из жизни эмигрантов второй волны

Считать боль­шин­ство эмигран­тов «белыми» – некор­ректно. Конечно, многие из них действи­тельно были анти­боль­ше­ви­ками и симпа­ти­зи­ро­вали либе­раль­ным или монар­хи­че­ским идеям – как, напри­мер, свое­об­раз­ное движе­ние младо­рос­сов. Но было также значи­тель­ное число левой интел­ли­ген­ции, кото­рых даже рево­лю­ция с Граж­дан­ской войной не заста­вили отка­заться от умерен­ных соци­а­ли­сти­че­ских прин­ци­пов.

Выходцы этой прослойки принад­ле­жали обычно к двум партиям – либо эсерам, либо мень­ше­ви­кам. Послед­ние с 1921 по 1965 год непре­рывно изда­вали журнал «Соци­а­ли­сти­че­ский вест­ник» – сначала в Берлине, затем Париже и, нако­нец, Нью-Йорке. То есть даже само изда­ние проде­лало типич­ный жизнен­ный марш­рут эмигранта первой волны.

Примерно так видели мень­ше­ви­ков в СССР.
Обложка альбома «Лицо между­на­род­ного мень­ше­визма» совет­ского худож­ника-кари­ка­ту­ри­ста Виктора Дени, 1931 год.

Пред­ла­гаем вашему внима­нию заметку А. Вере­сова из выпуска «Соци­а­ли­сти­че­ского Вест­ника» за июнь–июль 1951 года с расска­зом эмигранта следу­ю­щей, второй волны – солдата-крас­но­ар­мейца, само­вольно бежав­шего на Запад из совет­ской части в окку­пи­ро­ван­ной Герма­нии в 1948 году. Его исто­рия – типич­ный пример «ди-пи» эмигранта: от «displaced persons» («пере­ме­щён­ные лица») – так обозна­чали людей, попав­ших на терри­то­рию Герма­нии в воен­ный и после­во­ен­ный пери­оды и решив­ших остаться на Западе.


Обыкновенная история («новейшие»)

Как я бежал? Да ничего особен­ного – так же, как бежали тысячи других.

(Отве­чает моло­дой лейте­нант-укра­и­нец).

Победа нас не радо­вала: из дому прихо­дили тревож­ные вести, и вскоре мы поняли, что ника­ких послаб­ле­ний, ника­ких побла­жек народу не будет и после победы над герман­ским наци­о­нал-соци­а­лиз­мом. Свой, совет­ский «соци­а­лизм» начал пока­зы­вать свой дово­ен­ный страш­ный лик.

С окон­ча­нием войны надзор за солда­тами и офице­рами резко усилился. Жить в этой обста­новке – значило риско­вать своей жизнью, риско­вать без надоб­но­сти, без пользы. Иное дело на войне, на фронте, в борьбе с врагом, а здесь нам угро­жал удар ножом втихо­молку, с тыла, от разных СМЕРШ-ей. Полит­ра­бот­ники усиленно вели беседы о дезер­тир­стве (это после войны уже!), о том, что союз­ники возвра­щают обратно бегле­цов из совет­ской армии. Мало кто этому верил, потому что верить не хоте­лось.

Эта усилен­ная агита­ция полит­ра­бот­ни­ков сама по себе была подо­зри­тельна. Мы привыкли пони­мать всё наобо­рот: если ТАСС (еще 15 июня 1941 года) объяв­лял, что войны не будет – значит, война будет: и действи­тельно, ровно через неделю – нача­лось война… Если Сталин гово­рил на колхоз­ном съезде: «Сын за отца не отве­чает!» – то, значит, надо ждать чего-то обрат­ного, т.е. какого-нибудь декрета, по смыслу кото­рого будет выхо­дить, что за поли­ти­че­ские преступ­ле­ния отве­чает не только винов­ный, но и члены его семьи.

Мы не верили полит­ра­бот­ни­кам, что наши ещё вчераш­ние боевые союз­ники готовы нас выдать на явную смерть в подва­лах СМЕРШ-а лишь за то, что мы хотели пере­бе­жать к ним, чтобы продол­жать борьбу против всякого фашизма, хотя бы это был и комфа­шизм…

Пере­одев­шись в штат­скую одежду и зако­пав наши воен­ные доку­менты, решили мы проехаться на англий­ских авто­ма­ши­нах. В то время – летом 1948 года, – через нашу зону часто проез­жали англий­ские воен­ные грузо­вики с англий­скими же солда­тами. Шофёр одной такой машины разре­шил и нам взобраться на неё, к тем восьми англий­ским солда­там, кото­рые там уже сидели… По дороге один из них пристал ко мне, чтобы я ему продал мои часы на память о счаст­ливо окон­чен­ной войне. Гово­рили мы, конечно, не по-русски и не по-англий­ски, а жестами и мими­кой. Я поста­рался ему объяс­нить, что часы я и даром отдам, лишь бы нам посчаст­ли­ви­лось благо­по­лучно пере­ехать совет­скую границу зоны.

По-види­мому, он понял меня, так как начал хлопо­тать около кучи мешков в тёмном углу машины, а потом пред­ло­жил нам туда пере­браться и прикрыл нас этими мешками. Так, под мешками, и проехали мы мимо совет­ских часо­вых. Машина оста­но­ви­лась уже у англий­ской погра­нич­ной заставы. Нас повели в кара­уль­ное поме­ще­ние. Начался допрос. Я расска­зал всё как было, начи­стую. Затем нас вежливо и даже друже­ски угостили сытным обедом. И только после этого сказали: «Вы русские, а потому должны ехать обратно в свою зону».

Легко им было так гово­рить, а каково-то было нам возвра­щаться туда, где нас ждали звер­ские допросы, изби­е­ние, СМЕРШ-и, смерть «за измену родине». Как им всё это объяс­нить, не зная языка? Англий­ский солдат имеет приказ, он действует по инструк­ции. Но мои часы всё же его заин­те­ре­со­вали. Как будто понял, что дам их ему без денег, лишь бы помог уйти подальше от родины.

Обра­до­ва­лись мы, успо­ко­и­лись, сидим и блажен­ствуем, поку­ри­вая англий­ские сига­ретки. Нако­нец, прихо­дит англи­ча­нин. Мы думали – за нами, вести нас куда-нибудь: мол, значит, понял наше дело, посо­чув­ство­вал и пожа­лел нас, вынуж­ден­ных бежать от своей родины, а оказа­лось, что он пришёл только за часами.

И повёл он нас к своему часо­вому на границе англо-совет­ской зоны. А когда довёл, повер­нулся и заша­гал обратно. Англий­ский часо­вой доста­вил нас к совет­скому посто­вому сержанту. Начали они между собой разго­ва­ри­вать, но больше мими­кой и жестами. Нако­нец, совет­ский сержант закри­чал: «Това­рищ майор, на минутку».

Вышел майор, кото­рому сержант объяс­нил, что англи­чане доста­вили двух чело­век «без бумаг». «Отправ­ляй обратно, нам не нужны люди без доку­мен­тов!» – распо­ря­дился майор. Видать, умница этот майор: чином не дорос, а ум – гене­раль­ский. Мы стоим, как немые: по-русски не пони­маем. Тогда майор стал объяс­нять жестами, повер­нул нас лицом к удаля­ю­ще­муся англий­скому часо­вому, махнул в том направ­ле­нии и сказал: «Топайте за ним!».

Мы и потоп­тали, да таким темпом, что догнали англи­ча­нина раньше, чем следо­вало. Вместо того, чтобы вместе с нами пора­до­ваться, он стал ругаться, да так сочно, что и нам понятно стало. Снова вернулся он нас к майору, кото­рому объяс­нил, что мы не «джер­мен», а «рошэн». Тогда майор успо­ко­ился: можно своих принять и без доку­мен­тов. Мы объяс­нили, что испу­га­лись и голоса лиши­лись, впер­вые увидав погоны – да ещё золо­тые: мы, мол, совет­ские граж­дане, бывшие воен­но­плен­ные из англий­ской зоны, спешим, мол, попасть на родину. Майор нам посо­чув­ство­вал и сейчас же отпра­вил в штаб диви­зии.

Там стали разго­ва­ри­вать построже, угро­жали, но бить – не били. Дали нам поме­ще­ние в подвале с пустыми бочками из-под пива, где сидело уже чело­век двадцать немцев и немок. Кормили нас хлебом, супом из воды и картошки с приме­сью обык­но­вен­ных мух. Скучно было сидеть без дела, стали ковы­рять мы кирпич­ную стену; через четыре дня долбежки обна­ру­жили пустоту, за кото­рой начи­на­лась другая капи­таль­ная стена. Обес­ку­ра­жен­ные этой неуда­чей, проси­дели мы в подвале двена­дцать дней. Затем нас пере­пра­вили на авто­ма­шине в распо­ря­же­ние отдела СМЕРШ-а в Магде­бурге.

На третий день, ещё до допроса, нас повели в баню, откуда нам удалось скрыться. Вско­чили в первый попав­шийся поезд, кото­рый шёл на Гарц. Здесь нам не реко­мен­до­вали пере­хо­дить границу, кото­рая днём и ночью усиленно охра­ня­лась. Меняем направ­ле­ние на Кронин­ген-Гельм­штадт. Неза­долго до нашего появ­ле­ния здесь, какая-то группа немцев прорва­лась на запад, нача­лась стрельба, и совет­ские погра­нич­ники броси­лись туда в погоню. В этом заклю­ча­лось наше счастье: полз­ком, по клевер­ному полю пере­бра­лись мы на англий­скую зону, возле города Реда, около Виль­фельд-Гутер­с­лоу. К англи­ча­нам пропало у нас дове­рие, и стали мы обхо­дить их, всё равно, как и совет­ских людей. Решили загля­нуть в лагерь Ди-Пи.

Группа «ди-пи» («пере­ме­щён­ных лиц») в лагере в Куфштайне (Австрия), вторая поло­вина 1940-х гг.

Покор­мить-то нас здесь покор­мили, но лагерь состоял из поля­ков и, конечно, наци­о­на­ли­стов, кото­рые нам заявили: «Тут русских нет; все русские должны ехать на родину». – Полу­чи­лось повто­ре­ние разго­во­ров с англи­ча­нами: русские – в Россию.

Поэтому решили мы смыться и отсюда, не напра­ши­ва­ясь на их госте­при­им­ство. Пошли на стан­цию. Сидим и ожидаем поезда, кото­рого нет и неиз­вестно, когда будет.

Нашу мирную идил­лию преры­вает группа поль­ских поли­цей­ских из того лагеря, где мы пообе­дали. Увидев нас, они навели на нас ружья и с криками и угро­зами пота­щили обратно в поль­ский лагерь. Здесь нас поса­дили под караул. Оказы­ва­ется, что после нашего ухода кто-то из поля­ков поднял шум, что мы шпионы. И нача­лась погоня за «совет­скими шпио­нами».

Cидим под замком. И смешно, и обидно! Но бежать не соби­ра­емся. Через три дня повезли «совет­ских шпио­нов» в лагерь Аугу­ст­дорф, возле Гутер­с­лоу – и сдали там совет­ской репа­три­а­ци­он­ной комис­сии.

Испа­риться отсюда не пред­став­ляло боль­шого труда. Добра­лись мы до города Гель­зен­кир­хена и здесь впер­вые нашли приста­нище в лагере Ди-Пи. В лице комен­данта лагеря мы нашли умного, отзыв­чи­вого чело­века, поняв­шего нашу беду. Это был един­ствен­ный чело­век на нашем пути приклю­че­ний, кото­рый оказал нам мораль­ную поддержку. А мы в ней так нужда­лись, ибо жили до сих пор как загнан­ные звери. Вот прошло уже три года с этого времени, улег­лись чувства недо­уме­ния и обиды, но и теперь ещё кажется, что «Запад» нас не поймёт нико­гда. Ну, как по посло­вице: сытый голод­ного не разу­меет.


Таков был прав­ди­вый, бесхит­рост­ный рассказ коман­дира совет­ской армии В.Ч.

Он – один из тех солдат и офице­ров совет­ской армии, кото­рые, бросая свои воен­ные звания, награды и приви­ле­гии, бегут на Запад, чтобы стать бесправ­ными Ди-Пи. Они бегут и тогда, когда знают даже, что их ждёт насиль­ствен­ный возврат, на расправу.

Бегут такие люди от безыс­ход­ного отча­я­ния, куда глаза глядят, – по старин­ной укра­ин­ской пого­ворке: хоть гирше, та инше. Бегут в неве­до­мый им мир, стис­нув до боли зубы, с писто­ле­том в кармане, пред­по­чи­тая, в край­нем случае, лучше погиб­нуть от собствен­ной руки, чем опять попасть в царство стали­низма.

А Запад до сих пор встре­чает такого беглеца вопро­сом, доста­точно ли он грамо­тен, чтобы иметь право на имми­гра­цию, и не явля­ется ли он добро­воль­ным членом Ликбез-а, обще­ства ликви­да­ции безгра­мот­но­сти, МОПР-а или госу­дар­ствен­ных проф­со­ю­зов СССР. И уж совсем как следо­ва­тель допра­ши­вает: не был ли осуж­дён за преступ­ле­ние, – спра­ши­вают у такого беглеца, – не был ли пионе­ром, комсо­моль­цем или, Боже упаси, членом ВКП(б). Если прихо­дят люди без копейки денег, оборван­ные, без доку­мен­тов, на них смот­рят очень подо­зри­тельно. Но если у такого беглеца имеется паспорт за подпи­сью Берия или его аген­тов, то ему могут скорее пове­рить, что он – враг дикта­туры гене­ра­лис­си­муса. Магия «бумаги», доку­мента!

Поделиться