Эмигрантская вобла

Когда неко­то­рое время назад Олег Кашин напи­сал крити­че­скую статью «Криста­ли­за­ция эмигра­ции» о совре­мен­ном состо­я­нии поли­ти­че­ской россий­ской эмигра­ции, мне вспом­ни­лась другая, клас­си­че­ская статья 95-летней давно­сти «Эмигрант­ская вобла» от другого русского злато­уста-эмигранта Миха­ила Арцы­ба­шева.

Как и кашин­ская статья, она тоже вызвала бурную реак­цию в русском загра­нич­ном мире. Однако если статья Олега посвя­щена критике совре­мен­ных россий­ских (или укра­ин­ских?) черес­чур актив­ных поли­так­ти­ви­стов, то статья Арцы­ба­шева, наобо­рот, крити­кует сред­него русского эмигранта 1920-х годов за то, что тот ушёл от поли­тики и погру­зился цели­ком в свои заботы.

Помимо критики эмигра­ции, Арцы­ба­шев сумми­рует состо­я­ние Русского зару­бе­жья на момент 1924 года, что пред­став­ляет, на мой взгляд, боль­ший инте­рес для иссле­до­ва­теля, чем эмигрант­ские лозунги за продол­же­ние борьбы с боль­ше­виз­мом. Михаил повто­ряет извест­ные нам и сего­дня тезисы о том, что не может быть русского чело­века без своего госу­дар­ства и что эмигрант обре­чён на вечные скита­ния по недру­же­люб­ной ему чужбине. Мне кажется, это в корне невер­ный подход. Мы все знаем довольно много успеш­ных и очень успеш­ных диас­пор — еврей­скую, армян­скую, китай­скую, поль­скую. Они зани­ма­ются и поли­ти­че­ской деятель­но­стью, но также сумели выстро­ить устой­чи­вые эмигрант­ские сооб­ще­ства.

С этим — что 95 лет назад, что сейчас — у русской диас­поры всё ещё проблемы. Но я бы не бросался в другую край­ность и не объяв­лял бы всех тех, кто не хочет бороться с «режи­мом», эмигрант­ской воблой. Без этой «воблы» (то есть эмигрант­ских масс) ника­кая диас­пора не сможет оказы­вать поли­ти­че­ского влия­ния. Но и без эмигрант­ских лиде­ров и публи­ци­стов диас­пора действи­тельно обре­чена только на то, чтобы оста­ваться безмолв­ной воблой.

Пиво и вобла. 1917 год, худож­ник Пётр Конча­лов­ский

Эмигрантская вобла
1.

Присни­лось мне, что я присут­ствую на засе­да­нии исто­ри­че­ского обще­ства, в трид­цать втором столе­тии. Один за другим выхо­дят на кафедру доклад­чики, почему-то все, как один, похо­жие на каких-то серых, беско­неч­ных ленточ­ных глистов, и гово­рят о русской эмигра­ции эпохи вели­кой октябрь­ской рево­лю­ции.

Но, как всегда во сне, всё это очень смутно, призрачно и странно. Я делаю неимо­вер­ные усилия, чтобы разо­брать, в чём дело, но речи орато­ров звучат глухо, как сквозь подушку, време­нами пере­ходя в какое-то тягу­чее, сплош­ное бормо­та­ние. Только иногда до меня доле­тают отдель­ные слова и фразы, но и в них нет ровно ника­кого смысла…

И вот, слышу я: — Вопреки уста­но­вив­ше­муся пред­став­ле­нию о милли­о­нах бежен­цев, хлынув­ших в Европу от ужасов боль­ше­виц­кого террора, эмигра­ция была очень немно­го­чис­ленна… С полной несо­мнен­но­стью удалось уста­но­вить лишь пребы­ва­ние в Париже извест­ного русского иссле­до­ва­теля проли­вов… профес­сора Милю­кова… Имеются слабые намеки на суще­ство­ва­ние в Праге эсеров­ской коло­нии… Что же каса­ется г-жи Куско­вой, то личность эту следует считать леген­дар­ной, ибо в против­ном случае пришлось бы признать возмож­ность её одно­вре­мен­ного пребы­ва­ния во всех центрах Европы…

— Что за вздор! хочу крик­нуть я, но губы мои не издают ни единого звука, а беско­неч­ный серый глист тянется дальше.

— Глав­ную массу русской эмигра­ции состав­ляли учаща­яся моло­дёжь и дети… Моло­дежь осела, глав­ным обра­зом, в Чехо­сло­ва­кии, очевидно, бывшей в ту эпоху рассад­ни­ком миро­вого просве­ще­ния, а дети, брошен­ные на произ­вол судьбы роди­те­лями бежен­цами, повсе­местно ютились под ёлками, специ­ально для этой цели насаж­да­е­мыми много­чис­лен­ными благо­тво­ри­тель­ными обще­ствами… Кое-какие данные застав­ляют думать, что в дрему­чих лесах восточ­ной Польши и в пусты­нях север­ной Африки бродили какие то одича­лые банды, по-види­мому русского проис­хож­де­ния, но об этом любо­пыт­ном явле­нии в жизни куль­тур­ного ХХ столе­тия не удалось полу­чить более точных сведе­ний… В Англии, Америке и других стра­нах света русская эмигра­ция вовсе не наблю­да­лась…

— Позвольте! снова и с тем же успе­хом пыта­юсь я прервать доклад­чика, но голос продол­жает с тягу­чей настой­чи­во­стью:

— Необ­хо­димо отме­тить чрез­вы­чайно высо­кий куль­тур­ный уровень русской эмигра­ции: она сплошь состо­яла из журна­ли­стов, студен­тов высших учеб­ных заве­де­ний и гене­ра­лов… Этим объяс­ня­ется, что все свои силы эмигра­ция отда­вала исклю­чи­тельно сбере­же­нию куль­тур­ных ценно­стей, зани­ма­ясь науками, искус­ствами и исто­рией… Гуман­ное евро­пей­ское обще­ство приняло несчаст­ных изгнан­ни­ков с такой тепло­той, что они чувство­вали себя на чужбине прекрасно и даже вовсе не помыш­ляли о возвра­ще­нии на родину…

— Это уже! слиш­ком громко сказал я и, как подо­бает в таких случаях, проснулся.


2.

Всё это, конечно, вздор и даже слиш­ком вздор. Но право же, когда-нибудь, изучая изъеден­ные време­нем и мышами комплекты русских газет, буду­щие исто­рики будут иметь полное осно­ва­ние придти к таким неле­пым выво­дам.

Мы знаем, что за грани­цей около двух милли­о­нов русских. Это — насе­ле­ние весьма недур­ного госу­дар­ства, в совре­мен­ном прибал­тий­ском стиле, и эта много­го­ло­вая чело­ве­че­ская масса чрез­вы­чайно разно­об­разна. В ней есть все, от высо­ко­ква­ли­фи­ци­ро­ван­ных пред­ста­ви­те­лей высшей куль­туры до перво­быт­ных детей природы.

Каза­лось бы, вся эта масса людей, оторван­ных от родной почвы, превра­тив­шихся в какое-то цыган­ству­ю­щее племя, должна была бы жить одной общей мечтой.

Кто бы ни был русский эмигрант — писа­тель, учёный, студент, гене­рал, спеку­лянт или рабо­чий — он должен пони­мать, что без родины он прежде всего — не чело­век.

Как бы ни отно­си­лись к нам куль­тур­ные народы Европы, мы для них всегда оста­немся надо­ед­ли­вым, тяжё­лым бреме­нем.

В милой Чехо­сло­ва­кии нас приве­чают, как разо­рив­шихся родствен­ни­ков; кое-где нас терпят, как незва­ных гостей; в иных стра­нах к нам отно­сятся опре­де­ленно враж­дебно, уродуя нашу жизнь всяче­скими огра­ни­чи­тель­ными мерами.

И мы, граж­дане вели­кой страны, ещё недавно влияв­шей на судьбы мира, мы, с гордо­стью произ­но­сив­шие слово Россия, вынуж­дены молча сносить всё — и ласку милых родствен­ни­ков, и снис­хо­ди­тель­ное презре­ние чужих, холод­ных людей и унизи­тель­ное изде­ва­тель­ство торже­ству­ю­щих мсти­те­лей за прошлое.

Каза­лось бы, при таких усло­виях, вся эмигрант­ская масса должна нахо­диться в состо­я­нии посто­ян­ного кипе­ния, одухо­тво­рен­ная одним стрем­ле­нием: восста­но­вить могу­ще­ство своей родины и тогда достойно отпла­тить и за ласки и за обиды.

Живя в России, я себе это так и пред­став­лял…

Что такое эмигранты… Это люди, кото­рые не могли прими­риться с боль­ше­виц­кой тира­нией и тяжкую свободу изгна­ния пред­по­чли суще­ство­ва­нию под бичами крем­лёв­ских пала­чей. Честь им и хвала!.. Самым бытием своим они дока­зы­вают, что ещё не весь русский народ превра­тился в бессло­вес­ный скот для чекист­ской бойни.

И вот, пока мы, оста­ю­щи­еся в Совде­пии, мы — несчаст­ные парии, тварь дрожа­щая, покорно лижем пятки своих мучи­те­лей, под дулом чекист­ского револь­вера, они, эмигранты, бодро и муже­ственно куют молот святой нена­ви­сти, кото­рым рано или поздно разо­бьют наши цепи.

Конечно, там есть пламен­ные трибуны, вожди, кото­рые наме­чают пути и возжи­гают священ­ный огонь, но за ними стоит вся эта могу­чая, живая, полная энер­гии и готов­но­сти к борьбе, милли­он­ная масса рядо­вых бойцов!..

Эта гроз­ная армия, вынуж­ден­ная временно отойти за пределы своей родины, реор­га­ни­зу­ется, наби­ра­ется сил для послед­него реши­тель­ного боя, и в оный день…

Так думал я, живя в России, откуда и выехал только для того, чтобы стать в ряды этой армии.

В комму­ни­сти­че­ском раю / на чужбине 1917–1939. Коллаж Clemence Taralevich (веду­щего рубрики), 2018 год

3.

О, как горько я ошибался!

Оказы­ва­ется, ника­кой такой армии вовсе нет!.. Нет и могу­чего духа нена­ви­сти… ничего нет!

Есть милли­он­ная масса какой-то безлич­ной и бессмыс­лен­ной воблы, кото­рая ищет спокой­ного, тихого затона, где бы она могла мирно и невоз­бранно метать свою икру.

Конечно, она нена­ви­дит боль­ше­ви­ков и мечтает о возвра­ще­нии на родину… Но нена­висть её — не пламен­ная нена­висть побеж­ден­ных бойцов, а малень­кая, бессиль­ная злость мелкой рыбёшки, потре­во­жен­ной с тёплого, наси­жен­ного места. И о родине она мечтает не потому, что это её вели­кая родина, а потому, что там ей под каждым лист­ком был готов и стол, и дом, а здесь она вынуж­дена вечно мучиться в погоне за крош­ками хлеба.

Она не пребы­вает в сонном покое. Нет. Она в посто­ян­ном и напря­жен­ном движе­нии. Беспо­койно шныряет она туда и сюда, тыча тупыми носами во все берега. Но эта рыбья суета — не более, чем поиски тёплой и удоб­ной норки.

Гово­рят, во Фран­ции хорошо!.. И вобла всей массой устрем­ля­ется во Фран­цию. Ах, нет!.. В Герма­нии куда лучше!.. Вобла сплош­ной плоти­ной движется на герман­скую отмель. Но у герман­ских бере­гов поды­ма­ется бурный прибой… клочьями летит гряз­ная пена, бурлят подвод­ные боль­ше­виц­кие тече­ния… Вы дума­ете, что вобла дружно устрем­ля­ется на помощь немцам против общего врага?.. Как бы не так! Она поспешно виляет хвостом, выпу­чив круг­лые, испу­ган­ные глаза, устрем­ля­ется в Чехо­сло­ва­кию, в Турцию, в Арген­тину, к черту на рога, но только туда, где безопас­нее, где подальше от боль­ше­ви­ков, где валюта крепче…


4.

Когда присмот­ришься к жизни эмигрант­ской массы, начи­на­ешь думать, что она совер­шенно прими­ри­лась со своей участью.

В этой массе мало кто думает о благе родины, о борьбе с боль­ше­ви­ками… Это было, но прошло. Теперь боль­шин­ство ведет себя так, как будто бы ника­кой родины нет, и надо устра­и­ваться на чужбине на всю жизнь.

Кто что может… конечно!.. Писа­тели и журна­ли­сты ищут изда­тельств, кото­рые могли бы опла­чи­вать более или менее прилично их романы, пове­сти, рассказы. Профес­сора и студенты возятся со своими универ­си­те­тами, учат и учатся, с голо­вой уйдя в свою школь­ную жизнь. Духо­вен­ство бере­жёт случайно уцелев­шие право­слав­ные церкви, крестит, венчает, хоро­нит. Люди физи­че­ского труда ищут рабо­тишки. Канце­ляр­щина пристра­и­ва­ется к иностран­ным банкам и присут­ствен­ным местам. Более или менее обес­пе­чен­ная обыва­тель­щина таска­ется по всему свету, в поис­ках тихого, недо­ро­гого уголка.

В конце концов, об этом уголке хлопо­чут все без исклю­че­ния. Ищут местечка, где бы можно было кормиться и коро­тать дни свои. Ищут и упорно наде­ются, что не здесь так там, не во Фран­ции, так в Брази­лии, или на остро­вах Ноа-Ноа, а где-нибудь устро­иться можно.

Надолго?.. Навсе­гда?..

Может быть, и навсе­гда!.. Ведь, это Маго­мет рассуж­дал, что если гора не идёт к нему, то он должен идти к горе… А мы не Маго­меты! Ежели родина не желает осво­бож­даться, то и Бог с ней. Прожи­вём и без родины. Ничего!..

Конечно, что и гово­рить, на чужбине не то, что дома!.. Дома не в пример лучше. Но раз в доме засели какие-то разбой­ники, то черт с ним, с таким домом!.. Кусо­чек хлеба везде найдется, а евро­пейцы не варвары… хоть и поиз­де­ва­ются, а не прого­нят. Да и куда прого­нишь?

И вот, каждый хлопо­чет сам о себе, с таким видом, точно и в самом деле устра­и­ва­ется тут навсе­гда.

Правда, тоск­ливо, всё-таки!.. Как хотите, а тоска по родине — это не выду­ман­ное чувство. Щемит, и здорово щемит!.. Свет­лым празд­ни­ком был бы тот день, когда, плюнув на все евро­пей­ские затоны, изму­чен­ная вобла могла бы двинуться к родным бере­гам. Об этом дне и мечтают, и гово­рят, и спра­ши­вают друг друга: когда же, нако­нец?..

Но для того, чтобы прибли­зить этот день, вобла, конечно, и хвостом не шеве­лит. Об этом она предо­ста­вила забо­титься кому-то другому.

Кому же?.. Вождям, конечно. На то они и вожди, чтобы спасть бедную воблу. Они уж там знают, как и что. Им виднее сверху.

И вот, когда чита­ешь русские газеты, действи­тельно, начи­нает казаться, будто вся русская эмигра­ция состоит из Милю­кова, Чернова, пары Позне­ров, да везде­су­щей г-жи Куско­вой.

Ибо только они прояв­ляют кое-какие признаки жизни, только они чего-то горя­чатся, о чём-то кричат, к чему-то зовут.

А вобла молчит, как будто её и вовсе нет на свете.

Так выгля­дела газета «За свободу», где был напе­ча­тан рассказ «Эмигрант­ская вобла»

5.

А это развра­щает. Это изоли­рует вождей от массы, превра­щает их в полко­вод­цев без армии, а всю русскую прессу превра­щает в какое-то «своё болото», живу­щее своей жизнью, не имею­щей ника­кой связи с жизнью эмигрант­ской массы.

Правда, об этой жизни, вернее об этом прозя­ба­нии, мы кое-что узнаём из газет. Мы знаем, что в праж­ском универ­си­тете столько-то тысяч студен­тов, обуча­ю­щихся полез­ным наукам. Мы знаем, сколько ёлок устро­ено было на Рожде­ство для детей русских бежен­цев. Много ёлок!.. Мы знаем, сколько пар штанов и боти­нок выдали бежен­цам попе­чи­тель­ные и иные россий­ские коми­теты. Кроме того, мы имеем вели­кое число объяв­ле­ний о ресто­ра­нах, с оркест­рами русских бала­ла­еч­ни­ков, о русских спек­так­лях, об изда­нии русских клас­си­ков, о русской водке в разных «русских угол­ках», о банках, пере­во­дя­щих куда угодно любую валюту.

Но о подлин­ной жизни — пере­жи­ва­ниях, мнениях эмигрант­ской массы — мы не знаем ровно ничего, ибо вобла молчит, и моно­по­лия на невоз­бран­ное выска­зы­ва­ние мнений принад­ле­жит огра­ни­чен­ной кучке более или менее бойких журна­ли­стов.

И эти журна­ли­сты добро­со­вестно варятся в собствен­ном соку. До мнений и чувств милли­он­ной массы эмигрант­ской им нет ника­кого дела. Их инте­ре­сует только взаим­ная грызня, и для них важно только то, что гово­рит Павел Нико­ла­е­вич и что возра­жает ему Изгоев, что болтает г-жа Кускова и какого мнения о Чернове Авксен­тьев.

Правда, они ещё делают попытки пристро­иться к разго­вору знат­ных иностран­цев, хвалят Мак-Дональда, ругают Пуан­карэ, читают нота­ции Ллойд-Джор­джу. Но знат­ные иностранцы не обра­щают на них ника­кого внима­ния, и они опять возвра­ща­ются к тому, что сказал Милю­ков и что отве­тил ему Изгоев.

А, между тем, они гово­рят и думают о вели­ких вопро­сах, от кото­рых зави­сит вся жизнь несчаст­ной воблы: о судьбе рево­лю­ции, о необ­хо­ди­мо­сти признать заво­е­ва­ния рево­лю­ции, о прими­ре­нии с боль­ше­ви­ками.

И потому, что масса молчит, они распус­ка­ются, загу­ля­ются, стано­вятся наглы и циничны. Россией они засло­няют боль­ше­ви­ков, они изде­ва­ются над санти­мен­таль­ной мора­лью, они воспе­вают реаль­ную поли­тику, для кото­рой деньги не пахнут. И когда кто-нибудь, свежий чело­век, ещё не уварив­шийся в этом болоте, начи­нает что-то бормо­тать о правде, о морали, о невоз­мож­но­сти подать руку пала­чам своей родины, они прини­мают это за личное оскорб­ле­ние и всей тяже­стью своей газет­ной моно­по­лии обру­ши­ва­ются на этого наив­ного чело­века.

И, распра­вив­шись с ним, опять — Милю­ков гово­рит, Изгоев возра­жает, г-жа Кускова прием­лет… без конца, без исхода, не давая никому отчета в своей нудной болтовне.

А вобла молчит.


6.

Бог с ним, с этими «вождями», до мозга костей сварив­ши­мися в собствен­ном соку. Я обра­ща­юсь к рядо­вой эмигра­ции с горь­ким упрё­ком.

Кто бы вы ни были — демо­краты, соци­а­ли­сты, эсеры, мень­ше­вики, монар­хи­сты, промыш­лен­ники, спеку­лянты, казаки, рабо­чие, просто интел­ли­генты — вас много, вы сила, и, в конце концов, суть в вас, а не в «Послед­них Ново­стях», или «Руле» с «Днями».

Ведь, это от вашего имени гово­рят все эти Милю­ковы и прочие. Без вас они нули и больше ничего. Кто бы стал прислу­ши­ваться к их словам, если бы за ними не пред­по­ла­га­лась ваша милли­он­ная масса?

Я пони­маю, что вам надо жить, и не вижу ничего худого не только в том, что вы рабо­та­ете, как кто может, но даже, если хотите, в том, что вы спеку­ли­ру­ете, чем можете.

Но должны же вы понять, что, как бы вы ни рабо­тали, как бы вы ни спеку­ли­ро­вали, вы нико­гда не устро­ите себе чело­ве­че­скую жизнь, пока будете скитаться по белу свету, в каче­стве пресло­ву­тых бежен­цев, людей, лишён­ных родины. Всегда и везде вы будете лишь более или менее терпи­мыми пари­ями среди свобод­ных граж­дан других госу­дарств.

Ваше спасе­ние не в том, что вы пристро­и­тесь где-то на работу или на службу, нажи­вёте сотню долла­ров, найдете тихень­кий и дешё­вень­кий курорт. Ваше спасе­ние в том, чтобы снова найти свою родину, един­ствен­ное место, где вы снова будете полно­прав­ными, полно­силь­ными людьми.

Но родина даром не даётся, и не дадут её вам Милю­ковы. Не дадут даже и Ллойд-Джор­джи. Вы должны её взять сами, а для этого необ­хо­димо бороться.

И прежде всего необ­хо­димо, чтобы вы не были бессло­вес­ной воблой, от имени кото­рой могут безвоз­бранно гово­рить все эти полу­вы­слан­ные и полу­по­слан­ные.

Как раз теперь момент ответ­ствен­ный, момент траги­че­ский. Кипит борьба вокруг вопроса о призна­нии боль­ше­ви­ков (Статья напи­сана в феврале 1924 г. – Прим.). Пони­ма­ете ли вы, что если боль­ше­вики будут признаны, то на долгие и долгие годы ваша участь решена. Или вы будете, как скот бессло­вес­ный сданы в боль­ше­виц­кие лапы, кото­рые на вашей шкуре выбьют побед­ный марш, или вы будете обре­чены на беско­нечно долгое время скита­ния по чужим домам, в каче­стве никому ненуж­ных, всем надо­ев­ших нищих.


Неболь­шая видео­за­пись межво­ен­ной Польши, в кото­рой прожи­вал Арцы­ба­шев

Эмигрант­ская масса должна сама опре­де­лить своё отно­ше­ние к этому роко­вому вопросу. Она должна или благо­сло­вить прием­лю­щих, или осудить их так, чтобы они не смели уже больше нико­гда юлить своими блудо­слов­ными языками.

Она должна опре­де­лить ясно и твердо, с кем она, кто её действи­тель­ный вождь, кто близок ей по духу и стрем­ле­ниям, чьи чувства она разде­ляет и кто может гово­рит от её имени.

Она должна пере­стать быть воблой и стать тем, что она есть — частью русского народа, созна­тельно веду­щего свою борьбу с тира­нами и пала­чами своей родины.

И пусть не гово­рят, что масса бессильна, что она не имеет возмож­но­сти выска­заться, поддер­жать тех, кто по её мнению прав, заста­вить замол­чать тех, кто облыжно спеку­ли­рует её именем.

В конце концов, масса довольно орга­ни­зо­вана. Везде есть коми­теты, универ­си­теты, различ­ные артели, орга­ни­за­ции. Везде устра­и­ва­ются собра­ния, лекции, собе­се­до­ва­ния, доклады.

Но кто то, трус­ли­вый или лука­вый, сказал, что все эти коми­теты и собра­ния должны быть аполи­тичны, что они должны избе­гать выяв­ле­ния стра­стей, вести себя тихо и мирно. И вобла пове­рила. Она соби­ра­ется только для того, чтобы прове­рить коли­че­ство роздан­ных штанов или послу­шать тех же Милю­ко­вых с Куско­выми. От своего мнения она воздер­жи­ва­ется, послу­шает и расхо­дится по домам, унося свои истин­ные чувства и мысли к своему чайному столу.

Нужно, чтобы масса просну­лась и сказала своё слово. Нужно, чтобы она поло­жила клеймо на те лбы, кото­рые этого заслу­жи­вают. Прежде, чем от её имени будут решать вопрос о призна­нии боль­ше­ви­ков, она должна сказать, кого из этих «реша­ю­щих» она сама признаёт, а кого отвер­гает.

Для этого у неё есть оружие. Для этого она должна отка­заться от глупой мысли о необ­хо­ди­мо­сти аполи­тич­ного воздер­жа­ния и требо­вать, чтобы все эти собра­ния и коми­теты не огра­ни­чи­ва­лись ни к чему, в конце концов, не веду­щей выда­чей штанов, а дали ей возмож­ность сорга­ни­зо­ваться для прямой цели, для борьбы. Дали ей возмож­ность прямо и резко выска­зы­ваться, выно­сить свои резо­лю­ции и резо­лю­ции эти обна­ро­до­вать.

Тогда выяс­нится, нако­нец, с кем идет эта масса, и это даст силы для борьбы одним, заста­вит поджать блуд­ли­вый хвост других.

Я знаю, конечно, что наши милые хозя­ева во всех стра­нах будут весьма недо­вольны и будут ставить всевоз­мож­ные препят­ствия на пред­мет сохра­не­ния тишины и спокой­ствия. Но если мы будем настой­чивы и не трус­ливы, то мы скоро заста­вим их считаться с тем, что мы русские, что мы имеем право громко решать вопросы своей судьбы, что они дают своё госте­при­им­ство людям, а не париям.

Газета «За свободу». Варшава, 1924 год
Михаил Арцы­ба­шев



Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала CHUZHBINA.

Поделиться