«Таинственный американец» Зинаиды Гиппиус

И снова у нас в рубрике лите­ра­тур­ная звезда Сереб­ря­ного века и межво­ен­ного русского Парижа — Зина­ида Гиппиус c лёгкой летней мело­дра­ма­ти­че­ской исто­рией 1930-х годов. Её рассказ «Таин­ствен­ный амери­ка­нец», впер­вые опуб­ли­ко­ван­ный в 1935 году в русско­языч­ной газете Риги «Сего­дня», слеп­лен из вечного сюжета про Золушку, сдоб­рен голли­вуд­ской прямо­ли­ней­но­стью, но стоит на креп­кой основе из реалий жизни простых русских женщин-эмигран­ток фран­цуз­ской столицы.

Прошло 85 лет с момента собы­тий рассказа, а русские дамы, похоже, не сильно изме­ни­лись за это время. Где только нам не встре­ча­ется сюжет с девуш­кой, кото­рая вот вроде встре­тила идеаль­ного (часто иностран­ного) бога­того принца… а он ей не подхо­дит, и часто она даже не может сама себе отве­тить, почему.

Зина­ида Гиппиус пери­ода межво­ен­ной эмигра­ции в Париже на обложке книги 1971 года

Подоб­ный сюжет есть и в прилич­ном совет­ском кино («Служеб­ный роман»), и в каждой второй низко­сорт­ной теледраме, что ежедневно идёт на госка­на­лах. Встре­чал я такие исто­рии и в совре­мен­ных учеб­ни­ках по русскому для иностран­цев, ну и, разу­ме­ется, в реаль­ной жизни. Сенти­мен­таль­ность, драма­тич­ность, непо­сле­до­ва­тель­ность женщин… Может быть, потому мы их и любим?..


Таинственный американец

Боль­шая комната — зала, несколько сарай­ного вида, с десят­ком простых столи­ков. Вход прямо со двора. Это столо­вая бывшего ресто­рана «Хлеб да соль». Бывшего — потому что энер­гич­ная Любовь Ивановна, когда дела пошли хуже, пере­вела его в другое поме­ще­ние, простец­кое, в другой квар­тал, на окра­ине; и теперь уже не ресто­ран, а просто «дешё­вые обеды»; кормёжка всякого русского люда, мало­до­ста­точ­ного. Из своего длин­ного назва­ния учре­жде­ние это сохра­нило послед­нее слово: звалось посто­ян­ными посе­ти­те­лями попро­сту «Соль».

Дела, таки, шли неважно, особенно летом. И неиз­вестно, как бы Любовь Ивановна вывер­ты­ва­лась, если б не удач­ные на кухне помощ­ницы; тем более, что любила чистоту и даже чинную элегант­ность: в столо­вой служили две прехо­ро­шень­кие барышни, из знако­мых домов, да третья, её дочь, Марина: выдер­жав башо (экза­мен на атте­стат зрело­сти. — Прим.), сама решила остаться при столо­вой, помо­гать матери.

Участие в конкур­сах красоты были одной из отду­шин от тяже­лой жизни на чужбине для простых русских деву­шек. Стра­ница из выпуска париж­ского журнала «Иллю­стри­ро­ван­ная Россия», 1935 год

Катя и Таня были, по правде сказать, барыш­нями с претен­зи­ями. Изящ­ная Таня попала даже год тому назад в какие-то «коро­левы», или «мисс» (что ей прак­ти­че­ски нисколько не помогло); бойкая чёрнень­кая Катя тоже была очаро­ва­тельна; обе скучали среди непре­зен­та­бель­ной публики в «Соль» — да что ж поде­ла­ешь, нынче службу другую не скоро найдёшь… Товарка их, Марина, была млад­шая, и «дичок»; барышни считали её дурнуш­кой. И правда, куда же этой круг­ло­ли­цей полу­де­вочке с пепельно-бело­ку­рой косой за плечами, до Тани или Кати! Брови, тёмные, были у неё так чисты, что Таня непре­менно-то бы их выщи­пала, но Марина этого не пони­мала.

С неко­то­рого времени, впро­чем, барыш­ням не было так скучно: их заин­те­ре­со­вал («заин­три­го­вал», по выра­же­нию Кати) новый, посто­ян­ный посе­ти­тель. Уж одно то, что он был иностра­нец, и вовсе не фран­цуз, но амери­кан­ский рабо­чий, каза­лось любо­пыт­ным. Почему амери­ка­нец — и вдруг рабо­тает у Пежо? И почему он так акку­ратно появ­ля­ется в «Соль», с удоволь­ствием глотает жирный борщ со смета­ной, морков­ные пироги, маслит кашу? И почему он всегда один? С виду он был насто­я­щий амери­ка­нец: широ­ко­кост­ный, бритое лицо, — пожа­луй, краси­вое; только на лбу глубо­кий, от брови, шрам, не особенно его, впро­чем, портив­ший.

Русское кафе на париж­ском Монмартре. Обложка журнала «Иллю­стри­ро­ван­ная Россия», 1927 год

Амери­ка­нец был вежлив, привет­лив, прекрасно гово­рил по-фран­цуз­ски. И так как часто оста­вался послед­ним, за круж­кой пива, то барышни с ним неза­метно подру­жи­лись. Не то, что подру­жи­лись, а всё больше стали с ним разго­ва­ри­вать, приса­жи­ва­лись, в свобод­ное время, к его столику, и этому он, видимо, радо­вался. Завод­чи­цей была Катя, но даже Марина скоро пере­стала дичиться: он так инте­ресно расска­зы­вал об Африке! Любо­пыт­ная Катя не Афри­кой инте­ре­со­ва­лась: ей, да и Тане, хоте­лось бы, чтоб амери­ка­нец объяс­нил, кто он, зачем в Париже, почему выбрал «Соль» — русскими инте­ре­су­ется? Но ничего, кроме уже извест­ного, — т.е. что он рабо­чий у Пежо и зовут его Билл Карр, — барышни не узнали: амери­ка­нец как-то умел весело не отве­чать на расспросы. Однако, болтать с ним или слушать его рассказы о разных стра­нах было забавно, барыш­ням он нравился. Но когда он уходил, акку­ратно распла­тив­шись в кассе за обед (лишнего ничего не брал, кроме пива) — барышни разго­ва­ри­вали о нём.

— По-моему, — сказала раз Таня, — он комму­нист. И как-нибудь на службе у Москвы. Рассле­дует жизнь эмигран­тов. Мы ему о нас всё расска­зы­ваем, а он — ведь ничего!

— Какие глупо­сти! Что ему здесь рассле­до­вать? — фырк­нула Катя. — Все и так на ладони, очень мы боль­ше­ви­кам инте­ресны! Уж не похи­тить ли тебя, за красоту, соби­ра­ются? Нет, милая, я думаю другое…

Таня и Марина погля­дели на неё с ожида­нием, — такой был у неё значи­тель­ный вид.

— Я думаю, — начала Катя, пони­зив голос, — что он — ганг­стер.

— Как, ганг­стер? — тихо вскрик­нула Таня.

— Да. Все признаки. Вы ничего не чита­ете, а я знаю, совре­мен­ная Америка не один Холли­вуд. Это наш м-р Билл — один шрам его чего стоит, и путе­ше­ствия его, и какая-то куль­тур­ность. Очевидно, бежал и во Фран­ции скры­ва­ется. Здесь, среди русских, ему всего безопас­нее. Бог знает, что он там, у себя наде­лал…

Амери­кан­ский ганг­стер на постере амери­кан­ского фильма «Born Reckless» 1930 года

— А как же… почему же он рабо­тает, и бедный? — прошеп­тала Таня. — Они, ведь, бандами, и милли­о­неры, и друг другу помо­гают…

Катя несколько смути­лась.

— Мало ли… Сего­дня он богач, а завтра, если его поли­ция ищет, послед­ний бедняк, и с бандой не может сооб­щаться.

— А что ему сделают, когда найдут? — неожи­данно спро­сила Марина, насу­пив брови.

— Элек­три­че­ский стул, это известно; если Америке выда­дут.

На другой день, когда Билл привет­ливо и привычно барыш­ням заулы­бался, лицо Тани выра­зило нере­ши­тель­ный испуг. Марина, напро­тив, каза­лась особенно забот­ли­вой, лишь Катя была спокойна, как всегда. Столо­вая, в этот день, скоро опустела; барышни, одна за другой, подсели к столику Билля, — его столик был в даль­нем углу, под окном… Амери­ка­нец погля­дел на Таню и вдруг спро­сил: почему она в дурном настро­е­нии? Катя не дала ей отве­тить, вооду­шев­лённо приня­лась жало­ваться: как трудно им живётся, и всё хуже, и бедность, и страна чужая… Таня в Холли­вуд могла бы попасть, — «ведь краси­вая, правда?», а вместо того гряз­ную посуду моет…

— Вы тоже очень красивы, — сказал Билл, улыба­ясь.

— А что наша красота? Вот, если б повезло, за вашего сооте­че­ствен­ника, только насто­я­щего амери­канца, бога­того, замуж выско­чить… Я бы сейчас, хоть за столет­него Форда… Да где они? Насто­я­щие к нам не ходят…

— Очень инте­ресно, — сказал Билл без улыбки и приба­вил: — Хорошо, что я не «насто­я­щий». Если б и разбо­га­тел, на вас бы не женился.

Катя вспых­нула, обиде­лась.

— О! вы — если и превра­ти­тесь опять в внезап­ного богача, мы с Таней сами вас не поже­лаем. Такие внезап­ные пере­мены поло­же­ний не внушают дове­рия.

— Моё поло­же­ние нико­гда ещё не изме­ня­лось.

Таня, поняв­шая намек, взгля­нула на подругу: какой же ганг­стер? Просто неудач­ник. Очень мил, а в сущно­сти мало инте­ре­сен. Но Марина была, кажется, другого мнения. И спро­сила, с суро­вой настой­чи­во­стью:

— Нико­гда не меня­лось? Даже немножко? А если, — вы гово­рили, — работу поте­ря­ете? Тогда уедете?

Билл взгля­нул на неё с ласко­вым удив­ле­нием.

— Это ведь не так важно. Где-нибудь найдется другое…

Через несколько дней в столо­вую «Соль», часа в 4, пришёл моло­дой, элегантно одетый фран­цуз (такие сюда не заха­жи­вают). Окинув взгля­дом пустую в этот час залу, подо­шёл к Любовь Ивановне, о чём-то гово­рив­шей с Таней, и вежливо спро­сил: не здесь ли бывает иностра­нец, м-р Вильям Кар… и когда? Отве­тила Таня (она сразу схва­тила восхи­щён­ный взгляд фран­цуза):

— О да, Monsieur, он всегда у нас обедает. Но если вы хотите встре­тить его, надо прийти позд­нее. Адрес? Но мы…

В эту минуту вошли Катя и Марина, каждая со стоп­кой чистых таре­лок. Катя пере­била подругу:

— Мы не знаем адреса, Monsieur. Мы и не спра­ши­вали.

Когда фран­цуз, с любез­ными благо­дар­но­стями, откла­нялся, Катя зашеп­тала Тане: «Глупая! Зачем ты болтала? Ведь это же поли­цей­ский, — в штат­ском. Найдут у нас ганг­стера этого — непри­ят­но­стей не оберёшься. Ну, да теперь уж ничего. Может, и лучше, сразу осво­бо­димся от него. Нам только в стороне… клиент и клиент».

Любовь Ивановна ничего этого не слышала. Но Марина слышала.

В седь­мом часу, едва стала прибы­вать ранняя публика, Марина неза­метно выскольз­нула на улицу. В тёмнень­ком платьице с горо­ши­нами, в синем берете, она каза­лась совсем девоч­кой. Но лицо было не по-ребя­че­ски серьёзно. Она тоже не знала, в какой мебли­рашке живёт Билл: но знала, что на пути к ним он прохо­дит через сквер на ближ­ней площади. Сквер гадкий, пыль­ный, толка­лись кучки всякого народа в этот темне­ю­щий час (август!). Марина села на гряз­ную скамейку. Будет ждать здесь, — всё равно, сколько времени, час, два, — только бы не пропу­стить!

«Boulevard Saint Germain». Худож­ник Констан­тин Клуге, 1930-е годы

В серых сумер­ках, прон­зён­ных кое-где жёлтыми точками огней, пока­за­лась знако­мая фигура. Узнал тотчас: «М-llе Марина! Что вы тут дела­ете?»

— Я для вас, — сказала она сухо. — Чтобы вы к нам не шли.

— Почему? — удивился он и сел рядом на скамейку.

— У нас был… Катя гово­рит — поли­цей­ский, en civil (фр. в штат­ском. — Прим.). Спра­ши­вал вас, Таня сказала, что вы будете в 8. Катя сначала её бранила, — непри­ят­ность выйдет для ресто­рана, а потом гово­рит — ничего, и лучше, если его арестуют.

— Меня арестуют? — с инте­ре­сом спро­сил Билл.

— Да, но я не хочу. Значит, не идите к нам.

— Хорошо. А почему вы не хотите? Что хотите, чтоб я сделал?

— Чтоб вы лучше убежали. Катя думает — вы ганг­стер, я не знаю, но если вообще что-нибудь, — и арест, — я не хочу. Пусть и ганг­стер — всё равно не хочу.

С улыб­кой в голосе, — лица его Марина не разли­чала, — Билл сказал:

— Ганг­стер? Хорошо, Марина, я всё сделаю, но вы мне скажите сначала: почему вы так… ни за что не хотите, чтоб со мной случи­лось… дурное, по-вашему?

— Я вас жалею, — твердо прого­во­рила Марина. — Только по-фран­цуз­ски «je vous plaindre» — не совсем то: по-русски тут не обидно, иное совсем. Вы не пони­ма­ете…

— Я пойму, если скажете, за что жале­ете. Что я бедный? Что меня в тюрьму поса­дят?

— Ах, нет! Нет — вскрик­нула Марина. — Нельзя спра­ши­вать, «за что» жале­ется! За всё вместе и ни за что. За то, что вы вот это гово­рите, вот так смеё­тесь, за то, что у вас этот шрам… За то, что вы — вы!

Он взял её малень­кие жёст­кие ручки и крепко их стис­нул.

— Марина, а если я ганг­стер и без вас не согла­сен бежать, убежите вы со мною? Или, постойте, другое: если я просто рабо­чий, поте­ряв­ший здесь зара­бо­ток, уедете со мною? Выйдете за меня? Скажите… только правду!

— Я всегда говорю правду. Если первое, т.е. ганг­стер, или вроде, — да. Если второе — тоже да. Я всё сделаю, чтоб с вами не было, чего не хочу.

Он быстро поднялся, не выпус­кая её рук.

— Марина, я вам верю. Я тоже правду люблю. Ради неё… вы простите мне одну малень­кую неправду? Нет, не ложь, нет… Вы потом узна­ете. Скоро. Теперь идите домой.

Он ещё раз сжал её руки, повер­нулся и скоро исчез за чахлыми тёмными дере­вьями.

Прошла целая неделя. Амери­ка­нец как в воду канул. Но Таня всё-таки испу­га­лась, когда в пустую столо­вую, днём, вошел знако­мый элегант­ный фран­цуз, и подал ей карточку, прося свида­ния с Madame Neviow. Если б Катя… но Кати как раз сего­дня не было! Впро­чем, испуг Тани сменился удив­ле­нием, когда она взгля­нула на карточку: там стояло имя G. Tinet очень извест­ного париж­ского журна­ли­ста.

Реклама русского ресто­рана «Эрми­таж» в Париже. 1920–1930-е годы

Удиви­лась и Любовь Ивановна. Гостя попро­сила в «бюро» — так назы­ва­лась крошеч­ная задняя комнатка с окном на двор. Отре­ко­мен­до­вав­шись, любез­ный гость начал:

— Я к вам послом от ближай­шего моего друга. Его семья не нахо­дится в Европе, но он с ними уже снёсся. Он просит руки вашей дочери. Посе­щая ежедневно ваш госте­при­им­ный дом…

— Что? Кто? — прервала ошелом­лён­ная Любовь Ивановна, глядя во все глаза на улыба­ю­ще­гося фран­цуза.

— Он пред­ви­дел, что тут пона­до­бятся неко­то­рые объяс­не­ния, — продол­жал гость. — М-р Карнеди (я его знаю много лет, мы вместе путе­ше­ство­вали) — сын очень извест­ного амери­кан­ского финан­си­ста. Такие счаст­ливцы фортуны часто склонны ко всевоз­мож­ным фанта­зиям. В послед­ние годы у него явилась стран­ная идея, что ни одна женщина не способна заин­те­ре­со­ваться им самим, помимо инте­реса к его… поло­же­нию. Было тут, веро­ятно, и какое-нибудь разо­ча­ро­ва­ние сердеч­ное… На леопар­до­вой охоте полу­чил шрам, кото­рый ничуть его не безоб­ра­зит, по-моему, — но он такой упря­мый чудак! Отсюда его фанта­зия «путе­ше­ствия по душам», как он выра­зился. Изме­нив, конечно, свой аспект… гм… и поло­же­ние. Я сам ничего долго не знал. Поня­тия не имел, где он произ­во­дит свои опыты…

— Опыты! — возму­ти­лась Любовь Ивановна. — Мы не для того рабо­таем, чтобы пере­оде­тые люди здесь опыты произ­во­дили…

— Простите, — улыб­нулся фран­цуз. — Ведь это ж невин­ней­шая, роман­ти­че­ская фанта­зия. L’essentiel (фр. глав­ное. — Прим.) — что прекрас­ный чело­век полю­бил вашу дочь, она дала ему согла­сие…

Любовь Ивановна поспешно встала и крик­нула, отво­рив дверь: «Марина! Поди сюда!» M-er Tinet почему-то думал, что войдёт эта краса­вица, что она-то и есть Марина. Но вошла круг­ло­ли­цая, черно­бро­вая девочка в белом перед­нике.

— Марина… Ты дала согла­сие… м-ру Карнеди? Отве­чай!

Марина, блед­ная, пере­вела глаза с гостя на мать. Выго­во­рила: «Да» и опусти­лась на табу­ретку. Гость заго­во­рил, сызнова начав свои длин­ные объяс­не­ния, восхва­ляя инте­рес­ного друга, м-ра Карнеди. Марина долго слушала, не пони­мая. «Он прие­дет сам вече­ром, — закон­чил фран­цуз, — и тогда…».

— Нет! Нет! — неожи­данно вскрик­нула Марина, закрыла лицо руками и запла­кала. — Я не хочу! Я думала… Я не думала… Нет, нет! Вон!

«Две девочки». Худож­ник Борис Григо­рьев, 1923 год

Mr. Tinet расте­рялся. Он ничего не пони­мал. Вбежав­шая на крики Таня (она стояла у двери и слышала всю исто­рию) не пони­мала эту «дурочку»: Таня и поза­ви­до­вать не успела, а она кричит «не хочу».

Что-то пони­мала, о чём-то дога­да­лась одна Любовь Ивановна. Обняла плачу­щую Марину, тихонько успо­ка­и­вая, а гостю шепнула: Pardon M-er c’est… nitchevo! (фр. «Простите, мсье, это… ничего!» — Прим.) Пере­дайте вашему другу — я его жду вече­ром. Мы пого­во­рим. Ничего!

Mr. Tinet раскла­нялся, особенно любезно улыб­нулся Тане и вышел, — в неко­то­ром, однако, недо­уме­нии. Фанта­сти­че­ские причуды этого доброго Билля забавны, хотя понятны мало; но совсем уж непо­нятна влюб­лён­ная «petite russe» (фр. малень­кая русская. — Прим.), кото­рая рыдает, узнав, что жених — сын богача, и кричит «не хочу». Да и мамаша, спокойно это прини­ма­ю­щая, со своим «ничего». Зага­доч­ные азиато-славян­ские души!

Nitchevo. Quel sens donne-t-elles а се mot sinister — «nitchevo» (фр. «Ничего. Какой смысл она всё-таки вкла­ды­вает в это злове­щее слово — „ничего“». — Прим.).

Зина­ида Гиппиус



Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала CHUZHBINA.

Читайте также на нашем сайте ещё один инте­рес­ный рассказ Зина­иды Гиппиус «Японочка».

Поделиться