Из жизни эмигрантов второй волны

Считать большинство эмигрантов «белыми» – некорректно. Конечно, многие из них действительно были антибольшевиками и симпатизировали либеральным или монархическим идеям – как, например, своеобразное движение младороссов. Но было также значительное число левой интеллигенции, которых даже революция с Гражданской войной не заставили отказаться от умеренных социалистических принципов.

Выходцы этой прослойки принадлежали обычно к двум партиям – либо эсерам, либо меньшевикам. Последние с 1921 по 1965 год непрерывно издавали журнал «Социалистический вестник» – сначала в Берлине, затем Париже и, наконец, Нью-Йорке. То есть даже само издание проделало типичный жизненный маршрут эмигранта первой волны.

Примерно так видели меньшевиков в СССР.
Обложка альбома «Лицо международного меньшевизма» советского художника-карикатуриста Виктора Дени, 1931 год.

Предлагаем вашему вниманию заметку А. Вересова из выпуска «Социалистического Вестника» за июнь–июль 1951 года с рассказом эмигранта следующей, второй волны – солдата-красноармейца, самовольно бежавшего на Запад из советской части в оккупированной Германии в 1948 году. Его история – типичный пример «ди-пи» эмигранта: от «dis­placed per­sons» («перемещённые лица») – так обозначали людей, попавших на территорию Германии в военный и послевоенный периоды и решивших остаться на Западе.


Обыкновенная история («новейшие»)

Как я бежал? Да ничего особенного – так же, как бежали тысячи других.

(Отвечает молодой лейтенант-украинец).

Победа нас не радовала: из дому приходили тревожные вести, и вскоре мы поняли, что никаких послаблений, никаких поблажек народу не будет и после победы над германским национал-социализмом. Свой, советский «социализм» начал показывать свой довоенный страшный лик.

С окончанием войны надзор за солдатами и офицерами резко усилился. Жить в этой обстановке – значило рисковать своей жизнью, рисковать без надобности, без пользы. Иное дело на войне, на фронте, в борьбе с врагом, а здесь нам угрожал удар ножом втихомолку, с тыла, от разных СМЕРШ-ей. Политработники усиленно вели беседы о дезертирстве (это после войны уже!), о том, что союзники возвращают обратно беглецов из советской армии. Мало кто этому верил, потому что верить не хотелось.

Эта усиленная агитация политработников сама по себе была подозрительна. Мы привыкли понимать всё наоборот: если ТАСС (еще 15 июня 1941 года) объявлял, что войны не будет – значит, война будет: и действительно, ровно через неделю – началось война… Если Сталин говорил на колхозном съезде: «Сын за отца не отвечает!» – то, значит, надо ждать чего-то обратного, т.е. какого-нибудь декрета, по смыслу которого будет выходить, что за политические преступления отвечает не только виновный, но и члены его семьи.

Мы не верили политработникам, что наши ещё вчерашние боевые союзники готовы нас выдать на явную смерть в подвалах СМЕРШ-а лишь за то, что мы хотели перебежать к ним, чтобы продолжать борьбу против всякого фашизма, хотя бы это был и комфашизм…

Переодевшись в штатскую одежду и закопав наши военные документы, решили мы проехаться на английских автомашинах. В то время – летом 1948 года, – через нашу зону часто проезжали английские военные грузовики с английскими же солдатами. Шофёр одной такой машины разрешил и нам взобраться на неё, к тем восьми английским солдатам, которые там уже сидели… По дороге один из них пристал ко мне, чтобы я ему продал мои часы на память о счастливо оконченной войне. Говорили мы, конечно, не по-русски и не по-английски, а жестами и мимикой. Я постарался ему объяснить, что часы я и даром отдам, лишь бы нам посчастливилось благополучно переехать советскую границу зоны.

По-видимому, он понял меня, так как начал хлопотать около кучи мешков в тёмном углу машины, а потом предложил нам туда перебраться и прикрыл нас этими мешками. Так, под мешками, и проехали мы мимо советских часовых. Машина остановилась уже у английской пограничной заставы. Нас повели в караульное помещение. Начался допрос. Я рассказал всё как было, начистую. Затем нас вежливо и даже дружески угостили сытным обедом. И только после этого сказали: «Вы русские, а потому должны ехать обратно в свою зону».

Легко им было так говорить, а каково-то было нам возвращаться туда, где нас ждали зверские допросы, избиение, СМЕРШ-и, смерть «за измену родине». Как им всё это объяснить, не зная языка? Английский солдат имеет приказ, он действует по инструкции. Но мои часы всё же его заинтересовали. Как будто понял, что дам их ему без денег, лишь бы помог уйти подальше от родины.

Обрадовались мы, успокоились, сидим и блаженствуем, покуривая английские сигаретки. Наконец, приходит англичанин. Мы думали – за нами, вести нас куда-нибудь: мол, значит, понял наше дело, посочувствовал и пожалел нас, вынужденных бежать от своей родины, а оказалось, что он пришёл только за часами.

И повёл он нас к своему часовому на границе англо-советской зоны. А когда довёл, повернулся и зашагал обратно. Английский часовой доставил нас к советскому постовому сержанту. Начали они между собой разговаривать, но больше мимикой и жестами. Наконец, советский сержант закричал: «Товарищ майор, на минутку».

Вышел майор, которому сержант объяснил, что англичане доставили двух человек «без бумаг». «Отправляй обратно, нам не нужны люди без документов!» – распорядился майор. Видать, умница этот майор: чином не дорос, а ум – генеральский. Мы стоим, как немые: по-русски не понимаем. Тогда майор стал объяснять жестами, повернул нас лицом к удаляющемуся английскому часовому, махнул в том направлении и сказал: «Топайте за ним!».

Мы и потоптали, да таким темпом, что догнали англичанина раньше, чем следовало. Вместо того, чтобы вместе с нами порадоваться, он стал ругаться, да так сочно, что и нам понятно стало. Снова вернулся он нас к майору, которому объяснил, что мы не «джермен», а «рошэн». Тогда майор успокоился: можно своих принять и без документов. Мы объяснили, что испугались и голоса лишились, впервые увидав погоны – да ещё золотые: мы, мол, советские граждане, бывшие военнопленные из английской зоны, спешим, мол, попасть на родину. Майор нам посочувствовал и сейчас же отправил в штаб дивизии.

Там стали разговаривать построже, угрожали, но бить – не били. Дали нам помещение в подвале с пустыми бочками из-под пива, где сидело уже человек двадцать немцев и немок. Кормили нас хлебом, супом из воды и картошки с примесью обыкновенных мух. Скучно было сидеть без дела, стали ковырять мы кирпичную стену; через четыре дня долбежки обнаружили пустоту, за которой начиналась другая капитальная стена. Обескураженные этой неудачей, просидели мы в подвале двенадцать дней. Затем нас переправили на автомашине в распоряжение отдела СМЕРШ-а в Магдебурге.

На третий день, ещё до допроса, нас повели в баню, откуда нам удалось скрыться. Вскочили в первый попавшийся поезд, который шёл на Гарц. Здесь нам не рекомендовали переходить границу, которая днём и ночью усиленно охранялась. Меняем направление на Кронинген-Гельмштадт. Незадолго до нашего появления здесь, какая-то группа немцев прорвалась на запад, началась стрельба, и советские пограничники бросились туда в погоню. В этом заключалось наше счастье: ползком, по клеверному полю перебрались мы на английскую зону, возле города Реда, около Вильфельд-Гутерслоу. К англичанам пропало у нас доверие, и стали мы обходить их, всё равно, как и советских людей. Решили заглянуть в лагерь Ди-Пи.

Группа «ди-пи» («перемещённых лиц») в лагере в Куфштайне (Австрия), вторая половина 1940-х гг.

Покормить-то нас здесь покормили, но лагерь состоял из поляков и, конечно, националистов, которые нам заявили: «Тут русских нет; все русские должны ехать на родину». – Получилось повторение разговоров с англичанами: русские – в Россию.

Поэтому решили мы смыться и отсюда, не напрашиваясь на их гостеприимство. Пошли на станцию. Сидим и ожидаем поезда, которого нет и неизвестно, когда будет.

Нашу мирную идиллию прерывает группа польских полицейских из того лагеря, где мы пообедали. Увидев нас, они навели на нас ружья и с криками и угрозами потащили обратно в польский лагерь. Здесь нас посадили под караул. Оказывается, что после нашего ухода кто-то из поляков поднял шум, что мы шпионы. И началась погоня за «советскими шпионами».

Cидим под замком. И смешно, и обидно! Но бежать не собираемся. Через три дня повезли «советских шпионов» в лагерь Аугустдорф, возле Гутерслоу – и сдали там советской репатриационной комиссии.

Испариться отсюда не представляло большого труда. Добрались мы до города Гельзенкирхена и здесь впервые нашли пристанище в лагере Ди-Пи. В лице коменданта лагеря мы нашли умного, отзывчивого человека, понявшего нашу беду. Это был единственный человек на нашем пути приключений, который оказал нам моральную поддержку. А мы в ней так нуждались, ибо жили до сих пор как загнанные звери. Вот прошло уже три года с этого времени, улеглись чувства недоумения и обиды, но и теперь ещё кажется, что «Запад» нас не поймёт никогда. Ну, как по пословице: сытый голодного не разумеет.


Таков был правдивый, бесхитростный рассказ командира советской армии В.Ч.

Он – один из тех солдат и офицеров советской армии, которые, бросая свои военные звания, награды и привилегии, бегут на Запад, чтобы стать бесправными Ди-Пи. Они бегут и тогда, когда знают даже, что их ждёт насильственный возврат, на расправу.

Бегут такие люди от безысходного отчаяния, куда глаза глядят, – по старинной украинской поговорке: хоть гирше, та инше. Бегут в неведомый им мир, стиснув до боли зубы, с пистолетом в кармане, предпочитая, в крайнем случае, лучше погибнуть от собственной руки, чем опять попасть в царство сталинизма.

А Запад до сих пор встречает такого беглеца вопросом, достаточно ли он грамотен, чтобы иметь право на иммиграцию, и не является ли он добровольным членом Ликбез-а, общества ликвидации безграмотности, МОПР-а или государственных профсоюзов СССР. И уж совсем как следователь допрашивает: не был ли осуждён за преступление, – спрашивают у такого беглеца, – не был ли пионером, комсомольцем или, Боже упаси, членом ВКП(б). Если приходят люди без копейки денег, оборванные, без документов, на них смотрят очень подозрительно. Но если у такого беглеца имеется паспорт за подписью Берия или его агентов, то ему могут скорее поверить, что он – враг диктатуры генералиссимуса. Магия «бумаги», документа!

Поделиться