Литература, которой нет. Мнение Гайто Газданова

Мы продол­жаем знако­мить вас с лите­ра­тур­ным насле­дием русской эмигра­ции. В сего­дняш­нем выпуске — статья одного из лучших писа­те­лей эмигра­ции Гайто Газда­нова в журнале «Совре­мен­ные записки». Пишет Гайто о себе, своих собра­тьях — моло­дых писа­те­лях — и о состо­я­нии эмигрант­ской лите­ра­туры на момент сере­дины 1930-х годов. Статья вызвала бурле­ние среди тогдаш­ней публики, да и поныне на неё ссыла­ются круп­ные лите­ра­тур­ные имена земли русской, как, напри­мер, Захар Приле­пин.

На могиле контр­ре­во­лю­ции. Худож­ник Виктор Дени. 1920 год
Кажется, этот плакат подхо­дит по духу к статье Газда­нова, где он, в фигу­раль­ном смысле, опла­ки­вает лите­ра­туру на её могиле.

Выводы Газда­нова печаль­ные и даже слиш­ком песси­ми­сти­че­ские. Он считает, что стоя­щей эмигрант­ской лите­ра­туры прак­ти­че­ски не вышло, не считая Сирина-Набо­кова. С высоты 2019 года, когда значи­тель­ная часть зару­беж­ной лите­ра­туры и публи­ци­стики доступна каждому, когда можно срав­нить насле­дия разных волн эмигра­ции, стано­вится ясно, что отно­си­тельно уровня первой волны было куда падать. Вторая волна эмигра­ции была куль­турно слабее, хотя, скажем, третья по плодо­ви­то­сти и даро­ва­нию вполне себе не усту­пала первой (Лимо­нов, Довла­тов, Аксё­нов). Если гово­рить о совре­мен­ной эмигрант­ской лите­ра­туре, то круп­ных имён пока нет.

Возможно, дело в том, что в совре­мен­ной эмигрант­ской жизни отсут­ствует драма. Отлич­ный совре­мен­ный писа­тель Герман Саду­лаев расска­зы­вал в одной статье, что, когда он был в жюри одной из лите­ра­тур­ных премий и ему пришлось обозре­вать десятки произ­ве­де­ний совре­мен­ных писа­те­лей Русского зару­бе­жья, он обра­тил внима­ние, что даже стили­сти­че­ски нынеш­ний россий­ский писа­тель и его коллега-эмигрант уже ничем не отли­ча­ются в своих произ­ве­де­ниях. Веро­ятно, это так, однако я наде­юсь, что русскую зару­беж­ную куль­туру с лите­ра­ту­рой хоро­нить рано­вато. А пока пред­ла­гаю обра­титься к 60-му выпуску журнала «Совре­мен­ные записки» (Париж, 1936) и озна­ко­миться с тем, что думал моло­дой 33-летний Газда­нов, за плечами кото­рого уже был вели­ко­леп­ный роман 1929 года «Вечер у Клэр» — его стоит иметь на книж­ной полке каждому люби­телю русской лите­ра­туры.

«Совре­мен­ные записки» — глав­ный лите­ра­тур­ный журнал эмигра­ции (1920−1940), где публи­ко­ва­лись прак­ти­че­ски все значи­мые публи­ци­сты Русского зару­бе­жья.
Руко­вод­ство журнала отли­ча­лось право­э­се­ров­скими взгля­дами, и поэтому ради­кально левые и ради­кально правые мнения в редак­ци­он­ной поли­тике отсе­ка­лись.

О молодой эмигрантской литературе

Уже не впер­вые за послед­ние годы нам прихо­дится присут­ство­вать при одном удиви­тель­ном споре, в кото­ром споря­щие выска­зы­вают сужде­ния общего и част­ного порядка, изла­гают программы, наме­чают пути и так далее. Удиви­тельно в споре, однако, не это, а то, что пред­мета спора вообще не суще­ствует. Вместо него есть чисто абстракт­ное пред­став­ле­ние о том, что должно быть — и что, стало быть, есть — либо явное недо­ра­зу­ме­ние, либо, нако­нец, чрез­вы­чайно произ­воль­ное толко­ва­ние слова «лите­ра­тура». Это спор о моло­дой эмигрант­ской лите­ра­туре.

Если отбро­сить изло­же­ние лите­ра­тур­ных возмож­но­стей и дости­же­ний в сосла­га­тель­ном накло­не­нии; если считаться только с факти­че­ски суще­ству­ю­щим мате­ри­а­лом; если отка­заться зара­нее от всех апри­ор­ных поло­же­ний и сужде­ний о столь же претен­ци­оз­ной, сколь необос­но­ван­ной «миссии эмигрант­ской лите­ра­туры», — то придётся конста­ти­ро­вать, что за шест­на­дцать лет пребы­ва­ния за грани­цей не появи­лось ни одного сколько-нибудь круп­ного моло­дого писа­теля. Есть только одно исклю­че­ние — Сирин, но о его случае стоит пого­во­рить особо. Вся осталь­ная «продук­ция» моло­дых эмигрант­ских лите­ра­то­ров может быть названа лите­ра­ту­рой только в том услов­ном смысле, в каком гово­рят о «лите­ра­туре по вопросу о свекле» или «лите­ра­туре по вопросу о двига­те­лях внут­рен­него сгора­ния», — то есть о сово­куп­но­сти выпу­щен­ных книг, в данном случае имею­щих неко­то­рый, их объеди­ня­ю­щий, белле­три­сти­че­ский признак.

Есть множе­ство изви­ни­тель­ных причин, обуслов­ли­ва­ю­щих возмож­ность спора об эмигрант­ской лите­ра­туре; мы знаем, что боль­шин­ство сужде­ний совре­мен­ни­ков осно­ваны всегда на недо­ра­зу­ме­ниях, на свое­об­раз­ном лите­ра­турно-обще­ствен­ном психозе и на вполне понят­ной абер­ра­ции. В исто­рии лите­ра­туры мы знаем случаи, когда такие сужде­ния совре­мен­ни­ков оста­ются навсе­гда; отсюда незыб­ле­мые лите­ра­тур­ные репу­та­ции, не выдер­жи­ва­ю­щие, по суще­ству, ника­кой критики. Приме­ров можно приве­сти сколько угодно: начи­ная от Буало, кото­рого «Поэти­че­ское искус­ство» есть просто собра­ние общих мест самого дурного тона, Руссо, «Испо­ведь» кото­рого свиде­тель­ствует о несо­мнен­ной огра­ни­чен­но­сти автора — при бесспор­ном огром­ном таланте и искрен­но­сти, — и кончая чрез­вы­чайно спор­ными, мягко говоря, для русской лите­ра­туры «Выбран­ными местами из пере­писки с друзьями» Гоголя или «Днев­ни­ком писа­теля» Досто­ев­ского. В совсем недав­ние времена прихо­ди­лось слышать и читать множе­ство раз — Блок, Белый, Соло­губ, Брюсов, Гиппиус — в то время, как ценность этих поэтов не только не одина­кова, но, напри­мер, Блок так же несо­из­ме­рим с Брюсо­вым или Соло­гу­бом, как Пушкин с Дель­ви­гом, хотя, конечно, Дель­виг в свою очередь несо­мненно значи­тель­нее Брюсова. Это одно из бесчис­лен­ных лите­ра­тур­ных недо­ра­зу­ме­ний. Сумма таких обще­при­знан­ных и приня­тых недо­ра­зу­ме­ний обра­зует суще­ствен­ную и довольно проч­ную систему уста­но­вив­шихся взгля­дов на каждый данный отре­зок времени в лите­ра­туре; и необ­хо­димо неко­то­рое усилие, чтобы преодо­леть сопро­тив­ле­ние этой проч­ной системы. Недо­ра­зу­ме­ния эти каса­ются не только собственно лите­ра­туры: сюда входят пред­став­ле­ния о лите­ра­тур­ной и обще­ствен­ной среде, роли тех или иных вопро­сов в разви­тии какого-либо лите­ра­тур­ного тече­ния и так далее.

И в послед­ние месяцы мы — в кото­рый раз? — были призваны иметь сужде­ние по поводу послед­него по счёту лите­ра­турно-эмигрант­ского недо­ра­зу­ме­ния. Статья Степуна в «Новом граде» в этом смысле чрез­вы­чайно пока­за­тельна. Не входя в обсуж­де­ние её основ­ного смысла, следует прежде всего указать, что она направ­лена в пустое простран­ство. Между прочим, даже если пред­по­ло­жить на минуту суще­ство­ва­ние тех, к кому обра­щено воззва­ние Степуна, — пришлось бы конста­ти­ро­вать, что эта пред­по­ла­га­е­мая лите­ра­тура призыва бы не поняла и не услы­шала бы; и ряд совер­шенно ныне арха­и­че­ских поня­тий эпохи начала столе­тия, кото­рыми опери­рует Степун, не мог бы найти места в нынеш­ней лите­ра­туре. Не только потому, что абсо­лют­ная ценность этих поня­тий претер­пела какие-то изме­не­ния, но и потому, что созна­ние тепе­реш­него поко­ле­ния им, так сказать, биоло­ги­че­ски чуждо; и они так же далеки от него, как от спора патри­арха Никона со старо­об­ряд­цами. Но дело даже не в этом, а в отсут­ствии лите­ра­туры. Пригла­шаю чита­теля отка­заться на время от его привыч­ных взгля­дов и попы­таться судить об этом так, как если бы речь шла о пред­мете, нас впер­вые зани­ма­ю­щем. И на первый вопрос — почему нет лите­ра­туры — ответ, мне кажется, найти нетрудно.

Гайто Газда­нов в моло­дые годы

Заме­тим, прежде всего, что русская эмигрант­ская лите­ра­тура с самого начала была постав­лена в усло­вия исклю­чи­тельно небла­го­при­ят­ные; первое из них — ничтож­ное коли­че­ство чита­те­лей, о куль­тур­ных требо­ва­ниях и коли­че­стве кото­рых нам сооб­щали данные, совер­шенно несо­от­вет­ству­ю­щие действи­тель­но­сти. Можно сказать, что нам навя­зали обяза­тель­ное пред­став­ле­ние о куль­тур­ной массе русских чита­те­лей за грани­цей, ни в малей­шей степени не похо­жее на вещи реаль­ные. Куль­тур­ные массы эмигрант­ских чита­те­лей есть очеред­ной миф, может быть, не лишён­ный прият­но­сти для наци­о­наль­ного само­лю­бия, но именно миф. В самом деле, откуда бы взяться этой массе? Если даже считать дока­зан­ным то — весьма спор­ное — поло­же­ние, что боль­шин­ство людей, выехав­ших шест­на­дцать лет тому назад за границу, принад­ле­жало к интел­ли­ген­ции, то за эти годы загра­нич­ная жизнь этих людей, в част­но­сти, необ­хо­ди­мость чаще всего физи­че­ского труда, произ­вела их несо­мнен­ное куль­тур­ное сниже­ние. Неверно то, что бывшие адво­каты, проку­роры, доктора, инже­неры, журна­ли­сты и так далее, став рабо­чими или шофё­рами такси, сохра­нили связь с тем соот­вет­ству­ю­щим куль­тур­ным слоем, к кото­рому они раньше принад­ле­жали. Наобо­рот, они по своей психо­ло­гии, «запро­сам» и взгля­дам прибли­зи­лись почти вплот­ную к тому классу, к кото­рому нынче принад­ле­жат и от кото­рого их, в смысле их тепе­реш­него куль­тур­ного уровня, отде­ляет только разница языка. И мы не имеем права предъ­яв­лять к ним какие бы то ни было требо­ва­ния. Их исчез­но­ве­нием — к сожа­ле­нию, безвоз­врат­ным — частично объяс­ня­ется то траги­че­ское поло­же­ние русской лите­ра­туры за грани­цей, в кото­ром она нахо­дится.

Это одна сторона вопроса — отсут­ствие чита­те­лей; но при всей своей важно­сти и суще­ствен­но­сти не это, мне кажется, явля­ется глав­ной причи­ной русского лите­ра­тур­ного беспло­дия. Страш­ные собы­тия, кото­рых нынеш­ние лите­ра­тур­ные поко­ле­ния были свиде­те­лями или участ­ни­ками — разру­шили все те гармо­ни­че­ские схемы, кото­рые были так важны, все эти «миро­воз­зре­ния», «миро­со­зер­ца­ния», «миро­ощу­ще­ния» и нанесли им непо­пра­ви­мый удар. И то, в чём были уверены преды­ду­щие поко­ле­ния и что не могло вызы­вать ника­ких сомне­ний, — сметено как будто бы окон­ча­тельно. У нас нет нынче тех соци­ально-психо­ло­ги­че­ских устоев, кото­рые были в своё время у любого сотруд­ника какой-нибудь воло­год­ской либе­раль­ной газеты (если тако­вая суще­ство­вала); и с этой точки зрения, он, этот сотруд­ник, был богаче и счаст­ли­вее его потом­ков, живу­щих в куль­тур­ном — срав­ни­тельно — Париже.

В статье «Что такое искус­ство», подверг­ну­той жесто­кой критике всеми людьми «эсте­ти­че­ских» миро­воз­зре­ний, Толстой — к слову сказать, пони­мав­ший в лите­ра­туре больше, чем все русские эстеты, вместе взятые — опре­де­ляя глав­ные каче­ства писа­теля, третьим усло­вием поста­вил «правиль­ное мораль­ное отно­ше­ние автора к тому, что он пишет» (цити­рую по памяти). В самом широ­ком и свобод­ном толко­ва­нии это поло­же­ние есть не требо­ва­ние или поже­ла­ние, а один из зако­нов искус­ства и одно из усло­вий возмож­но­сти твор­че­ства.

И совер­шенно так же, как нельзя постро­ить какую-либо науч­ную теорию, не приняв пред­ва­ри­тельно ряда поло­жи­тель­ных данных, хотя бы времен­ных, — так нельзя создать произ­ве­де­ние искус­ства вне какого-то внут­рен­него мораль­ного знания.

И именно его теперь нет.

Я не хотел бы быть поня­тым слиш­ком буквально: повто­ряю, необ­хо­ди­мость этого мораль­ного знания есть одна из «кате­го­рий» искус­ства, а не что-либо другое, тезис какого-нибудь, напри­мер, лите­ра­тур­ного направ­ле­ния. Вне этого ника­кое подлин­ное искус­ство невоз­можно; ника­кая подлин­ная лите­ра­тура невоз­можна. Это не значит, что писа­тели пере­стают писать. Но глав­ное, что мы требуем от лите­ра­туры, в её неев­ро­пей­ском, а русском пони­ма­нии, из неё вынуто и делает её неин­те­рес­ной и блед­ной.

Если пред­по­ло­жить, что за грани­цей были бы люди, способ­ные стать гени­аль­ными писа­те­лями, то следо­вало бы, продол­жая эту мысль, прийти к выводу, что им нечего было бы сказать; им поме­шала бы писать «чест­ность с самим собой». Толстов­ское требо­ва­ние «правиль­ного мораль­ного отно­ше­ния», менее абсо­лют­ное, чем необ­хо­ди­мость «рели­ги­озно-целост­ного» миро­воз­зре­ния, сейчас невы­пол­нимо. Не берусь судить, есть ли среди моло­дых эмигрант­ских писа­те­лей потен­ци­аль­ные гении; мне это пред­став­ля­ется тем менее веро­ят­ным, что за всё время изда­тель­ской деятель­но­сти за грани­цей не появи­лось ни одной значи­тель­ной книги, на кото­рую можно было бы указать, как на дока­за­тель­ство суще­ство­ва­ния моло­дой эмигрант­ской лите­ра­туры. Я выде­лил Сирина. Но он оказался возмо­жен только в силу особен­но­сти, чрез­вы­чайно редкого вида его даро­ва­ния — писа­теля, суще­ству­ю­щего вне среды, вне страны, вне всего осталь­ного мира. Но и то, конечно, в его искус­ствен­ном мире есть тот психо­ло­ги­че­ский point de départ (с фр. — «отправ­ная точка». — Ред.), кото­рого нет у других и кото­рый другими не может быть ни принят, ни усвоен, так как явля­ется ценно­стью только этого замкну­того круга твор­че­ства. И к моло­дой эмигрант­ской лите­ра­туре Сирин не имеет ника­кого отно­ше­ния.

Гайто Газда­нов в пожи­лом возрасте

Было бы, конечно, непра­вильно сказать, что за грани­цей совер­шенно нет моло­дого лите­ра­тур­ного поко­ле­ния. Есть, конечно, «труже­ники» и «труже­ницы» лите­ра­туры; но только какое же это имеет отно­ше­ние к искус­ству? Для этого поко­ле­ния харак­терно почти­тель­ное отно­ше­ние ко всему тому лите­ра­турно-консер­ва­тив­ному насле­дию, кото­рое было выве­зено из России пред­ста­ви­те­лями стар­шего поко­ле­ния и ныне благо­по­лучно суще­ствует за грани­цей. Каза­лось бы, после всего, что мы видели и пере­жили, нельзя уже писать вещи, кото­рые, не имея отно­ше­ния к вечно­сти, были бы инте­ресны и даже в извест­ной мере свое­вре­менны, скажем, в 1909-м или 1910-м году; но именно такие книги пишутся больше всего. Моло­дое поко­ле­ние не полу­чив­шейся эмигрант­ской лите­ра­туры всецело усво­ило гото­вые лите­ра­тур­ные и соци­аль­ные прин­ципы стар­ших писа­те­лей эмигра­ции, принад­ле­жа­щих в своем боль­шин­стве к доре­во­лю­ци­онно-провин­ци­аль­ной лите­ра­тур­ной школе. Помимо несо­мнен­ной уста­ре­ло­сти этого лите­ра­тур­ного направ­ле­ния, в таком послуш­ном усво­е­нии есть ещё одна очень важная сторона. Всякий писа­тель должен прежде всего создать в своём твор­че­ском вооб­ра­же­нии целый мир, кото­рый, конечно, должен отли­чаться от других — и только потом о нём стоит, быть может, расска­зы­вать; об этом, однако, боль­шин­ство труже­ни­ков не подо­зре­вает — и хорошо делает. Иначе им оста­лось бы бросить лите­ра­туру и ехать в Параг­вай. А между тем, это не Бог весть какое откро­ве­ние; это объяс­нял моло­дому Мопас­сану даже Флобер, кото­рый, как известно, не отли­чался особой гени­аль­но­стью мысли.

Не надо требо­вать от эмигрант­ских писа­те­лей лите­ра­туры — в том смысле слова, в каком лите­ра­ту­рой назы­вали твор­че­ство Блока, Белого, Горь­кого. Выпол­не­ние этого требо­ва­ния не только непо­сильно, но и невоз­можно. Следует ли напо­ми­нать ещё один раз, что куль­тура и искус­ство суть поня­тия дина­ми­че­ские — здесь же движе­ние оста­но­ви­лось шест­на­дцать лет тому назад и с тех пор не возоб­нов­ля­лось. Зарож­де­ние лите­ра­тур­ных тече­ний пред­по­ла­гает столк­но­ве­ние различ­ных взгля­дов на искус­ство, лирику, поэзию, прозу. Этого столк­но­ве­ния тоже нет. Нако­нец, глав­ное: твор­че­ство есть утвер­жде­ние; и — по всей чест­но­сти — этого утвер­жде­ния нет. Конечно, и в эмигра­ции может появиться насто­я­щий писа­тель — я уже указы­вал на обще­из­вест­ный пример Сирина. Но ему будет не о чем ни гово­рить, ни спорить с совре­мен­ни­ками; он будет идеально и страшно один. Речь же о моло­дой эмигрант­ской лите­ра­туре совер­шенно беспред­метна. Только чудо могло спасти это моло­дое лите­ра­тур­ное поко­ле­ние; и чуда — ещё раз — не произо­шло. Живя в одичав­шей Европе, в отча­ян­ных мате­ри­аль­ных усло­виях, не имея возмож­но­сти участ­во­вать в куль­тур­ной жизни и учиться, поте­ряв после долго­лет­них испы­та­ний всякую свежесть и непо­сред­ствен­ность воспри­я­тия, не будучи способно ни пове­рить в какую-то новую истину, ни отри­цать со всей силой тот мир, в кото­ром оно суще­ствует, — оно было обре­чено. Возможно, что в этом есть неко­то­рая исто­ри­че­ская спра­вед­ли­вость; возможно, что его жесто­кий опыт послу­жит для кого-то уроком. Но с этим трудно прими­риться; и есте­ствен­нее было бы пола­гать, что оно заслу­жило лучшую участь, нежели та, кото­рая выпала на его долю — в Берлине, Париже, Лондоне, Риге, в центрах той евро­пей­ской куль­туры, при вырож­де­нии кото­рой мы присут­ствуем в каче­стве равно­душ­ных зрите­лей.

Гайто Газда­нов



Подроб­нее о Гайто Газда­нове читайте в нашем обзоре десяти «самых-самых» русских эмигран­тов.

Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала CHUZHBINA.

Поделиться